Текст книги "Белокурый. Король холмов (СИ)"

Автор книги: Илона Якимова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 44 страниц)

79

Шотландия, Мидлотиан, Крайтон, лето 1537

Взревели волынки, и пустоши многократно разнесли окрест пиброх Белой лошади – «Хепберны идут», но для графини Босуэлл это не стало неожиданностью. Прежде мужа прибыл его доверенный гонец Пэдди МакГиллан, а сам господин показался полдня спустя. Королевское путешествие за женой завершилось еще месяца два назад, об этом не знал только ленивый, а соломенная вдова почти год не видела своего прекрасного супруга. Крайтон, замок, отданный им Агнесс в полное владение, рос из холма, подобно убежищу древних великанов, могучий, неприступный, грозный, похожий на корабль на выброшенном якоре, но жерлами бойниц нацеленный на любую угрозу. И только приходская церковь с кладбищем в миле от замка сообщала картине некоторую странную безмятежность. Босуэлл любил эту свою крепость, несмотря на то, что теперь она превратилась в женское царство – кроме жены, тут проживала еще и теща, оставившая Синклеров далеко в воспоминаниях. Также во вдовий дом Крайтона частенько приезжала погостить бабка, пока не осталась тут и совсем – Хейлс-Касл стал для нее слишком шумным, настоящим разбойничьим притоном, о чем она не уставала напоминать равнодушному внуку. Уже этих двух старух, с их монашками, девицами, приживалками, калеками, нищими, было достаточно для того, чтобы скорейше выкуривать графа вон, стоило ему лишь появиться в Крайтоне, а теперь, как он здраво подозревал, к ним добавится еще и желчь его законной супруги.

Но за время их брака умница Агнесс Хепберн уже уяснила себе, что нужно делать – во всякий день, когда муж возвращается в Крайтон, и независимо от того, какую боль он причинил ей своим равнодушием прежде… принять, накормить, достойно выглядеть, мило улыбаться. И ни одного упрека, конечно, если общая кровь Хепбернов позволит ей это… так было и теперь. Она встретила супруга во внутреннем дворе, Босуэлл спешился, поцеловал жене руку, затем легко коснулся уст, и вдвоем они прошли в холл… все так, словно и не было долгой, для нее – изматывающей разлуки, словно расстались только вчера. Ждать, вечно ждать, не зная, когда он вернется, когда он уйдет, сколь долго его не будет…

Граф опустился в кресло возле гигантского камина, вытянул ноги к огню, долго молчал, глядя на языки пламени, пожирающие изрядный кусок древесного комля. Для него, наконец, завершилось одно путешествие, и предстояло следующее, и следующий отрезок жизненного пути. Короткая передышка на полдороге в Долину. Агнесс стояла у него за спиной, в тени, положив руку на резную спинку кресла, такого высокого, напоминающего трон. Она видела только, как красноватый отсвет облизывает его плечи, контур головы, как выскакивают на каменные плиты пола мелкие угольки из-под кочерги в сильной руке. Спросила то, что надо было спросить, почти уверенная в его ответе:

– Позвать Хэмиша?

И не ошиблась. Не оборачиваясь к ней, граф пожал плечами:

– Зачем? Это подождет. Мне сейчас нужна женщина, а не ребенок. Горячей воды, еды и в постель, жена. Я по тебе скучал.

И что, предполагается, она должна умереть от счастья при этих словах? Странная усмешка появилась на губах графини Босуэлл. Год, почти год его не было дома. Прибыв из дальних странствий, он одарил ее изящной золотой безделушкой с той стороны Канала, а также несметным числом горьких мыслей – с кем именно ее благородный супруг проводил ночи в этом году. Даже своей матери Агнесс не осмеливалась признаться в том, что глубоко несчастна – да ее бы и не поняли. Патрик Хепберн ни разу не поднял на нее руку за три года супружества, если не считать того, так испугавшего ее случая в Эдинбурге, он без возражений был готов исполнить любой ее материальный каприз – особенно после рождения сына, и вел себя с женой предельно обходительно, словно она была в самом деле его обожаемой дамой, а он – рыцарем… но только Агнесс понимала, что в этой обходительности не было ни капли живого чувства. Того самого чувства, за малое проявление которого она готова была продать свою бессмертную душу. Так заботятся о чужих, как Патрик Хепберн внешне безукоризненно заботился о жене. И именно потому его убежденная неверность ранила Агнесс сильней, чем она хотела бы показать, ибо обреченно графиня ожидала – вот-вот найдется женщина, чьи глаза наконец полонят холодное сердце Белокурого.

