Текст книги "Белокурый. Король холмов (СИ)"
Автор книги: Илона Якимова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 44 страниц)
62
Шотландия, Эдинбург, декабрь 1531
Генрих Тюдор с глубоким удовлетворением прочел предложение Белокурого свергнуть Джеймса Пятого с престола Шотландии… и то, что для одного он был король и родич, а для другого племянник, уже не имело ровным счетом никакого значения. Но когда в декабре тысяча пятьсот тридцать первого они почти сговорились о цене за обещанную Босуэллом военную поддержку, Патрик снова не по своей воле оказался в Эдинбургском замке.
– Сир, денег больше нет, – было первое, что он сказал ошеломленному такой наглостью королю. – Прошу прощения, я еще недостаточно ограбил вашего английского дядюшку.
– По-моему, ты еще с того раза не в себе, – с уважением произнес Джеймс Стюарт, глядя в это ангельское лицо. – Ступай-ка, посиди покамест, а я подумаю, что с тобой делать.
Между собой, не на публике, они теперь говорили в том легком тоне, который дает людям любовная близость или причиненное друг другу зло.
– Только дядю мне больше не присылайте, кузен Джейми, – попросил Босуэлл, сверкнув на короля бесовскими очами, – лорд Болтон сильно храпит!
В прежнюю камеру он уже вошел, как домой, и расположился в ней с комфортом. Как сильно отличалось первое заключение от второго, и он сам, второй – от первого! Посмеиваясь, Белокурый валялся на шаткой кровати, посвистывал, смотрел в потолок, ждал освобождения. Видения остались в прошлом, и дьявол не являлся ему. И то верно – одного раза более чем достаточно. Наверное, какая-то часть души умерла, но, пожалуй, это была и ненужная ему часть души. Для внутреннего спокойствия, оказывается, необходимо и достаточно было всего лишь совершить наконец то, в чем его обвиняли ранее. Те, кто свидетельствовал против него теперь, если живы еще, умрут медленно и мучительно, едва перед Босуэллом распахнутся двери тюрьмы. И никто никогда более не посмеет встать у него на пути. Аминь!
Джеймс, надо сказать, ничему зазорному не поверил и, несмотря на ропот лордов, кузена не казнил. Мужчины в Патрика не столько влюблялись, сколько подпадали под это могучее обаяние красоты и силы, почти ощутимое телесное тепло, всякую тварь влекущее к Белокурому. Как выразился восхищенный Гордон Хантли, не всякому выпадет честь за три года быть дважды обвиненным и дважды оправданным в государственной измене. Едва освобожденный из темницы, Патрик тайком удрал к южному соседу – пока кинсмены усиленно делали вид, что лэрд объезжает свои обширные владения – и явился к тюдоровскому двору, отчасти, чтобы дать Джеймсу от себя отдохнуть, отчасти от любопытства, и вполовину – оттого, что теперь сюда его влек инстинкт предательства, наслаждение острое, сравнимое разве с прелюбодеянием.
Англия, Лондон, лето 1532
Двор Генриха ошеломил его. Балы, охоты, празднества, итальянские музыканты, французские моды, немецкие художники, английское озорство. И непременно во главе всякой затеи – Его Величество самолично, Генрих Английский, принц, которому мало было быть просто Высочеством. Джеймс Пятый был похож на своего дядюшку и мастью, и склонностью к галантным приключениям, но до дядюшки ему было куда как далеко.
Большой Гарри нравился Белокурому, несмотря на то, что внешне воплощал собой самый нелюбимый графом тип сассенахской внешности. Высоченный, могучий, рыжий бык, выделявшийся в любой толпе благодаря росту, что делало особенно смешным манеру короля, принимая участие в маскараде, притворяться неузнаваемым. Первый боец на ристалище, первый танцор в зале. И первый мужчина среди своих придворных дам, понятное дело. И он был умен и тонок в политике, как сам сатана, он был одновременно чувствителен и безжалостен – как все это было знакомо Патрику по его собственному государю! – а личную выгоду и интересы короны ценил много сильней всех прочих, иногда вполне человеческих чувств. Сорокалетний Генрих Тюдор был восхитителен – и очень опасен.
