Текст книги "Белокурый. Король холмов (СИ)"
Автор книги: Илона Якимова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 44 страниц)
59
Шотландия, Брихин, апрель 1531
Три недели он только и делал, что спал. Пил воду, подкрашенную вином, мало ел, едва шевелился. Просыпаясь ранним утром, смотрел через распахнутое окно в епископский сад, еще влажный после ночного дождя, и думал. Сумеречные тени постепенно отползали по углам спальни, по мере того, как небо на востоке светлело. Так однажды, проснувшись, он нашел возле своей постели кожаную безрукавку, дагу и бастард – то было ненавязчивое приглашение от дяди. Он облачился и вышел в сад, под яблони. Все было ровно так же, как восемь лет назад, если не считать заговора в Эдинбурге, недолгой дружбы короля, лейтенантства, резни Армстронгов и Маршаллов, гибели Роба, тюремного заключения на скале. Брихин в куртке налетчика с огромным наслаждением скрестил с ним клинок… епископу явно порядком поднадоела мирная жизнь. Они обменивались ударами и остротами, весьма в бесцеремонной манере обрисовывая внешность, умения и знания противника, и блистательный меч Джона Хепберна едва не повалил, как прежде, племянника с ног, и епископ почти торжествовал победу – ровно до тех пор, пока обратным хитрым приемом и внезапной подножкой не оказался в апрельской грязи сам… мальчик вырос и стал мужчиной. Брихин расхохотался, принимая протянутую ему сверху руку графа, поднялся, отряхнул сутану.
– Гнать прочь лекарей и знахарок, – порешил железный Джон, – с возвращением, ваша милость!
Вместо ответа Белокурый обнял младшего дядю и молча пошел в дом, волоча за собой бастард, прочерчивая на почве долгий, глубокий шрам до самых каменных ступеней крыльца. И Джон Брихин, вытирая боевой пот с лба, глядел ему вслед.
Время, ставшее таким медленным после казни Роберта, таким липким после горячки, теперь вовсе остановилось. Эллиот больше не являлся ему во снах и сонмы дьяволиц не тревожили ночного покоя. Он чувствовал себя пустым и мертвым, как весенняя, обнаженная, черная земля, мертвым, но слабо пробуждающимся для жизни, и где-то глубоко в нем шевелился зеленый, упрямый росток – отравленный, но неумолимо пробивающий себе путь на поверхность, тем более живучий, чем менее следовало ему жить. Сад епископа обсыпало яблоневым цветом, и Патрик днями лежал под деревьями, возле самых глаз наблюдая трепет Господней воли в том, как проклевывается трава, как снуют муравьи, которых он мог смести с дорожки одним своим дыханием, но, упрямые, они вновь возвращались к прерванному пути. Это наводило на мысли и в чем-то даже давало надежду. Ему нравилась идея жить для того, чтобы рассчитаться по-полной. Сейчас, через год, через десять лет – для этого Патрик Хепберн готов был жить очень долго. И сперва в нем проснулся волчий голод, а потом он начал разговаривать с Брихином – мало и редко, так, словно сила чувств и воспоминания о пережитом запирали уста, не могли излиться в тех немногих словах, на которые он был способен. Джон Хепберн после первого такого разговора поднес Святому Патрику огромную свечу, понимая, однако, что следом за исцелением тела потребуется врачеватель души… исповедник искушенный, умный и тонкий, он день за днем вытягивал из племянника чуть ли не по слогам страхи, боль, разочарование. Брихин разъяснял страхи, позволял разочаровываться, помогал отгоревать боль, а сам думал тем временем, что юноша, прибывший ко двору из Сент-Эндрюса в дедовском плаще на плечах, и мужчина, вышедший на волю в нательной рубахе кающегося из-под сводов тюрьмы Эдинбургского замка – это очень разные люди. Белокурый Босуэлл сильно изменился за время одиночного заключения, и дело даже не в измучивших его демонах. За двадцать тысяч сребренников Джеймс Стюарт убил доверие и приязнь своего искреннего сторонника и преданного вассала, и кто теперь носит его обличье? Как ранее – Болтон, так Брихин теперь смотрел в темные от медленно кипящего гнева глаза племянника и дивился тому, как причудливо тасуется колода, как проступает родная кровь. Солгала или нет Агнесс Стюарт своему нежному другу, а вел себя сейчас третий Босуэлл как природный Хепберн.
