Текст книги "Белокурый. Король холмов (СИ)"

Автор книги: Илона Якимова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 44 страниц)

37

Англия, Вестморленд, Рэби-Касл, осень 1528

Еще полдня медленного, изматывающего, мучительного пути, особенно с учетом того, что пленных шотландцев, конечно, никто не намеревался кормить, лечить, отпускать по нужде. Раскачивающаяся на ухабах телега, смрад крови и нечистот, мелкий противный дождь, и дрожь – во всем теле, которую не унять, потому что октябрь выдался не из теплых. Патрик оставался в сознании, когда англичане достигли Рэби-касла – старого гнезда Невиллов, слишком старого, чтобы быть дружелюбным к пришельцам с севера. Место, куда как знаменитое, когда-то здесь родилась «Роза Рэби», Сесили, мать Эдуарда IV Йорка, несчастного Джорджа Кларенса, отважного и зловещего Ричарда Глостера…подводы прогрохотали в «ворота Невиллов», укрепленные не хуже, чем иные замки Шотландии, затем через широкий двор. Надо же, тоскливо подумалось Белокурому, за эти несколько месяцев в Хермитейдж порой прибывали пленные – таким вот образом тоже, связанные, тушами наваленные в телегу, но Босуэллу в голову не приходило, что однажды и ему придется смотреть на мир изнутри телеги, а не снаружи нее. Превратности судьбы приграничного рейдера. Привычная боль в связанных ногах обострилась и потом резко исчезла, кровь потекла в перетянутые щиколотки, и захотелось вопить уже отновой боли, куда более яркой. Получив очередной тычок древком пики под ребра, Белокурый сел, озираясь, морщась, разминая ступни по-прежнему связанными руками. То, что он увидел, ему совсем не понравилось – стены десятифутовой толщины, башен не меньше десятка и старинный приземистый донжон на южной стороне. Он был готов люто торговаться за свою жизнь, но при виде этого угрюмого серого песчаника первый раз его посетила мысль, что граф Вестморленд может и не польститься на деньги.

– Смотри-смотри, – дружелюбно сказал ему Роджер Невилл, спешиваясь, походя заезжая в лицо кулаком самому молодому из Бинстонов. – Потому что, парень, это последнее, что ты увидишь в жизни.

А затем ухватил за шкирку пробегавшего мимо молодого слугу:

– Эй, ты! А ну, живо давай к его милости да скажи, что тут есть шотландский птенчик, желающий петь лично для него!

И засмеялся. Нехорошо так, гаденько засмеялся.

Ральфу Невиллу, четвертому графу Вестморленду, барону Рэби из Рэби-Касл, было в ту пору чуть за тридцать – мужчина в самом соку, тот жирный тип рыжих, кабаньего облика англичан, который Белокурому был особенно омерзителен. Толстая шея, густая щетина на сытых щеках, небольшие и глубоко посаженные, однако весьма проницательные глазки. Граф только что, за несколько минут до прибытия одного отряда, вернулся с другим из дозора на север – никого не поймал, ничего не поджег, и оттого был слегка не в духе. Даже оленя завалить ему не случилось – вот бывают такие дни, когда дичь, и та считает тебя за дурака и обходит стороной.

– Что там у тебя, Роджер? – брезгливо спросил Вестморленд. – Во имя Пяти ран Христовых, какого дьявола ты приволок в Рэби это отребье? Почему нельзя было вздернуть, где взял?

– Рассудил, что вам будет приятней это сделать самому, – отвечал Роджер Невилл, ничуть не удивясь теплому приему. – Да вдобавок главарь их готов назначить выкуп за себя и остальных…

– Чем? – скептически возразил хозяин. – Шкурами овец, украденными у нас в минувшем месяце? Ладно, Роджер, волоки его в холл, там разберемся… я жрать хочу так, что готов закусить даже этими немытыми сволочами.

– Я несколько испорчу вам аппетит своим предложением, милорд, однако сумма будет такой, что вы об этом не пожалеете, – раздался мягкий голос с чистым английским выговором.