Со своей стороны, Генрих был немало позабавлен тем, что отпетый приграничный рейдер и дважды государственный изменник Белокурый Босуэлл оказался и впрямь исключительно красивым двадцатилетним юношей, которому, казалось, пристало брать в руки лютню куда чаще, нежели меч. Первый же турнир, на котором копьем шотландца был внезапно выбит из седла тяжелый Саффолк, разубедил в этом короля. Первая же тайная встреча за закрытыми дверями, тягучий полуночный разговор научили не столько доверять своему молодому союзнику, сколько относиться к нему со вниманием. Поневоле Генрих проникся к Патрику симпатией, обнаружив в Босуэлле и схожие вкусы, и схожее воспитание – один вырос почти что в монастыре, другого готовили к епископскому престолу Кентерберри. Правда, куда больше возвышенных теологических диспутов на теперешний момент короля занимали темы вполне земные: сослав в глушь «вдовствующую принцессу Уэльскую», Генрих с помощью лучших богословов и законоведов пытался опровергнуть ради темных глаз и амбиций иной леди свой собственный многолетний брак. А Босуэлл был в разговоре гибок, как ореховая лоза, уклончив, как легкая лодка, лжив, как король холмов, и обольстителен, словно женщина.
– Итак, граф, что вы можете мне предложить?
Белокурый очаровательно улыбнулся:
– Все, что будет угодно Вашему величеству, начиная от моего меча и заканчивая моей жизнью.
– На кой-черт мне ваша жизнь? – удивился Генрих Тюдор. – Я не дама, чтобы требовать подобных подношений. Скажите, что вы можете, а жизнь оставьте пока при себе.
Он мог все – или он так говорил, но деньги брал так, словно мог вдвое больше. Это подкупало.
– Томас, – сказал король Англии Кромвелю, когда за Босуэллом затворилась дверь кабинета Его величества, – подумай, чем нам может быть полезен этот шотландский подонок…
Это было лето равно веселое и беззаботное в его жизни, ибо он наблюдал один из лучших спектаклей на сцене жизни. Анна Болейн, с ее лицом капризной кошки и грацией болотной гадюки, уже и в мыслях, и на деле составляла собственный двор, при том, что законная королева продолжала здравствовать в изгнании, вызывая у всех честных католиков глубокое сочувствие.
– А вы, мой белокурый друг, – спросила мистрис Болейн у Хепберна, – какую рыбку в мутной воде здесь ловите вы?
– Любуюсь вами, леди, – отвечал он в тон насмешнице, – а также продаю дяде племянника.
Босуэлл с полным бесстыдством озвучивал свои намерения – тем более, что его история уже обошла все сочувствующие придворные уши, и некому было сомневаться в искренности его намерений. А в чем еще можно обвинить человека, когда он сам во всеуслышанье сознается в своей двуличности? Мужчины относились к северянину настороженно, предпочитая не связываться, дабы не нарваться на свару, ибо Хепберн быстро обозначал границы взаимодействия, но женщины не могли остаться равнодушными. Придворные дамы разве что не скандалили публично за благосклонность красивого шотландца, Патрик едва отбился от Гольбейна-Младшего, желавшего живописать его на холсте, яко Париса. Хепберн отвечал, смеясь, что Троянская война окончена.
– Правду ли говорят, что вы королевской крови? – продолжала допытываться мистрис Болейн.
– Отчасти, леди, – отвечал он, – я и впрямь по женской линии – потомок Плантегенетов через Джона Гонта.
– И королевских Стюартов, – добавила она как бы про себя. – Добрая порода, Патрик Хепберн. А не выдать ли вас в Лондоне замуж, прелесть моя?
Тот, кого она столь вольно перекрестила в женский род, смотрел на нее с глубокой иронией, возвышаясь над дамой больше, чем на голову. Вот же дерзкая стерва!
– Отчего бы нет, – согласился с готовностью, – на другой день после вашей свадьбы, моя прекрасная леди!
Узкое лицо Анны пошло пятнами. Ходили слухи, что она наконец уступила королю – невенчанной, и на сроки, в которые Генрих набьет ей брюхо, при дворе заключались пари, так что вопрос брака для нее был весьма болезненным. Но более Патрика Хепберна она не задирала.