Солнце лилось сквозь полуотворенные ставни в хозяйскую спальню Крайтон-касла. А сам господин спал, растянувшись на животе, занимая собой большую часть супружеской постели, и солнечный луч, проникая за откинутый полог, подсвечивал сиянием спутанную гриву и осыпал золотящейся пылью, танцующей в луче, эти мощные мышцы, широкие плечи, которые выдержат и небесный свод, бугристые мускулы предплечий, рассеченные боевыми шрамами… Она могла бы пересчитать их все, которые Патрик залечивал в своем логове в Долине, не возле нее, к горькому сожалению. Одна рука его лежала вдоль тела, на сгибе второй покоилась львиная голова, дышал он так тихо, что Агнесс порой начинала прислушиваться с некоторой опаской. Так было всегда, муж спал бесшумно, но и всегда это ее изумляло, как в первый раз.

Осторожно она провела кончиками пальцев вдоль по его обнаженной спине – от ложбинки шеи под волосами до начала другой ложбинки, меж ягодиц… не открывая глаз, муж вдруг перевернулся на спину, перехватив ее руку, затем потянул на себя, положил сверху и овладел ею – стремительно, но очень нежно. Агнесс охнула, принимая его, понимая, что никогда ни один мужчина не вторгнется в нее так сильно и глубоко. Он занимался любовью вслепую, словно во сне, но каждое касание было точней не придумать, и отзывалось в ней, изголодавшейся, наслаждением почти болезненным. Раскинув руки, некоторое время она балансировала на острие – вот оно, нестерпимое ощущение полной близости, такое короткое, такое обманчивое, такое сей момент подлинное – и после, вскрикнув, ухватилась за теплые, надежные плечи мужа.

– Ну же… – пробормотал он все так же, не открывая глаз, – теперь поцелуй! Разве я не заслужил его? Хочешь еще?

Отец Элбан, священник Крайтонской церкви, утверждал, что нет добродетели выше, чем целомудрие в браке, а потому графиня напрасно сетует на злую судьбу, редко дозволяющую супружеские встречи, однако сейчас Агнесс было мало дела до любой добродетели, приближающей хоть бы и к раю. Ее небеса открывались совсем рядом.

– Хочу! – выдохнула она, и Патрик улыбнулся, вновь принимаясь за дело. – Даже если умру под тобой сегодня, я хочу тебя еще, помилуй Бог!

Кожа у нее русалочья, светящаяся, с нежным жемчужным отливом, как-то бывает у рыжих, и медные пряди разметаны на постели, шелк на льняных простынях… на сей раз они достигли вершины вдвоем. Переводя дух, Патрик положил голову ей на грудь, под его рукой, оглаживающей живот и бедра Агнесс, еще пробегали короткие волны пережитого ею наслаждения.

– Лучшее пробуждение из возможных, верно, жена?

– Верно… – отвечала она, чуть помедлив. – Если оно случается чаще, чем раз в год.

– Но ведь случается… – усмехнулся граф. – Пока я в Крайтоне, я твой навеки.

– Как утешительно это звучит, мой лорд. Пока…

– Ну, в Лиддесдейле тебе делать нечего, а Хейлс ты и сама не жалуешь. Хочешь, возьму с собой в Эдинбург? Хотя нет, ты ведешь себя там неподобающим для благородной леди образом…

– Я веду себя неподобающе⁈

– Не я же! – отвечал Белокурый с искрой в глазу и с ехидством. – Поднять руку на господина своего – куда же это годится, женщина!