– Заткни ему пасть, Роджер, – устало бросил Верстморленд через плечо, направляясь вглубь двора, в большой холл Рэби.

Разница между замком Рэби и, скажем, Караульней Лиддела была весьма существенна – между старинным, богатым, сложным по плану замком и неуязвимым, хищным, мощным, а все-таки разбойничьим гнездом. Невиллы, наряду с семьей Перси, были королями английского севера, и делателями королей – в лице Уорика – тоже, и Хепберны в сравнении с ними выглядели выскочками, благодаря дерзости и отваге скоропалительно вознесшимися за какие-нибудь сто лет от мелкопоместных лордов до родства с королями, до графства Босуэлл. Там, в этих прошедших веках, где вился запутанный след Адама де Хиббурна, первого авантюриста в фамилии, крылось, тем не менее, и интуитивное родство – ибо де Хиббурны также были нормано-английским северным родом – и тем большее отвращение испытывали они теперь к друг другу, потомки обеих семей, английская благородная кровь – к крови, изменнически влившейся в вены вечного врага.

Неудивительно поэтому, что Вестморленд и Босуэлл сразу друг другу не понравились…

– Что-что ты сказал? – переспросил Вестморленд.

Как был, в дорожном платье, он уселся было во главе стола на помосте, однако при звуке голоса шотландского налетчика, таком подозрительно плавном, поднял голову, внимательно посмотрел вниз. Собственно, он услышал, но не поверил. И тон его не предвещал возможности взаимопонимания в беседе.

Ныл затылок от тряски в подводе, и жгло на груди, когда при движении отрывалось присохшее к ране полотно, и нестерпимо хотелось пить, отлить и врезать промежду глаз этой рыжей кабанской харе. Белокурый выдохнул, понимая, что приступ бешенства сейчас ни к чему, и повторил:

– Я – Босуэлл.

Он сознавал, что выглядит довольно жалко, и вид его никак не прибавляет веса словам, но тут уж не до жиру.

– Иди ты! – удивился Ральф Невилл и заржал. – Они ж все сдохли, слава Богу…

Времена Оттербурна прошли – Невиллы отнюдь не были намерены нежничать с шотландскими рейдерами, хозяин Рэби собирался повесить всех, чтоб неповадно было, граф там или не граф. В набег Белокурый ходил, внешне ничем не отличаясь от прочих парней, разве что на левой руке носил дедову серебряную печатку с головой лошади, но этот грозный знак так давно не появлялся в Западной марке, что граф Вестморленд его попросту не узнал. То, что Белокурый попал в лапы именно к нему, было скверно по-особенному: во-первых, Ральф Невилл славился лютой ненавистью ко всему шотландскому, во-вторых, был достаточно богат, чтобы пренебречь сотней фунтов за выкуп там, где можно потешить свое самодурство.

– Ну, и как ты желаешь присоединиться к предкам, «граф Босуэлл»? Быстро или помедленнее?

– Лучше, конечно, помедленнее, – отвечал Белокурый, – лет пятьдесят я еще найду, чем заняться.

– Ну, об этом и не мечтай, – отметил практичный барон Рэби. Он сошел с помоста, спустился вниз, туда, где стоял Хепберн в окружении стражников, обошел кругом, разглядывая пленника. – Нет, ты, конечно, на скотника не похож, и говоришь очень уж бойко, должно быть, и впрямь бастард какого-нибудь распутного шотландского священника…

Чертенок соскочил с языка прежде, чем Белокурый понял, чем это чревато:

– А ты, вот незадача, как раз таки похож на скотника, Невилл. Эй, где тут у вас настоящий граф, поумней?

С господского помоста раздался, среди возмущенного ропота, звонкий женский смех, в глазах у Белокурого тут же потемнело от боли – Ральф Невилл, коротко размахнувшись, отпустил ему удар в живот, а потом, согнувшегося, ухватил за волосы, поднимая лицом на себя:

– Ты, смазливый сучонок! – сказал с удовлетворением. – Ты сейчас себе приговор сам подписал, заверять не требуется. В петлю, пожалуй, завтра, а прежде петли я тебе кишки выпущу, мерзавцу… прямо сейчас!