63
– Вы напрасно так грубо срезали Анну, милорд, – раздался тихий голосок откуда-то у Босуэлла из-под локтя. – Спору нет, она в своей бесцеремонности переходит порой все границы, но и мстить умеет, как никто…
С Джейн Сеймур, которой прочили место фрейлины при новой королеве, у Хепберна за эти два месяца сложилась самая платоническая дружба. Она не представляла для него интереса – хрупкая, бесцветная, с косенькими глазами домашнего кролика – но была неглупа, и поболтать с ней было приятно, тем паче, что Джейн была сама не своя до последних слухов и новостей и вечно имела их в рукаве целую дюжину. Джейн, напротив, тайно восхищалась северянином, но предусмотрительно не позволяла себе увлечься – граф Босуэлл был уж слишком, вызывающе, неприлично красив, если вы понимаете, о чем я, а на манеры таких мужчин Джейн насмотрелась на примере своих братьев, вольных уилтширских дворян. Старший, остепенясь, женился, а младший, высокий, темный, с фамильной рыжеватой бородкой и лукавейшими глазами, был несносен даже в кругу семьи. Двадцатичетырехлетний Томас Сеймур, лоботряс и бабник, стал для Белокурого самой подходящей компанией на все время пребывания в Англии. Они вместе охотились, выпивали, затевали бесчисленные интрижки, и Том, болтливый почти как Хантли, делился с Белокурым самыми сокровенными мечтами. Самая сокровенная из сокровенных у него была всего одна – подняться в королевстве повыше, неважно, каким способом. Вторым по списку стояло – прибыльно выдать замуж сестру.
С этим намерением он и приступил к Босуэллу, ссылаясь на то, что Джейн к нему благоволит.
– Прости, друг мой, – отвечал Хепберн, – твоя сестра – воистину достойнейшая леди, однако я не имею намерения жениться на ней. Да и не смог бы – я помолвлен.
Так он отвечал на всякое неуместное предложение.
– Зачем же ты разбил бедной девочке сердце? – вознегодовал Томас. – Или ты полагаешь, что у нее нет защитников⁈
– Я⁈ – удивился Босуэлл. – Уж не тем ли, что мы с ней вдвоем втихомолку высмеивали нескладную фигуру мистрис Болейн? А ну-ка, призови ее сюда и пусть говорит при мне!
– Но женская стыдливость…
– Женской стыдливостью, Том, меня не проймешь.
– А если, – спросил Сеймур, наклоняясь к шотландцу близко-близко, – я принесу жалобу королю на то, что ты ее обесчестил? Куда пойдет тогда твоя лживая помолвка? Коту под хвост?
Босуэлл присвистнул и улыбнулся:
– Что ж, если ты готов в нашей дружбе зайти так далеко… тогда я тоже принесу жалобу королю и потребую освидетельствования дамы. И когда она окажется невинной, как в день собственного появления на свет, куда пойдет и ее репутация, и твоя, Том? Тому же английскому коту под хвост?
– Да ты, оказывается, редкая скотина, – с уважением произнес Сеймур.
– Племенная, – подтвердил Босуэлл.
Он уже убедился, что слава благородного человека приносит одни неприятности.
Том дулся ровно две минуты, потом сказал:
– А ты ведь прав, у нее в самом деле на редкость нескладная фигура… эх, и почему король выбрал эту чернявую галку вместо, к примеру, нашей розы Джейн!
– Перчика захотелось, – предположил Хепберн, – а нарвался на старую перечницу. Говорят, она от души пошалила еще при французском дворе, а до сих пор корчит из себя девственницу.
Вольготно расположившись в проеме окна в галерее Уайтхолла, граф Босуэлл и Том Сеймур еще лениво обсуждали стати придворных дам, когда рядом вдруг раздался недоуменный возглас:
– Вы⁈ Боже мой… что вы тут делаете?
– Леди? – удивленно переспросил Белокурый.
Молодая красивая дама стояла перед ним с таким выражением лица, словно увидела привидение:
– Так, значит, вас все-таки не повесили⁈
– Пока нет! – рассмеялся граф.
– Я чего-то не знаю? – заинтересовался Сеймур. – Вы, оказывается, знакомы?