Они довольно долго молчали вдвоем у огня камина, уже завершив беседу, когда Джон спросил:
– Чего ты хочешь?
Спросил основное, ибо сильней всего его беспокоила именно временами охватывающая Патрика глубокая апатия. И получил предсказуемый ответ:
– Женщину… очень сильно. И – убить.
Брихин улыбнулся:
– Что касается женщин, в них недостатка нет, – и поддел легонько. – Я, признаться, был удивлен тем, что ты не отправился в бордель сразу из-за решетки…
– Не рискнул по старой памяти заработать еще одну порку от вас, ваше преподобие… – отвечал граф Босуэлл, глядя поверх дядиной головы. – Тогда пришлось бы вас в самом деле кастрировать, а это как-то совсем не по-родственному, правда?
Оба захохотали.
– Ты выздоравливаешь, – заметил Джон.
Патрик пожал плечами:
– Я и не был болен.
Сомнительное утверждение, подумал Брихин, когда черты недуга оставили столь явный след на душе, что это видно по приметам тела – по тому, как изменилась повадка, выражение лица, глубина взгляда.
Помолчав, Патрик продолжил:
– Но мне казалось, что все это – не со мной… все эти два года…
– Понимаю, – кивнул Брихин. – Убить тоже можно. Кого ты хочешь убить?
– Джеймса Стюарта, конечно.
Повисла было пауза, но железный Джон вышел из нее именно так, как того ожидал племянник:
– То есть, по дедовым стопам? Тогда уж – и переспать с королевой тоже.
– Когда он женится – всенепременно, – кивнул Белокурый с хищной ухмылочкой. – А что, дед и тут успел?
– Он – нет, но и до него были умельцы в роду…
– А это дед все-таки помог Джеймсу Третьему? Болтон мне не сказал.
– Болтон не знает. Если кто и знал – только Адам, да и то, вряд ли граф Патрик с ним откровенничал… Слушай, если уж я не знаю – значит, не знает никто. Похоже, лорд-адмирал унес эту тайну с собой в могилу и обсуждал ее только с чертями в преисподней. Но, учитывая, что графство он у четвертого Джеймса из глотки вырвал, думаю, рыльце в крови у обоих.
За ужином было крепко выпито, и Белокурый отправился ко сну в превосходном настроении. Брихин был верен себе – в постели графа поджидала рыженькая, уже полностью обнаженная девчонка. Граф улыбнулся, потянулся всем телом и погрузился в похоть, как в купель, смывающую любую усталость, дарующую забвение. Но, врезаясь раз за разом в девицу, он ощущал такую неистовую ненависть к Джеймсу Стюарту, посмевшему отнять у него на два года все чувства полноты жизни, что в голове у него мутилось… пришел в себя граф только от того, что рыжая рыдала, умоляя его остановиться, отнюдь не в рамках любовной игры, а потому что «нет, нет, больше не надо, пожалуйста, вы делаете мне больно, очень больно, ваша милость, смилуйтесь, ради Христа, вы меня убиваете!». Патрик скатился с нее, тяжело дыша, растянулся рядом, похлопал по круглой попе:
– Тихо, девочка, тихо… я погорячился. Дальше ты станешь плакать только от радости, обещаю.
Не хватало только, чтоб еще и в постели он стал помехой, этот сукин сын король. Он долго взвешивал все возможности, понимая, что действительно досадить Джеймсу Стюарту он сможет только в одном случае – если выведет на арену схватки бойца в очень тяжелом весе. Такой боец был только один, и черновик первого письма Генри Перси, графу Нортумберленду, верховному лорду-хранителю английского Приграничья, на самом же деле – самому королю Англии, он набросал именно в Брихине, в мирном доме праведного епископа, в цветущем яблоневом саду.