Белокурый выпрямился, восстанавливая дыхание, лицо его по-прежнему хранило безучастное, равнодушное выражение, насколько это было возможно по ситуации. Думал он только о том, какова средняя скорость галлоуэев Болтона в галопе.

– Я не хочу, чтоб его вешали, Ральф! – вдруг раздался капризный голос, тотчас по завершению вдохновляющей речи Вестморленда. – Я не для того справляю здесь свадьбу, чтоб любоваться на покойников!

Невилл и Хепберн одновременно взглянули на помост – один раздраженно, другой с обоснованным интересом – там, почти единственная среди мужчин семьи Невилл и по левую руку от почтенного пожилого лендлорда, восседала молодая девица, хрупкая белая роза, и непорочность ее распущенных по плечам золотистых волос странным образом не сочеталась с проницательным, почти ехидным взглядом серых глаз. Очень хорошенькая, утянутая корсажем платья в тростинку – стан ее был болезненно узок, но тем не менее от всей фигуры веяло скрытой, непреклонной волей. И это она так заразительно засмеялась в ответ на остроту Белокурого, уже почти стоившую ему жизни.

– Это, в конце концов, дурное предзнаменование… – продолжила леди. – Нет, нет, Ральф, я решительно не желаю!

– А кто станет тебя спрашивать, милая моя? – законно удивился Ральф Невилл, а Белокурый задался вопросом, какие именно отношения, и родственные ли, связывают эту странную парочку.

– Конечно, ты, дорогой кузен, – сообщила леди с притворным простодушием, – ведь именно по твоей просьбе я приняла предложение нашего милого Джорджа, не так ли? Ты же недурно поправил тем самым свои дела… – Вестморленд досадливо нахмурился. – Так неужели ты откажешь мне в маленькой просьбе? Я не хочу, чтобы ты повесил его завтра, в день моей свадьбы.

Всего только один день – и Болтон успеет. Штурмовать Рэби он вряд ли станет – на это нужны мощные осадные машины и артиллерия – но сможет, вероятно, договориться о выкупе. Переговоры всегда идут шибче, когда у тебя под стеной стоит полтысячи лучших бойцов Лиддесдейла.

Белокурый насмешливо поклонился:

– Леди, у вас доброе сердце, благодарю вас! Да будет брак ваш настолько долог, чтобы сделать вас в полной мере счастливой!

Рискованное пожелание, учитывая, что жених, коли его правильно опознал Патрик, был старше своей суженой лет на сорок. Вестморленд обладал не только хорошим слухом, но и смекалкой, и потому заехал Патрику в скулу с правой руки. Хепберн отлетел на пол, под ноги людям маркиза, получил несколько пинков сапогами, а затем стражи живо поставили его вертикально, готовя под новый удар. Человеку менее крепкому такой прием мог и шею свернуть, но Белокурый только помотал головой, вытрясая шум из ушей, сплюнул тонкую струйку слюны с кровью из рассеченного рта. И улыбнулся даме.

– Ральф, тупое животное! – блондинка визжала, словно это ей родственник отпустил оплеуху. – Не смей бить его, подонок! Если уж ты не в состоянии сдержать свои зверские инстинкты, сделай так, чтоб это происходило не у меня на глазах! Ральф, ты обещал! Я хочу праздник, я имею право на праздник, я первый раз выхожу замуж, ты, скотина, имей уважение к даме!

– Вздерну его в назидание остальным, – пожал плечами бравый барон Рэби, – вот и будет у тебя праздник! А потом мы славно повеселимся!

– Ты с ума сошел! Джордж, скажите ему! Ты что, хочешь, чтобы мне в брачную ночь снились висельники⁈

– Тебе вообще не придется спать в брачную ночь, верно, Джордж? – здраво возразил Ральф Невилл.