И тут Белокурого осенило: светлые локоны, пронзительный визг, адски капризный характер – то была кузина Вестморленда, та самая, за переглядку с которой он получил от Невилла по лицу, та самая, которая устроила скандал, настаивая, что не желает получить висельника, как подарок к свадьбе – и тем самым, вместе Эллиотом, спасла ему жизнь.
– Не имел чести быть представленным леди…
Но дама уже рассмотрела брошь на плече Белокурого – серебряную бляху с головой лошади и фамильным «Keep tryst», и ухватилась за рукав Сеймура в лихорадочном возбуждении:
– Том, кто это? Отвечай сейчас же! Кто это⁈
– Граф Босуэлл, наш шотландский друг…. э-э-э, мой и короля, – отвечал Том с недоумением, – кровь Христова, Мэри-Энн, почему ты считала его повешенным?
Но эти двое уже обращали мало внимания на третьего.
– Мэри-Энн? – переспросил граф и добавил галантно. – Одна из самых красивых невест, каких я видел в жизни…
Она улыбнулась:
– Уже не невеста. Мэри-Энн Хоуп, леди Хоуп из Грейриверсайда, в Уилтшире, раз уж Томас не желает меня знакомить с вами.
– Леди Хоуп! – он поцеловал протянутую руку, отметив, что она задержалась возле его губ явно дольше, чем положено по правилам хорошего тона. – Весьма польщен!
– О боже, граф, вы ведь были моим самым сильным предсвадебным соблазном… такой непокорный, дерзкий, мятежный… теперь уже можно сознаться – вы даже снились мне несколько ночей подряд.
– И в брачную ночь тоже? – улыбаясь, уточнил Белокурый.
У дамы хватило совести залиться румянцем:
– Как вам не стыдно, негодник… а вы, оказывается, еще красивей, чем я вас запомнила!
– Вы смущаете меня, леди. Уж если я показался вам красивым тогда, в крови, грязи и с отметинами от тумаков вашего кузена на лице…
– Оу! – сказал Том. – Какие вы пылкие, друзья мои! Белокурый, я могу на тебя положиться? Ты не покусишься на честь моей соседки?
– Прямо здесь, в коридоре? – возмутился граф. – Нет, конечно.
– Тогда я вас оставлю, похоже, вам есть, что вспомнить, – и, хохоча, Томас растворился в конце галереи.
– Разнесет теперь по всему Уайтхоллу, сплетник, – усмехнулся Патрик.
– О нет! – отвечала леди Хоуп. – Иначе я кое-что порасскажу про соседа тоже, и король ему уши надерет… Не чаяла увидеть вас в живых. Как все-таки вас зовут, загадочный и волнующий разбойник?
– Патрик Хепберн, – улыбаясь, представился Белокурый. – Граф Босуэлл, лэрд Лиддесдейл. Надеюсь, ваш брак в самом деле стал счастливым, леди, в воздаяние за ваше доброе сердце.
– Вы как в воду глядели, граф… хотя мой супруг крайне плох здоровьем, и лекари обещают ему не больше года жизни, – леди взгрустнула, но потом со значением посмотрела на собеседника. – Единственное его желание, которое я, к моей глубокой печали, пока не смогла выполнить – это иметь сына…
– Что-то подсказывает мне – у вас будет сын, – крайне серьезно сообщил Белокурый.
– Вы думаете? Вашими бы устами, граф…
– О, уста тут не при чем совершенно… я шотландец, мы чуем такие вещи. И, полагаю, леди, что все тайные, заветные мечты рано или поздно должны исполняться. Кроме того, за мною должок… длиною в жизнь. Я могу что-нибудь сделать для вас?
Путешествуя, Патрик для собственного удобства и путаницы среди любопытствующих носил на горский манер дареный ему кузеном тартан «гордон хантли», а, стало быть, только выше пояса выглядел, как человек цивилизованный. Леди Хоуп медленно оглядела его с ног до головы, пытаясь отрешиться от мысли, что за сокровище хранит граф под тартаном… вот эти его шесть футов роста, широкие плечи, крепкая шея, подбородок с ямочкой, светлые кудри, изумительно правильные черты лица, насмешливые синие очи, прямой нос, изящная, нежная линия губ… он был так невообразимо хорош собой, что сердце Мэри-Энн пропустило удар.
Голова бешеной лошади на плечевой броши… она глядела на спорран, и у нее перехватывало дыхание. Дикий северный жеребец.