60
Его преподобие Брихин дважды в неделю ужинал с теми из горожан, кто отличался особенно щедрыми дарами церкви – железный Джон у себя дома соблюдал все условности и был душою лучшего общества. Сегодня он принимал провоста, двух-трех купцов-мануфакторщиков, присутствовали также настоятель церкви Девы Марии, пара джентльменов-землевладельцев, местный адвокат. Были за столом и дамы, кузина одного из купцов, недавно овдовевшая, пришедшая вместе с теткой, супруги почтенных горожан, две дочери адвоката. Помянув добрым словом госпожу Джоанну, Патрик попытался угадать среди этих дам дорогих шлюх, но не преуспел. Зато епископ так несомненно смотрел на смущающуюся молоденькую вдову, был столь внимателен с ее тетушкой, так умело мешал бархат и мед в голосе, что его милость Босуэлл с трудом прятал улыбку в кубке с вином – дядя сегодня явно ночует не один. Чтоб попортить ему настроение и, чем черт не шутит, перебить дорожку, Босуэлл дольше всех оставался в зале, любезничая с дамами, когда его преподобие уже отправился в часовню – наступил час вечерней молитвы Джона Хепберна, попросившего племянника занять гостей. Тетка, старая сводня, вся извертелась, как в аду на сковородке, пытаясь посчитать чистую прибыль: епископ обладает большей властью в городе, чем этот приезжий, но зато племянник Джона Хепберна и моложе, и вдвое красивей… но с тем-то она уже сговорилась на цену за ночь! Позабавившись в свое удовольствие терзаниями корыстной бабенки, Патрик поднялся к себе, распахнул дверь в спальню – и тотчас обнажил дагу, прежде, чем узнал фигуру, услыхал знакомый голос:
– Глупости-то брось, дорогой мой, я сейчас безоружен…
Брихин и не думал проводить время в молитве, он и не взглянул на графа, стоя у стола, внимательно изучая лист бумаги. Белокурый вернул клинок в ножны, медленно спросил:
– С каких это пор, ваше преподобие, вы читаете мои личные письма?
– В моем доме я читаю все письма, хоть самого короля, – не смутясь, отозвался Джон Брихин. – А не хочешь, чтоб я прочел сразу – пиши молоком или лимонным соком. Что ж, теперь ты полностью наш, – продолжил он, неожиданно для племянника, с глубоким удовлетворением, – вероломство и предательство для настоящего Хепберна – вторая кровь в венах… самое сладкое даже не любовь женщины, а измена хозяину.
– У меня нет хозяина!
– У тебя есть хозяин. Назови его – господин, если уж тебя коробит первое, правдивое слово. И что бы ты ни делал, как бы ни держал себя с ним, он всегда станет держаться только за эту идею, своего господства. Просто потому, что твои земли, титулы, должности – суть его прихоть. Это сассенахи выбили из короля Джона хартию вольности для баронов, у нас-то ничего подобного не было… правда, и королей, как следствие, у нас убивали чаще. Так что твоя задача – при всей иллюзии полноты над тобой королевской власти стать настолько свободным, чтоб не слишком-то от нее зависеть.
– Что-то в Сент-Эндрюсе, в Стерлинге… даже в Босуэлл-корте, в те дни, когда мы стояли против Ангуса, вы не говорили мне ничего подобного, – усмехнулся Патрик.
– Так и задача тогда была другая, – также, с усмешкой, отвечал ему Джон. – Ее мы выполнили, теперь в ходу следующая… но не жди, что я стану тобой руководить. Это была твоя идея – сам в нее и играй. Пожалуй, разве что помогу тебе немного, если случится нужда или охота.
– Вас даже не удивляет… – начал слегка озадаченный Патрик.
– Меня вообще ничто не удивляет, – оборвал его дядя, – после того, что ты выдал королю… кроме того, что ты остался в живых. Твою голову спасли покойный Роберт, мир праху его, и причудливые вкусы Джеймса Стюарта. Как видно, он в самом деле к тебе привязан, что, безусловно, облегчит тебе и обольщение, и убийство.
Его взгляд несколько смягчился, а потом Патрик углядел в железном Джоне нечто, до такой степени чуждое епископу, что не поверил себе самому… сочувствие? горечь?