Мужчины заржали, Джордж самонадеянно улыбнулся, а Белокурый под шумок подарил невесту таким взглядом, что та зарделась, как и полагается скромнице. С его практической точки зрения, Джордж вообще не был способен посягнуть на честь новобрачной, не отдав Богу душу. И он продолжил пристально разглядывать леди, медленно, тщательно, с ног до головы – стоя со связанными руками в окружении сассенахов, с опухающим от удара лицом, в разорванной рубахе, налипшей на ноющую рану, с растрепанными светлыми кудрями, нахально прищурясь и улыбаясь в невероятном апломбе, свойственном только Хепбернам. С минуту они играли в переглядки, и от того, видимо, что игра происходила на полдороги до петли, и это была, с изрядной долей вероятности, последняя дама, откровенно им любовавшаяся, Хепберн ощутил известное стеснение в чреслах. Невеста прекрасно видела, что волнует его, и это не могло ей не польстить, а от долгого взгляда дерзкого рейдера ее кинуло в дрожь, затем в жар…

– Эй, ты, что пялишься! – и на сей раз опять прилетело в живот.

От третьего художества Вестморленда он отдыхивался и кашлял довольно долго – граф прекрасно знал, куда бить, поэтому на некоторое время Хепберну стало не до девицы, которая опять вопила, как резаная, и поливала своего родственника такими словами, что краснели даже меднорожие стражники. Прекратить эти визги можно было только одним способом – дать ей то, что она, стерва, просила. А просила она жизнь Белокурого.

На очередном витке воплей Ральф Невилл взялся за голову:

– Заткнись ты, чертова кукла! Жаль, что ты уже не принадлежишь моему дому – сек бы тебя до полусмерти за такое поведение, неприличное даме! Джордж, да присмотрите, наконец, за своей суженой, я уже оглох! Надо же, какая чувствительная выискалась… Хорошо, хорошо, ты не получишь от меня подарка к свадьбе, маленькая дрянь, но этого мерзавца я повешу после того, как вы уедете! Довольна?

– О да, дражайший кузен! – пропела блондинка таким сладким голосом, что трудно было поверить, что этот ангел на протяжении последней четверти часа произвел и поддерживал чудовищный скандал. – Благодарю тебя, Ральф, дорогой мой, ты – воплощенная куртуазность!

И, когда Белокурый снова встретился с ней взглядом, прежде чем его уволокли из холла, она – Патрик мог бы в том поклясться! – чуть улыбнулась ему.

38

Решетки в окне не было, и оно даже было достаточно просторным, чтобы в него прошел человек, и Белокурый смотрел на него неотрывно, словно кающийся – на образ Живого Бога Милосердного, однако счастья это не прибавляло. Руки развязали только затем, чтобы надеть чистенькие, будто именно его дожидавшиеся кандалы, цепь от которых была вделана в стену. Но даже, не будь он закован, выбраться из окна по наружной кладке башни со второго этажа донжона… Ральф Невилл отвел «графу» отдельные покои не из любезности, Патрик с неприятностью подозревал, что обещание вынуть кишки по-прежнему остается в силе, и следовало с часу на час ожидать визита самого хозяина, а коли не повезет – так и его палача… кто бы подумал, что подробности смерти Ублюдка Додда пригодятся ему так скоро! Усилием воли отогнал он от себя эти мысли. Если уж умирать, и умирать мучительно, ни к чему думать о том заранее, маета одна. Рана на груди почти перестала ныть, но промыть ее было нечем – как бы не загноилась. Он прислонился затылком к стене, закрыл глаза, пытаясь дремать – сон вернул бы ему немного сил. Но и там, на границе сознания, мелькали темные тени в застенке, играл багровым цветом огонь жаровни под «исповедником», скрежетали валы дыбы…

Белокурый открыл глаза и прислушался. Звук, который вторгался в его полусонный бред, раздавался определенно снаружи. Где-то тихо поскрипывало – словно царапался крупный кот – железом по камню. Где-то по наружной стене башни… может быть, ветром раскачивает цепь подвесного фонаря. Однако нелепая надежда на миг зародилась в его воображении…

А осторожный, крадущийся скрежет все приближался, иногда опасливо замирая, как если бы производящий его выжидал удобного случая и потом вновь принимался за работу. А затем в угасающем вечернем свете в карниз окна снаружи, найдя расщелину кладки, воткнулся нож.