– Леди? – переспросил Белокурый с усмешкой, проследив ее взгляд.
Его голос словно снял заклятие, наложенное его же красотой. Глаза женщины потемнели, граф восхитился такой откровенностью:
– Для начала поцелуйте меня, чертов шотландский рейдер!
И когда он незамедлительно и охотно исполнил приказ, отдышавшись, она прошептала:
– И почему бы вам не обмануть ожидания Тома Сеймура? Да, пожалуйста, граф, немедленно, здесь и сейчас, сейчас же! Я грезила об этом долгих три года…
Спустя два месяца леди Хоуп отбыла в Уилтшир вместе со счастливым супругом, будучи, наконец, в тягости, а Белокурый таким образом стал родоначальником новой ветви Хоупов из Грейриверсайда.
64
Но одной случайной встречи он ждал со вниманием, ибо с этим врагом не раз сталкивался в рейдах, оберегая от него – тоже шотландца, тоже приграничника – свои поля и своих людей. Граф Ангус, его дочь от Маргариты Тюдор, его брат, дядя и их кинсмены вот уже три года обретались при английском дворе. Ангус сдал Танталлон после долгой осады, но, бежав из Шотландии, обосновался при дворе бывшего деверя, время от времени нанося болезненные удары по землям короля Джеймса. Он имел земли на севере Англии, содержание от Генриха Тюдора и твердое обещание короля способствовать его восстановлению на родине в прежних правах, и Генрих даже в самом деле неоднократно писал о том племяннику, но Джеймс и слышать не хотел ничего, даже отдаленно звучащего как «Дуглас». Этим своим положением – лживым, униженным, несвободным – граф Ангус был обязан в том числе именно ему, Белокурому. В начале августа двор пребывал в Хемптон-Корте, в те поры – любимой резиденции Генриха. В ожидании выхода короля из кабинета придворные заполняли собою Большой холл, солнце струилось меж резных дубовых балок, напоминающих ребра Ионова кита, сытого этими жертвами суетности и тщеславия; окруженный десятком ближних, граф Босуэлл повествовал придворным дамам очередную душераздирающую историю из дикого быта северных кланов, когда…
– Вот как, брехливый щенок поменял хозяина? А я-то думаю, что за голожопый горец тут светит своим хозяйством…
Дамы стушевались, переглянулись, повисла пауза. Не узнать этот голос и эту манеру было затруднительно. Патрик обернулся – и вот они, в полной красе… сам Ангус, его братец Джордж Дуглас Питтендрейк и бывший провост Эдинбурга Дуглас Килспинди Серая сталь со своей неизменной усмешечкой на тонких губах. А также ведьма Хоппар, бывшая леди-казначейша, вместе с дочерью Ангуса от старой королевы Маргариты. Все черти ада в ряд! Но Ангус помнил пылкого мальчишку и обратился к нему соответственно, а обернулся-то к графу уже бывалый рейдер, с доброй закалкой приграничного разбоя и двух лет тюремного одиночества…
– Далась же вам моя задница, дядя Ангус, – отвечал Босуэлл спокойно, чуть укоризненно. – Неужели вы испытываете к ней греховный интерес?
Молодая девушка, укрывавшаяся за широкой спиною Ангуса, залилась румянцем. Темные глаза, продолговатое породистое лицо, лишенное привлекательности даже сейчас, в юности, длинный фамильный нос, который с неизбежностью выдает в ней кровь Дугласов… Босуэлл окинул ее взором, а после молвил, обращаясь к Ангусу:
– А дочка-то как подросла, дядя!
А, затем, непосредственно к Маргарет:
– Леди, желаете познакомиться поближе?
И улыбнулся ей.
Так улыбнулся, словно не было возле девицы взбешенного отца, плотной стены кинсменов, словно никого сейчас не было, кроме них двоих, словно в уединении спальни уже совлекал с нее, трепещущей, последний покров… и по тому, как брызнули злые слезы из глаз Маргарет Дуглас, понял – ощутила, сучка, и захотела.
Том Сеймур восхищенно присвистнул. Такого представления видеть ему еще не доводилось. Арчибальд Дуглас изменился в лице, рука Питтендрейка легла на дагу за поясом, глаза Килспинди блеснули льдом.