Агнесс сидела на постели, охватив колени руками, и никак не отозвалась за это поддразнивание. Потом, поразмыслив, сказала:

– Нет, я не хочу в Эдинбург. В Хейлсе ты – у себя, в Хермитейдже ты – ни для кого, а в Эдинбурге – для всех. И только здесь – действительно мой, но только потому, что такова твоя прихоть. Не знаю, как и благодарить тебя за эту сердечную чуткость. Даже ни одна служанка ни разу не пожаловалась, что ты задрал ей подол.

– И не пожалуются. Похвастались бы, если б не робели… разве ж это повод для жалобы?

– Значит, еще похвастаются?

Но Патрик обошел прямой вопрос:

– Кроме того, я отношусь к тебе с уважением. Пока я с тобой, мне хватает тебя.

– Как утешительно это звучит, мой лорд, – повторила она с оттенком неприязни. – Пока…

Странное дело, она почти ненавидела мужа весь этот год, покуда он грел чужие постели, она боготворила его в те краткие минуты, когда ощущала его у себя внутри, но стоило им разделиться, как снова и снова Агнесс спрашивала себя: неужели это и все? Неужели утоленная телесная жажда может примирить ее с постоянным одиночеством, с постоянным пренебрежением к ее чувствам?

– Ты не любишь меня, – вдруг сорвалось само собой с ее губ, и тут же она пожалела об откровенности. Это было проявлением слабости, а слабость Босуэлл презирал и в ближних своих, и во врагах.

80

Первый раз за разговор Патрик Хепберн, казалось, взглянул на нее с интересом:

– Ах, вот в чем дело… но ведь в нашем браке и с самого начала не было речи о любви. Ты обещала быть мне доброй женой, я обещал защищать и заботиться – так подобает супругу – и мы сдержали свои обеты, разве нет? А любовь в том смысле, который в это слово вкладывают женщины, мне вообще неизвестна… Да, я неверен тебе. И я предупреждал, что так будет. Но если ты думаешь, – прибавил он, помолчав, – что есть леди, к которой я отношусь с большей привязанностью, чем к тебе… то это неправда. Здесь, – он указал на грудь, отмеченную старым шрамом, – ты у меня одна.

Неправдой было то, что он говорил. Вернувшись в Шотландию, уже покинув Эдинбург, Босуэлл дней десять провел в Хейлсе, но большей частью в те дни его видали в Самуэльстоне, у Гамильтонов. Ничего странного, учитывая, что Большой Джон Клидсдейл был его капитаном на всех рейдах в Нортумберленд, но вот Джен Хоум Гамильтон одним своим существованием порой вызывала в Агнесс нестерпимую тоску и зависть. Жена Клидсдейла была единственной из женщин, кому писал ее муж. А она, графиня Босуэлл, была вынуждена выпрашивать новостей у золовки.

– Скажи, – спросила она, не глядя на мужа, – у тебя есть здесь… бастарды?

Лицо Босуэлла мгновенно переменилось, утрачивая последние тени тепла. Таким взглядом он смотрел на свидетелей и обвиняемых в своих судах шерифа в Бервикшире, на Днях перемирия в Долине:

– Зачем тебе это знать?

Затем, подумала Агнесс, что мне осточертело, дорогой мой, при виде каждого светловолосого малыша терзаться догадками, излился ли ты в его мать или нет. Затем, что мне осточертело ощущать себя наложницей, одной из многих, только вознесенной чуть выше. Если бы ты соблюдал епитимью за каждое нарушение одной только заповеди «не прелюбодействуй», Патрик Хепберн, тебе следовало бы уже до конца дней постричься в монахи, в твои-то двадцать пять лет. И ты предупреждал, да, конечно, как будто кому-нибудь теперь от этого легче. Но вслух медленно отвечала:

– О, не беспокойся… я – не твоя бабка. Соперниц не травлю.