Довольно знакомый нож, что делало эту встречу еще более невероятной.

За ножом последовала рука, другая рука, а после – весь гость целиком.

В узкую прорезь окна проскользнул, словно угорь в садок, никто иной, как Роберт Эллиот собственной персоной. Плюхнулся на пол, встал на ноги, отряхнулся и с чувством глубокого удовлетворения осмотрел прикованного к стене Босуэлла:

– Как дела, Белокурый?

– Вполне, – сдержанно отвечал граф.

– Как мило ты смотришься в кандалах, лэрд, – хохотнул Робби и наклонился к Патрику совсем близко, но так, чтоб тот не смог достать его. – Воспользоваться, что ли, моментом? – и недвусмысленным жестом опустил руку на гульфик.

– Ах ты, недоделанный ублюдок! – прошипел Белокурый, лишаясь дара речи от злости, глаза на бледном лице горели ровным синим пламенем, как у кота. – Только попробуй подойти, я с тебя и закованными руками шкуру спущу!

Эллиот заржал, совершенно не стесняясь вероятной охраны за дверью.

– Дууууураааааак! Прости Господи, какой ты дурак, мой лэрд! – и, тут же поменяв тон разговора на деловой. – Руки береги…

Расковать Белокурого он не мог, но мог ослабить раствор меж камней, где в стену была вделана цепь ручных кандалов. И приступил к делу без промедления, ведя самую непринужденную беседу.

– Откуда ты взялся, Робби?

– Откуда и все, мой лэрд – мама родила, Царствие ей Небесное, бедняжке.

– Я не про то…

– Болтон орал, что повесит каждого второго из вернувшихся, ежели с тобой, Белокурый, случится неприятность в английском плену – почему, мол, бросили тебя, не отбили. И так мне не хотелось оказаться вторым…

– Странно, почему не каждого первого…

– Может, и каждого первого, к тому моменту, как мы вернемся. Патрик Болтон на расправу скор.

– А мы вернемся, Робби? Как ты собираешься выкрутиться? Ты же влез в волчью яму вместе со мной…

Это, в общем-то, было правдой. Легкий на руку Роберт Леди Эллиот по своей воле, как певчая птица, вошел в запертую пыточную клетку донжона замка Рэби, и еще неизвестно было, удастся ли ему так же отсюда выпорхнуть… любой случайный звук, привлекший внимание охраны снаружи, мимолетный порыв ветра, отнесший в сторону свет факела и вырвавший из тьмы силуэты беглецов, да просто – караульный отряд, обходящий дозором замок внизу, и песенка спета. И не завтра, а сегодня они оба окажутся в петле или под клещами палача, невзирая на вопли нервной кузины Вестморленда.

– Конечно, вернемся. Как-нибудь. Что-нибудь да получится, не может же быть, чтобы ничего не получилось… а потом, ворам и влюбленным везет. Сассенахи не держат стражи внизу донжона, незачем, вот на том и сыграем. Там внизу только глубокая канава, полная дерьма.

– И как же ты проник сюда, если так?

– По воздуху, лэрд, – глаза Роберта смеялись, – неужели твой сиятельный нос не чует этих ароматов? Будет возможность опробовать их вблизи… и если веревка выдержит двоих, к утру мы будем уже очень далеко.

– Ты пришел один?

– Обижаешь! Леди Эллиот не путешествует без мужчин своей семьи. Я оставил десяток в пяти милях отсюда и пятерых – под самыми стенами. А Болтон идет навстречу. Если нас зацапают здесь, в замке, пятерка донесет ему, что пора поторопиться.