– Ты, похотливый ублюдок! Я тебя своими руками охолощу, посмей только подойти к моей дочери ближе, чем на десять футов!
Белокурый со лживых уст своих снял, послал девушке воздушный поцелуй:
– Не слушайте его, прелесть моя, я к вашим услугам… когда пожелаете. Пошли, Том, – кивнул он Сеймуру, – драки не будет, а жаль.
Если нельзя выбить противника из круга, проще отступить, пока он совершенно невменяем от злости.
– Зачем так кричать, Арчибальд, – глядя Босуэллу вслед, очень спокойно произнесла Изабель Хоппар, – он все равно вас не слышит. Пойдемте, леди Маргарет, вам надо прийти в себя после этого безобразия.
Маргарет Дуглас вскоре вернулась к своей подруге и двоюродной сестре Марии Тюдор, всячески оберегаемая семьей от любого соприкосновения с Белокурым, двор, избегнув угрозы потницы, вернулся в Уайтхолл с приближением осени, и сам Патрик Хепберн собирался вернуться домой не позже сентября – с полным удовлетворением от праведных трудов при особе Генриха Тюдора.
– Он здесь!
Если Босуэлл не испытал сердечного тепла при встрече с кровным врагом, то об Ангусе можно было сказать тоже самое. Граф Ангус, бывший всесильный регент Шотландии, пылающее сердце Брюса в гербе, оторванный от всего самого дорогого, развенчанный из некоронованного короля долин, утруждающийся жалкими рейдами на Шотландию во главе английских войск… Бог ты мой, как низко падение, как глубока бездна!
Питтендрейк, стоя у камина, барабаня пальцами по резной доске ширмы, промолчал было, но брат слишком очевидно ждал ответа. И согласился, с легким неудовольствием:
– Да, он здесь. Так нам-то что с того?
Четыре года минуло с разгрома Дугласов, с момента сдачи Танталлона, когда беглецы отправились сперва в английский Бервик, а потом и дальше на юг. Первые месяцы именно Питтендрейк, как проклятый, метался между кабинетом английского короля и его же приграничными крепостями, искал верные слова, ведущие к примирению, диктовал Беллендену оправдательные речи для шотландского пэрства… потом сорвались переговоры, потом король Джеймс провел осуждение на измену через Парламент, потом был заключен мир с Англией… без них! Их сбросили со счетов, вычли из условий, словно никогда и не было на поле фамилии Дуглас! И никакие усилия переговорщиков, послов Генриха, никакие козни, поднимающие на бунт рейдеров Приграничья, никакие договоренности с былыми союзниками не спасли. Питтендрейк хмурился. Блестящий щеголь поизносился на чужбине, в полноте его больше не было прежнего сытого, уверенного здоровья, напротив – первая седая прядь серела у виска. Думал он сейчас, насколько уверенней было бы их положение в Англии, если бы брату хватило осмотрительности и до сей поры оставаться мужем Маргариты Тюдор… Да что в Англии, и самой Шотландии не было б тогда нужды покидать, независимо дерзости Хепбернов. Но хмурился не один Питтендрейк, жизнь зависимая и стесненная не улучшила характера и старшего брата, Ангус вспылил:
– То есть как – что? Ты видел, как он смотрел на Марго⁈
– Видел, да, – Питтендрейк поморщился. – Подонок.
– Далеко не уйдет… мало ли в Саутуорке клоак, чтоб заманить молодого дурака.
Дуглас Килспинди только протянул руку, а супруга уже вложила в нее бокал с теплым питьем:
– Позволь напомнить тебе, – сказал Серая сталь племяннику после нескольких глотков, голос его звучал глухо от грудной болезни, – что ты вновь ставишь под угрозу наше положение, ведомый слепой враждой. Однажды эта манера уже оказала тебе – и нам – плохую услугу.
– Положение, вот как? Если ты считаешь нынешнюю нашу жизнь «положением»…
– Уж какая есть. Думаешь, ты так необходим Генриху, Арчибальд? Ты уже изгнан из Шотландии, тогда как Босуэлл, если письма не врут – один из самых приближенных людей к Стюарту, в его руках – половина Границы, несмотря на два заключения… он, стервец, ловок. И именно он сейчас нужен Генриху. Конечно, первый советник Тюдора по делам шотландским теперь ты, но Босуэлл может предложить больше. Тебе не удастся убрать его открыто, не повредив тем самым отношениям с королем.