– Похоже, ты проживешь недолго, парень. Поэтому твой долг, как Босуэлла, перед нами – жениться и сделать себе нескольких наследников, до того, как тебя убьют в Лиддесдейле или обезглавят в Эдинбурге.
Железный Джон Хепберн Брихин умер год спустя смерти племянника, ошибившись только в причине его ухода.
– Какую завидную участь вы мне прочите, ваше преподобие, – ухмыльнулся Белокурый.
Отъезд Патрика на границу Брихин и Босуэлл отметили камерной, по-родственному теплой оргией, с переменой дам и совместными утехами.
И именно Брихин подал матери мысль, что молодого Босуэлла надо бы женить, пока не поздно.
Шотландия, Лиддесдейл, лето 1531 – зима 1532
Он вернулся в Хермитейдж, как волк – в свое логово, и новая слава летела за ним по пятам от самого Эдинбурга. Если Босуэлл виновен во всем, в чем сознался – как мог король простить его, ведь место ему на плахе? А если невиновен, то где справедливость?
Рейдеры Лиддесдейла приветствовали его столь единодушным ликованием, что замершее сердце графа даже отогрелось немного. В их глазах он-то был явно невинной жертвой королевского произвола: Джеймс не усмирил границу, ибо усмирить ее можно было, только разрушив все воровские логова до основания, он ее обескровил на скот и деньги, а уж такого подлинный приграничник не простит никогда никому, хоть королю, хоть самому дьяволу. Поговорив с Болтоном, Патрик уяснил себе, что от старшего дяди ему тоже нет нужды особенно скрываться.
– Тут за последние два года все замарались, – сказал ему кастелян Караульни, – Джонстоны вчистую на английском жалованье, иначе откуда набрались бы гонору постоянно задирать твоего отчима? Хоум порой берет мзду с английского короля, Керры давно берегов не чуют… никто не удивится, если ты поступишь также.
– Вряд ли я поступлю также, дядя, – отвечал Босуэлл, припоминая своих людей, повешенных Вестморлендом, и пепелища с трупами женщин и детей, остававшиеся после набегов шайки Бастарда Додда. – Я поступлю по-иному.
– Так я тебе про то… но продаться Тюдору и ничего не предложить взамен – та еще дорожка, как бы не оступиться, – и Болтон выразился конкретнее. – Надо брать пример с баб. Не те шлюхи, что дают за деньги, а те, что за деньги не дают.
– Значит, будем брать с них пример, – улыбнулся Белокурый, ничуть не смутясь.
Он вообще пересмотрел в себе все причины для смущения.
Пока он мчался в Долину, было время поразмыслить, и та ненависть, что нестерпимо горела первым ожогом шкуры, теперь подернулась пеплом, остался циничный азарт игрока. То же, что именно сказал ему Брихин: вот сам и играй. Он будет верен Джеймсу Стюарту на словах. Он будет любезен и обаятелен с королем, слава Богу, этого добра ему не занимать. Но столь же любезен он будет с его английским дядей, и ровно в той же мере верен Тюдору. В конце-то концов, жизнь у него одна, даже если следующая – жизнь вечная, а потому собственная выгода – единственное, на что можно опереться в разгар житейских бурь. Собственная выгода и здравый смысл. Воистину, следовало бы внести в свой герб этот девиз.
Два сокрушительных рейда Босуэлла в английские земли вернулись с большой добычей, и это только на проживу, двадцать тысяч, данных за его голову Брихином, он еще не начал возмещать, но – дайте срок! На Дне перемирия в летнее солнцестояние лорд Дакр приветствовал его, как родного, и долго сочувствовал горестям, испытанным в столь юном возрасте… король Генрих, сказал он, желал бы узнать о них подробнее. О, конечно, южные твари с восторгом ухватились за одну только идею – Хранитель шотландской Марки, лорд-адмирал, кузен короля, хозяин Долины и запирающей ее Караульни… это был бы щедрый подарок. И, выждав осень в новых раздумьях, по белому снегу начинающейся зимы он пустил, как ловчего сокола, отравленное желчью письмо по ту сторону границы, через своих ребят Ридов – и письмо далеко на юге легло на стол королевского кабинета в Лондоне, в Уайтхолле. В декабре Хепберн вышел из Хейлса с небольшим отрядом кинсменов и, перейдя замерзшие перевалы в Чевиотах, спустился в долины Нортумберленда и направился в Алнуик, приняв любезное приглашение Генри Перси, которому, вероятней всего, велел разведать обстоятельства сам король.