– Если нас зацапают в замке, нас тут же и повесят, – справедливо заметил Белокурый.

– Может, и так, по мне – все равно, хоть помру рядом с графом… Ладно, – продолжал подшучивать Роберт, не прерывая своего занятия, – уныние есть грех пред Господом. И, может быть, мне когда-нибудь еще и воздастся… за все мои нежные о тебе заботы, мой лэрд.

– Может быть, – без улыбки, совершенно серьезно вдруг отвечал ему Босуэлл.

Рука Роба замерла, он поднял голову, поглядел напротив, в синие глаза своего лэрда. Кажется, он даже не дышал. Несколько мгновений оба молчали, и невероятное напряжение связало их взгляды. Белокурый не шевельнулся и больше не сказал ни слова, и только кадык на горле Робби прошел вверх-вниз, в спазме сухого глотка. Затем Эллиот опустил голову и вернулся к работе.

– Готово, – сказал он через минуту, не поднимая глаз.

Умное тело, измотанное ранениями и дорогой, все-таки не подвело своего хозяина, хотя кандалы и немилосердно рвали кожу.

– Лэрд, ты справишься спуститься сам по веревке? Я пойду первым, на случай, коли что вдруг…

Роберт скользнул в окно и пропал, словно его не было вовсе. Патрик ухватился за карниз, повис на нем, с четвертой попытки ему удалось вылезти наружу – взглянув вниз, он увидал черную тень Эллиота, паучьи распластанную на каменной кладке. Роб шел осторожно, нашаривая каждую неровность в стене, втыкая ножи для опоры в щели между камнями. Белокурый выдохнул, закусил губу, когда шестнадцать фунтов отличного железа на запястьях снова дали себя знать, развернулся спиной к своей фортуне, и стал сползать по стене, так же, как Роберт, выискивая ногой место, куда ступить. Веревка резала ладони, как масло, они закровили в первое же мгновение. Казалось, этот спуск не кончится никогда…

Оба они прижались спиной к старой стене внизу, переводя дух, с Белокурого градом катился пот, и он не чувствовал октябрьского холода, а Роберт замер, почти не дыша, прислушиваясь. До пресловутой канавы им нужно было еще пересечь часть открытого двора и спуститься на берег с укрепленной стены… не такой высокой и мощной, как башня, но все-таки.

– Святые угодники, – прошипел остроглазый Роб в темноту, – да куда же несет-то вас, дураков, навстречу своей смерти?

Донжон не охраняли, это верно, но пара праздношатающихся, отдыхающих бойцов, сменившихся с караула, брела от конюшен замка прямо к беглецам. Патрик не успел увидеть, как, но охотничий нож сорвался с руки Эллиота легко, будто ловчий кречет, и один из мужчин упал, даже не успев почувствовать свою смерть. И, прежде чем второй из караульных понял, что к чему, его настиг второй летучий клинок. Две смерти – и ни одного крика, ни даже слова. Роб метнулся к телам забрать ножи, а Патрик – туда, где под крутым, но уже преодолимым обрывом, под укрепленным берегом чернела мутная медленная вода. Он стоял и смотрел, там, где их не могли увидеть сверху, ноги по щиколотку ушли в мокрую прибрежную грязь, впереди мерно рябило, почти без блеска, и плескалось, и пахло соответственно, а кисти рук тяжко тянуло к земле – не хуже груза на шею. С таким не всплывешь…

– Держись за плечи, мой лэрд, или я перехвачу тебя под грудь… нам пора.

Эллиот появился неслышно у него за спиной, вытирая нож о голенище, пряча его в сапог привычным, неуловимым жестом.

Босуэлл мотнул головой:

– Нет, Роб, я поплыву сам…

Но оба прекрасно поняли, что именно на самом деле имел в виду Патрик.