– Открыто – допустим. Но почему непременно открыто? Изабелла, не найдется ли у вас верного средства?
– Бог ты мой, Арчибальд, зачем? – леди подняла глаза от вышивки напрестольного покрова. – Я напишу сыну.
Прежде лорда Килспинди Изабелла Хоппар побывала замужем за королевским мануфактурщиком Робертом Мобреем, и молодой Эндрю Мобрей, продолжавший дело покойного отца в Лейте, собственно, приходился ей не сыном, а пасынком, но родной матери не помнил и отношения с мачехой сохранил самые добрые.
– К моменту, когда граф Босуэлл вернется в Эдинбург, а то и раньше, король Джеймс будет осведомлен, где именно наш добрый друг провел лето. Ведь Босуэлл наверняка объявился в Лондоне без позволения сюзерена, оттого и свита его малочисленна, и носит он цвета своего кузена Хантли.
Ангус помолчал, кивнул, Питтендрейк кликнул слугу, велел прибавить свечей, эля, нести обед. Пока йомены выполнят весь церемониал в трапезной, у четверых, сильных своей волей и своей ненавистью, есть около получаса на беседу. Четверо отправились в изгнание – пожизненно, но там, на родине, оставалась пятая.
– Что пишет Дженет?
Свою сестру Элизабет Хей граф Ангус по заслугам считал безмозглой курицей, но вот Дженет, зеленоглазая Дженет Лайон… благодаря вдовой леди Глэмис братья Дуглас и в Англии были вполне в курсе событий при дворе Джеймса Стюарта.
– У Дженет сейчас довольно хлопот не только из-за нас, но из-за Скипнесса. Едва она вышла за него замуж, как король решил устрашить горцев. Аргайл пошел под опалу первым, Ковдор принес повинную, будучи ни в чем невиновен…
– В точности как Босуэлл, – заметил Питтендрейк.
Ангус поморщился:
– Да не поминай ты его, Христа ради, Джордж, до сей поры тошно. Изабелла, отпишите Джен, чтоб впредь была осторожнее. Драмланриг передавал, король живьем готов съесть любого, кто верен нашему дому. Если так пойдет дело, ее не защитит даже Скипнесс. Он круто повел дело, мой бывший пасынок.
– Желал бы я большей жалостливости каменному сердцу короля, даже не ради нас самих, – отозвался Серая сталь. – Не делай глупостей, Арчибальд. Марго в полной безопасности, а иного повода для ссоры я сейчас не вижу. В сентябре ты ведь сам заявишься к нему домой, не так ли? Король дал добро?
– Король дал добро, – кивнул Ангус, – выходим из Бервика.
Огромный рейд под тысячу численностью готовился осенью выйти под командованием графа Ангуса из Нортумберленда в Ист-Лотиан.
– Ну? – слабый, светлый взгляд, который вполне объяснял данное Килспинди королем Джеймсом прозвище, холодяще коснулся обоих братьев. – Тогда в чем дело, ребятки? Утопить в крови, в собственной его постели, в родовом гнезде… что может быть слаще для Дугласа?
Опершись на руку жены, Килспинди тяжело встал из кресла, покинул комнату.
Но терпение никогда не входило в число добродетелей графа Ангуса.
От века Темза несет свои воды к Северному морю, несет она, помимо вод, и все, что желательно утопить навечно, скрыть навсегда.
– Не ходили бы, ваша милость, вдоль реки… сыро, да и неблагополучно об этот час.
Его милость не оглянулся, бросил через плечо:
– Брюзжишь, как старая баба, Йан.