61
Англия, Нортумберленд, декабрь 1530
– Но вы не можете отрицать, милорд, что подобное положение дел и нездорово, и противно самой воле Господней…
Когда Белокурый начинал поминать вслух Господа нашего – дело плохо, значит, ситуация и в самом деле припахивала крайним безобразием. Напротив графа Нортумберленда в холле Алнуик-Касл – вытянув длинные ноги гончей к огню, просушивая с дороги сапоги, уставясь в камин, поигрывая кочергой – он так небрежно и легко покручивал ее в руках, что хозяин дома с трудом удерживался, чтобы не попросить у гостя обратно это грозное оружие – улыбаясь сдержанно и чуть иронично, девятнадцатилетний Патрик Хепберн, граф Босуэлл, лэрд Лиддесдейл, первый раз в жизни продавал свои неоценимые услуги, и сделка была ему еще непривычна, еще в новинку, и горячила кровь отчетливой примесью дьявольщины.
Верность обещанная и верность купленная – это очень, очень разные вещи. Обещанную более никто и никогда от него не получит, а последнюю почему бы не продать еще неоднократно? Тому, кто даст добрую цену…
– Еще как нездорово, – согласился Генри Перси, усмехаясь в бороду.
Лорд-хранитель английских Марок, предводитель огромной и беспокойной фамилии, про которую здесь, на Севере, до сей поры говорили: «нет короля, кроме Перси», с неподдельным интересом рассматривал своего молодого собеседника, пытаясь понять, донести ли об этом черте в Лондон или, напротив, направить гонца в Эдинбург, дабы просветить Джеймса Стюарта насчет близкого родственника и наперсника. Но то, что сказал Босуэлл следом, заставило удивиться даже искушенного в пограничных сварах Нортумберленда.
Белокурый сей момент глядел прямо на англичанина одним из тех проницающих в душу взоров, обольстительных и лукавых, которые составляли славу Чародейского графа – ту самую темную славу, идущую с пустоши Найнстен Риг.
– Я могу, – сказал он так мягко, словно очаровывал девушку, – пройти вдоль по всей границе, сквозь весь Мидлотиан, если угодно, поджигая дома и сильных, и малых сих, обрушая церкви, проливая кровь без жалости – и никто не осмелится выйти мне навстречу. Я могу бросить огонь гнева моего на святые места и на колыбели спящих детей – и кто остановит меня? Мыслимо ли такое в вашей стране, милорд?
– Ну… – отвечал Перси задумчиво, – разное бывает, Босуэлл. Однако ж вы слыхали, я полагаю, о судьбе Уильяма Лайла?
– Короля воров Спорных земель, англичанина? Слыхал, конечно. Армстронги выдали его вам в двадцать шестом… а, между тем, один из моих капитанов, Роберт Эллиот, оставался неуловимым более года, король так и не смог взять его. Дело еще и в том, что среди фамилий шотландского Приграничья нет и никогда не будет единообразия в мыслях и намерениях…
Еще бы, подумал про себя Перси, если король Генрих именно в отсутствие единообразия вкладывает немалые средства, но промолчал.
– … это приводит к тому, что воры и убийцы находят себе могучих покровителей там, где не следует.
Еще бы, подумал Генри Перси, держу пари, что и тебя за пазухой тоже, сукин же ты сын.
– Пресечь свары лордов сможет только решительный, даже, пожалуй, жестокий господин, который, хотя бы мечом и плетью, заставит их служить своим интересам, а не интересам безбожного грабительства. Иными словами, – завершил неожиданно Босуэлл свою мысль, – если вся область шотландских Марок отойдет к Англии, и король Генрих сменит своего зарвавшегося, но откровенно слабого племянника.