– Ты ранен, Босуэлл, – сказал Робби спокойно и равнодушно. – И руки у тебя скованы. Ты провел без движения больше суток, так что камнем пойдешь на дно в холодной воде. Если до такой степени боишься прикоснуться ко мне, что проще утонуть – пожалуйста. Я не возражаю.

Патрик скрипнул зубами, но протянул руки, закинул их на шею Роберту – так, в одно целое, они вошли в реку. Темная вода воняла дерьмом, наверняка и гардеробные замка сливали свое содержимое в эту сточную канаву. Про себя Патрик честил Болтона, который отправил на поиски графа именно Леди Эллиот, но сознавал при том, что никто, кроме Роберта, не был достаточно легок, чтобы взобраться в башню по отвесной стене, и достаточно силен, чтобы унести на себе оттуда двойную ношу. И достаточно предан Босуэллу, чтобы вообще решиться на эту безумную проделку.

Когда их тела в мокрой прилипшей одежде льнули друг к другу в темной воде, это было куда более интимное соприкосновение, чем того хотел бы Белокурый, но он старался об этом не думать. А Роберт, спасибо ему, вел себя так, словно ничего необычного не происходит.

На том берегу Робби свистнул, и из прибрежных кустов, как горошины из стручка, высыпались трое Эллиотов, в коричневом тряпье незаметные на фоне земли и древесной коры.

– Коня нашему лэрду, – церемонно провозгласил Роберт. – Справишься или помочь?

– Подсади!

Трое его людей, убедившись, что все в порядке, умчались вперед.

Роб подставил плечо, встав на колени.

В сущности, то был оммаж королю рейдеров Лиддесдейла… должен быть благороден тот, от кого я принимаю почести.

– Роб…

– Да, мой лэрд.

– Ты мне вроде как жизнь спас?

– Это вряд ли… но несколько сотен фунтов сберег, наверное.

Остаток дня они провели в бешеной скачке по холмам, успевая на привалах обмениваться ядовитейшими остротами. Робу в итоге пришлось уворачиваться от скованных рук Белокурого и спешно придумывать, где взять кузнеца, пока за длинный язык лэрд не зашиб его кандалами насмерть.

Но с того времени Босуэлл мог спать, пить, раздеваться в присутствии Роберта без боязни. И порой они сидели вдвоем в ночном карауле плечом к плечу, молча, глядя в затухающие угли костра, в том же единении, которое нашло на них тогда в камере, но больше не требовало физического утоления.

Болтон шел на подмогу во главе авангарда.

– Ты еще никого не четвертовал, дядя?

– Нет, – сознался Болтон, – хотя очень хотелось.

Ральф Невилл отказался принять выкуп за остающихся в тюрьме и отправил в погоню за беглецами работягу Роджера. Роджер вместе во всеми бойцами попал под засаду, после чего Вестморленду было послано верхнее платье кузена с клятвенным заверением, что на другой день он получит исподнее, а там – и кожу, содранную с родственника живьем… Болтон всегда крепко держал свое слово, и Вестморленд, злой, как сотня чертей, вынужден был обменять своих плененных англичан на полтора десятка Хепбернов. Обрел он и основательно потрепанного кузена, после чего немедленно попытался взять в клещи дерзких шотландцев. Но пришедший следом за Болтоном Джон Бинстон, горевший желанием доказать после того поражения свою доблесть, частью удачно вырезал Невиллов, частью увел у себя на хвосте в холмы, где, по старой привычке приграничников, растворился в пейзаже, а Невиллы, не солоно хлебавши, возвратились восвояси. Но дома их ждали не самые приятные новости – фермы на землях Вестморленда одна за другой занимались ровным светом ночного пожара. И обратной дорогой до Хермитейджа Белокурый снимал с деревьев, хоронил своих кинсменов, там, где это еще было возможно. Покойный Руперт Хепберн был прав – они не остались без отмщения. Рваная рана на груди заживала плохо, когда же затянулась – оставила по себе багровый, криво сросшийся рубец… теперь он был клеймен Лиддесдейлом навеки.