Спешившись, быстрой, легкой походкой направился вниз от Стрэнда, проулком через дворы Тэмпла, туда, где в зелени неслись крики прачек, где лодки упругими боками бились о пристань на мелкой волне. Его милость под вечер желал в Саутуорк, пренебрегаяобходным путем по мосту Блэкфрайерс. Горец прибавил шагу, устремляясь за ним вслед, махнув рукой кинсменам, и вовремя – сразу за Иннами, из тени близ трактира скользнули трое, и МакГиллан успел снять того, кто зашел Босуэллу в незащищенную спину, а Тернбулл, человек-гора, приложил следующего в хлипкий забор заведения. Схватка была грубая и короткая, оставившая на поле боя первого из нападавших, которого заколол сам граф. Шотландцы прожили при дворе Тюдора два месяца в полной безмятежности, хотя МакГиллан брал на заметку любого незнакомца, кто подходил к графу ближе, чем следует – и все было спокойно, но вот, стоило лишь вернуться с севера Ангусу… Его милость утер взмокший лоб манжетой сорочки, светлая прядь налипла над бровью, отвел ее от глаз раздраженно:
– Сукины дети…
Йан МакГиллан возмущенно сопел. Граф уперся сапогом в плечо парня, перевернул мертвеца – так и есть, даже нашивку дублета не спороли, тщеславная наглость прежних королей долин, вот оно, пылающее сердце в эмблеме.
– Ваша милость, куда девать-то?
– В воду. Пожалуй, нам пора домой.
Хэмиш Тернбулл по прозвищу «Молот» отволок тело вниз, к берегу, вдвоем с МакГилланом они отправили бедолагу в последний путь.
– Оно верно, ваша милость, нечего шляться в этаких клоаках ближе к ночи…
– Домой в Шотландию, Йан.
Представление королю напоследок в личных комнатах Его величества… что за манера у высших мира сего трепать его по плечу, как мальчишку? У леди Анны такое лицо, словно ее вот-вот вывернет, уж не тяжела ли на самом деле? – а затем уже настоящий, действительный разговор по делу. Томас Кромвель говорил долго и нудно, граф тем временем лениво изучал подробности меблировки его кабинета – резьба по мореному дубу, и впрямь, недурная – затем, столь же отвлеченно, подробности костюма собеседника. Когда же ему надоело пересчитывать звенья широкой нагрудной цепи, переливающейся блеском эмали поверх мантии, почти наверняка – дар короля за какую-нибудь особенную государственную подлость, с полуслова включился в беседу:
– Прошу прощения, сэр, но я не подписываю никаких бумаг.
Кромвель поднял на Босуэлла маленькие темные глазки, безгубый рот его – широкая и тонкая черта на белом булыжнике лица – сложился в усмешку:
– Как же прикажете тогда верить вам, граф, если вы не желаете закрепить свою службу Его величеству пактом о лояльности? Ведь одного короля вы уже предали…
– Можете не верить, – разрешил Патрик Хепберн. – Вполне достаточно платить.
Кромвель возвел очи горе, потом посмотрел на дерзкого северянина:
– За что же вам, в таком случае, платить?
– За возможность, – бессовестно отвечал тот. – За открытую рану в подбрюшье Шотландии, через которую вы всегда сможете пустить соседу кровь. За мою готовность отворить вам границу в случае необходимости. За то, что в непосредственной близости к Джеймсу Стюарту – а кузен Джейми питает ко мне трудно объяснимую привязанность – у вас каждую минуту будет человек, готовый нанести удар в спину… и разве это не стоит нескольких жалких сотен фунтов?
Томас Кромвель промычал нечто невразумительное. Шотландец, скотина, был прав, но сразу соглашаться не хотелось.
– Теперь о пакте, – развивал свою мысль племянник епископа Брихина. – Не то, чтобы я ценил свою подпись на вес золота, но… я ценю ее гораздо дороже. Чтобы долго служить Его величеству Генриху, я должен жить долго. Сейчас наш король раздражен на племянника, но если наступит день, когда он вдруг испытает к Джеймсу сердечную приязнь, скажем, выдаст за него замуж леди Марию, и оба королевства объединятся в дружбе и согласии, что тогда? На руках у Джеймса окажется подписанный мною пакт, в качестве предсвадебного подарка от дяди, а я, знаете ли, уже проводил время в тюрьме в ожидании казни… удовольствие так себе, желаю вам, сэр, никогда не испытать оного. Скажу больше, мне нужна не только долгая жизнь на родине, чтоб верней служить Его величеству, но и добрая слава в глазах шотландского короля. А потому предупредите ваших псов, особливо графа Ангуса – на моем куске границы им пощады не будет… кроме тех, касательно коих придет отдельный приказ Его величества короля Генриха.