– А что, ты веришь этим сплетням? – супруг скептически приподнял бровь. – Это серьезное обвинение…

– Верю? Я, Патрик, лучше тебя знаю леди Маргарет, вот и все… чьи грехи она, ты думаешь, отмаливает по шести-то часов кряду на коленях в Крайтонской церкви? И ты не ответил мне…

Он поморщился, сказал с досадой:

– Агнесс, ты порой бываешь утомительна, это никуда не годится! Нет, здесь – нет. Есть девчонка в Хейлсе и трое мальчишек в Долине. Все они носят фамилии матерей. Ни один из этих детей не опасен для Хэмиша, как наследник – тебе ведь это важно, не так ли?

– Не только…

– А что? – спросил Босуэлл, окончательно теряя терпение.

Он сел на кровати спиной к ней, собираясь встать, она не видела лица мужа, но по тому, как напряглись плечи, руки, шея, было понятно, что нрав одерживает победу над воспитанием. Странное дело, думала Агнесс, мне бы надо было благодарить Всевышнего, что он ни разу не повысил на меня голоса, но нет, сейчас раздражает все, даже его сдержанность. Пока его не было, весь этот год, как же мечтала она о его любви, о разделенной нежности, как в воображении своем говорила с ним – языком страсти и ласки… а к приезду мужа не летело к нему ничего, кроме упреков, один злей другого.

Муж уже стоял в двух шагах от постели, в руках его – рубаха, глаза холодны.

– Ну? – переспросил он. – Так в чем же дело, Агнесс?

Патрик редко называл ее по имени, только когда бывал не в лучшем расположении духа, в иное время с губ его срывалось коротенькое «жена», или «моя леди», или какое-нибудь ласковое прозвище.

– Лучше бы ты ударил меня, чем говорить со мной так… равнодушно! – сказала она со всей силой застарелой боли. – Я знала б хотя бы, что ты хоть что-то чувствуешь ко мне… гнев или раздражение, хоть что-нибудь, Патрик! Ты не спишь со служанками в доме, где я живу – в этом все твое уважение ко мне? За этот год ты не удосужился хоть раз написать мне!

– Я не пишу писем, ты знаешь.

– Ты лжешь! И ты приходишь ко мне, как на постоялый двор, переночевать, утолить голод, похоть и двигаться дальше – вот что тебе нужно!

– Ты предпочтешь, чтоб я не приходил вовсе?

Это уже рычание пробудившегося льва.

Но Агнесс было все равно. Она сама пылала от гнева и теперь не отступила бы при любой угрозе. И в этот миг, с разметавшимися рыжими волосами, что особенно нравилось Белокурому, с сияющими глазами, облаченная только в сорочку, была так хороша, что граф залюбовался ею, не обращая ни малейшего внимания на сыплющиеся на него упреки.

– Я предпочту, – теряя голову, отвечала графиня Босуэлл, – получить развод, чем терпеть твое безразличие!

Повисла пауза. Патрик склонил голову к плечу, со вниманием рассматривая супругу, потом в лице его мелькнуло нечто весьма неприятное.

– Не выйдет, – отвечал он на редкость спокойно, хотя Агнесс ожидала взрыва. – Я – дееспособный мужчина, наш брак состоялся, ты была девицей, ты родила мне сына, ни один из нас не болен проказой, не продан в рабство, не в плену, не пропал без вести, я ни разу не высек – не то, что не избил тебя… и, видимо, зря… какую причину для развода ты назовешь в церковном суде? Мои прелюбодеяния? А как ты думаешь, каково будет решение суда, если в нем поучаствует мой дядя Джон Брихин? Или мой кузен Бинстон Морэй? Отнесутся ли они с пониманием к твоим страданиям? Тебе не уйти от меня, Агнесс, пока я этого не захочу. А я этого не хочу. Если угодно, можешь считать это проявлением моих чувств. Ты – моя, а я так просто от своего не отказываюсь…

У графини кружилась голова и было темно в глазах – не только от его слов, но от того, как он это говорил: насмешливо, жестко, обжигающе равнодушно. Сквозь пелену слез, набегающих на ресницы против воли, как в зыбкой воде ручья, еле различала она фигуру мужа – он был огромен, и занимал собой почти полкомнаты. И он был огромен в той части сердца своей жены, которую занимал.