Повисла пауза.
Босуэлл все еще смотрел прямо на англичанина, и по выражению синих глаз, ставших теперь темными и бездонными, было не понять, ни что он думает, ни насколько серьезно его дерзкое предложение. И Нортумберленд, несмотря на весь свой опыт слегка ошеломленный таким крутым поворотом беседы, предпочел отделаться общим высказыванием:
– Головы полетят, милорд.
– Полетят, – согласился Босуэлл. – Однако они летят и теперь, но совершенно без толку… что сделал наш король за те два года, что пользуется властью? Он превратил преданных друзей своих в первых врагов… Спроси́те меня, кто любит его на Границе? Кто любит его в горах и на побережье? Быть может, Гленкэрн, которого он стравил с собственным отцом? Может быть, Атолл, обобранный до нитки? Или граф Аргайл, которого он провел по той же почетной дорожке, что и моя, до соломенного тюфяка в подвале на Эдинбургской скале?
Джеймс Стюарт скинул бархатную перчатку.
Когда он остриг всех вождей Приграничья, пришел черед взяться за Нагорье и берега. Рой Кемпбелл, ставший четвертым Аргайлом после смерти Хмурого Колина, в должности Лейтенанта Островов был отправлен королем усмирять МакДональдов, а после обвинен тем же королем в самовластии. Короля в Совете теперь окружали не столько магнаты, сколько прелаты, как и предсказал Брихин. И только перед властью Господа готов был склоняться Джеймс Стюарт, но власти земной не должно было быть соперников.
Перси молчал.
Хепберн дотянулся, точным движением разбил головню в камине, отставил кочергу, безоружный, улыбнулся хозяину дома:
– Как хотите, милорд Нортумберленд, но не вижу другого выхода. Впрочем, я изрядно устал с дороги и, видимо, поэтому скверно выражаю свои намерения на вашем языке. Пожалуй, следует объясниться проще. Семь тысяч рейдеров за моей спиной. Спросите Его величество короля Генриха, в который день нового года ему было бы угодно короноваться в Эдинбурге…
Перси остался очарован молодым Босуэллом – и его чудовищной наглостью, и хищной хваткой, вдобавок граф, когда хотел, в самом деле бывал светлее ясного дня. Но Перси был так же, как Босуэлл, урожденный приграничник, и, помимо очарования, разглядел в графе и нечто иное, природно свойственное всей этой паскудной породе, а именно: парень ненадежен совершенно. Такому предать – раз плюнуть, такой и услуги свои предлагает с улыбочкой, нисколько не навязываясь, и невозможно предсказать, как, купленный, он себя поведет. Но – это лэрд Лиддесдейл, хозяин Хермитейджа, а Крайтон и Хейлс занимают важные точки в Ист-Лотиане – это был ключ, волшебный ключ к половине Шотландии, буде королю случится такая необходимость. И, простившись с Хепберном, Перси написал государю:
«…так отличается по своим личным качествам, остроумию, учености и воспитанию, и в его лета так благонравен и красив, как я редко встречал во всю мою жизнь среди благородных людей, и по моему скромному разумению, он весьма подходит для того, чтобы служить Вашему величеству в любом деле, в каком вы только пожелаете принять его услуги».
В письме было каждое слово правда, и вместе с тем, большей подлости бывший жених Анны Болейн не мог устроить своему королю, потому что рекомендация Перси стоила немногим больше верности Босуэлла. Генрих Тюдор прочел послание Нортумберленда с некоторым чувством недоумения, но и с острым интересом:
– Что же это за птица такая, что Перси выставляет его чуть не ангелом? Ранее мне не приходилось покупать непорочность по столь сходной цене… И какое нам дело, Томас, красив этот мерзавец или уродлив?
– Люди, Ваше величество, – отвечал Томас Кромвель своему государю, – более склонны верить человеку с приятным лицом, нежели с безобразным. А иные великие дела вершились именно через посредство дам. Тут-то красота и хорошие манеры и дадут себя знать. Нортумберленд прав, обращая на этого шотландца Ваше высочайшее внимание.
– Пусть приезжает, – решил Генрих, – а там поглядим.