– Другое дело, – продолжал муж все с той же скверной интонацией отчужденности, – что год – это и впрямь большой срок… многое могло перемениться, пока меня не было дома. У тебя есть мужчина, к которому ты хочешь уйти от меня?

«Что с нею стало? Она изменила вам?» – звучал в это мгновенье в его голове звенящий порочным интересом вопрос графини де Трай. Как же самоуверен он был тогда в своем ответе… внезапно безупречный граф Босуэлл ощутил, и весьма болезненно, самую простую вещь: уверенность мужчины всегда лежит у ног женщины, с которой он близок, и, чем ближе женщина, тем проще ей растоптать любую мужскую неуязвимость. Земля, казалось, изогнула хребет у него под ногами, пока он ожидал ответа. Нет, не любил, но мог бы убить, наверное, если бы она сейчас созналась в подобном предательстве, потому что хуже измены в любви только обман доверия. Не так уж много кому доверялся в своем сокровенном Патрик Хепберн, граф Босуэлл.

Агнесс стояла на коленях в постели, бледная, ослабевшая от столь непривычного для нее протеста, от волны гнева, от того, что, едва разомкнув объятия, они оказались на краю расставания или гибели:

– Ты – единственный мужчина в моей жизни, ты это знаешь… и я ненавижу тебя за это, Хепберн! За какие только грехи мне выпало полюбить короля холмов, Господи!

Если б могла, она бы вернула обратно вырвавшееся признание. Слезы все-таки потекли по щекам, она оплакивала свою погибшую мечту о любви, свое неизбежное расставание с мужем, разбитую безмятежность их встречи. Да, она начала этот разговор сама, но лучше смертельная, открытая рана, чем – долгие дни гноящаяся. Агнесс закрыла лицо руками, не желая его больше видеть – ни сияющей красоты, ни этой холодности небожителя – и ожидала услыхать стук затворяемой двери вслед за тем, как он уйдет прочь, уйдет надолго, может быть, навсегда… и потому вздрогнула всем телом, ощутив теплые ладони на своих плечах, и то, как Патрик, подошедший бесшумно, привлекает ее в объятия, согревает, укачивает. Она попыталась вырваться, разрыдалась еще сильней…

– Тихо! Тихо, ты, дурочка… тихо, золотая моя девочка, перестань. Нечего плакать о том, чего получить невозможно, – говорил он ей на ухо, мягко, ласково, и дурман от этого самую малость насмешливого голоса обволакивал ее, подобно теплому пледу, – я – такой, как есть, не хуже, не лучше многих. Я таким и останусь… можешь любить меня, можешь ненавидеть, я не стану принуждать тебя к ласке и не стану удерживать рядом с собой, если ты не захочешь меня. Ты устала без меня и соскучилась, что ж, это я понял. Но разлуки – часть моей жизни, от них никуда не деться, и мне довольно, если ты будешь ждать меня… как делала до сих пор.

Он целовал так предательски нежно, что и впрямь можно было поверить в его любовь – ту самую, которой он, по его признанию, не знал вовсе. Он ласкал так бережно, что сердце Агнесс ныло от сладкой боли. Не лучше ли брать эту ласку так, как он дает ее, пусть даже вне подлинного чувства, чем остаться вовсе одной… и почему только ей в голову пришло, что она сможет когда-нибудь прожить без этих невероятно синих глаз, просто прожить, не то, чтобы – счастливо, прожить, не представляя каждую минуту его – отделенным, его – с другой? Господь да сохранит Патрика Хепберна, а она возьмет лучшее – и единственное – что может у него взять, то, для чего Бог и сотворил жен.

– Прежде, чем ты опять уедешь… дай мне ребенка! – взмолилась она.

– Женщины! – криво усмехнулся Босуэлл. – Тебе мало одного – в этом было все дело⁈ Не возражаю… но после завтрака, если ты не против. Эй, кто там! Тащите еды, я голоден!

Соскользнул с постели и, как был, нагишом, так и направился к дверям спальни. Порой Агнесс казалось, что стыда в общепринятом смысле Господь ее мужу не отпустил вовсе. Заглянувшая на зов служанка графини обомлела на миг, не веря своим глазам, покраснела до корней волос и прежде, чем граф успел произнести хоть слово, мгновенно исчезла…

– Патрик! – почти простонала леди Хепберн. – Прикройся!

Босуэлл обернулся к жене с самым непосредственным выражением лица:

– А то они его не видели…

Агнесс не знала, смеяться ей или плакать. Ненавидеть Белокурого было невозможно. Любить, правда, тоже.

81

Шотландия, Приграничье, Лиддесдейл, 1537 – 1538

Он обещал Агнесс впредь проводить с ними больше времени, но удрал из Крайтона, едва лишь появился повод, ибо к патриархальному счастью был вовсе не приспособлен. Долина звала его, как худшая, а потому – самая желанная из женщин. Ох, как он оголодал по всем здешним каждодневным делам, по этим сварам, дрязгам, судам лэрда Лиддесдейла и Дням перемирия… по тревожным ночам на смотровой галерее Хермитейджа, по сигнальным огням на пустошах, несущим вести о сассенахах, по топоту галлоуэев в галопе, по узким смертельным ранам, которые оставляет джеддартский жезл, входя в тело врага.

– Рональд, – сказал он, глядя на запад, в сторону гор, стылый ветер пронизывал до костей графа и его капитана, когда они вдвоем обозревали с фронтона окрестности Караульни, уже такие родные и знакомые Патрику, как собственная изменчивая душа. – Рональд, прах меня побери, если я еще раз нырну в эту придворную лужу!

Сердце его ликовало. Хаулетт Хей только усмехнулся в ответ:

– А куда ты денешься, кузен короля? Нырнешь, конечно же.

– Эй, черти, – раздался снизу с лестницы рев лорда Болтона, – обед на столе, жрать будете? Нет? Милость, спустись хотя бы молитву прочесть!

Дядя хохотал – он был и доволен, и пьян. Год молчавшая Караульня Лиддела вновь ожила, потому что обрела господина. Хепберн сбросил придворное тряпье, облачился в джек и почувствовал себя наконец воистину, непреодолимо живым. И первый визит его был, конечно же, к тому, кто в его отсутствие опять присматривал за Долиной – к Уоту Вне-Закона.

Прошли те дни, когда Уолтер Скотт пытался подсидеть своего молодого соседа, когда Бранксхольм-тауэр, теперь, после пожара, уже частично отстроенный в камне, казался Патрику Хепберну зловещим гнездом воров – теперь это был просто дом старого и соблазнительно неверного друга. Бранксхольм-Бокле, чье короткое перемирие с Фернихёрстом все ж таки переросло в кровничество, сейчас был женат в третий раз, и супруга его, Дженет Битон, расставшаяся с двумя из трех своих предыдущих мужей, одновременно приходилась сестрой жене старшего сына сэра Уолтера… Белокурый оценил жаркую, темную красу третьей леди Бранксхольм, но устоял перед ее улыбками, которые она щедро расточала за спиной Грешника Уота. Это был загадочный для него брак, если не брать в расчет, что оба они – Злобный Уот и ведьма Дженет – пришлись друг другу по сердцу настолько, что прочие мелочи для них уже не имели значения.

– Ну, – спросил его Вне-Закона, – из дальних странствий возвратясь, Лиддесдейл, что скажешь ты мне, домоседу?

Звучание своего лэрдства – Лиддесдейл – было мед для слуха Белокурого. Там, в этом имени, было все: опасность, месть, страсть, кровь, добыча. Все, чем жили Хепберны вовеки веков.

– Что я соскучился по тебе, Уолтер, – улыбнулся Патрик в ответ, – по твоей двуличности, лживости и острому языку. И что давненько не сидел на галлоуэе не на своей стороне границы…

Он больше не был рыцарем на белом коне – за время его французского путешествия Ранний Снег скончался в конюшне Хермитейджа, тихо, от старости, прожив долгую, бурную жизнь даже для боевого жеребца. Патрик Хепберн, третий граф Босуэлл, теперь не был рыцарем в куртуазном смысле этого слова, даже независимо от масти коня. Он был плоть от плоти долины Лиддесдейл, лэрд и господин вересковых холмов, полновластный хозяин Караульни Лиддела и пяти тысяч лютых рейдеров из дюжины самых склочных семей Приграничья.

– Что, Уот, кому первому попортим ночной сон до кошмара?

– Да ты не соскучился, – усмехнулся Вне-Закона, – ты оголодал, Лиддесдейл! Это дело поправимое. Вот Генри Клиффорд, граф Камберленд, новый хранитель Западной марки у англичан, как по мне, вполне подойдет.

– А что прежняя скотина, Дакр?

– А Дакра сместили… за государственную измену.

– Забавно, – не моргнув и глазом, отвечал Белокурый.

Вернувшись в Долину, он первым делом отправился туда, на клятое место, к Найнстен Риг, как делал впоследствии снова и снова – спешившись на пустоши, отпустил поводья коня, бросил на вереск свой плащ и сам упал навзничь, раскинув руки. Над ним плыли быстрые, долгие облака Приграничья в необычайно просторном, прозрачном небе. Нет, конечно, нет больше никакой королевы фей… Он сам – здешний король и повелитель. Последние шепоты детства выветрились из его слуха, а бессмертие души… не то, чтобы он верил в него с большим сомнением, но призраков более не ожидал. Сила древней земли, пропитанной кровью сотен рейдеров до него, в которую лягут сотни воров после него – вот что текло сквозь тело Патрика Хепберна, лэрда Лиддесдейла, сквозь почву, сквозь жесткие корни вереска, сквозь сиреневые соцветия чертополоха, сквозь дурманный запах нагретой солнцем травы. Он мог валяться меж теплых камней часами, и ни одной мысли не приходило в голову, а после глубоко и крепко засыпал, чтобы прийти в себя освеженным и отдохнувшим. Если здесь и бродили тени убитых и убийц, к Хепберну они больше не имели отношения. Йан или Хэмиш МакГилланы по-прежнему караулили лэрда поодаль, под угрозой расправы не осмеливаясь подойти.

Жаркое лето выдалось в Приграничье. Сплетни большого мира не достигали Босуэлла, он сознательно закрывал слух, и только одна история, принесенная со Спорных земель Большаком Грэмом, позабавила графа – надежды его честолюбивого лондонского приятеля сбылись, и скромная подруга Белокурого, Джейн Сеймур, стала королевой, после того, как на тонкую шею гордой Анны упал французский меч. Сухое лето, полное пожаров на торфе – одна искра, и все вокруг занималось. В то лето выгорела половина Джедбурга от невнимательности служанки, оставившей на ночь зажженную свечу… страда и жатва, и тучный скот на летних пастбищах. Первый выезд Белокурого был именно, чтобы проверить упитанность сассенахских коров – и Хепберны дошли почти до Карлайла, оставляя по себе запах паленого и привкус свежей крови. Галлоуэи спускались в обмелевший Лиддел в поисках свежести и прохлады, жадно глотали торфяную темнуюводу.

– Недурно, недурно, – похвалил своего лэрда кастелян Хермитейджа, принимая угнанные стада, дорога которым была на бойню и на ярмарку, – хватки ты не утратил…

Первые несколько недель по возвращению Босуэлл приводил в порядок отчетность – вместе с Джибби Ноблсом. В его отсутствие Болтон и Хей потрудились отменно, однако от уплаты королю двадцати тысяч фунтов в казне семьи до сей поры зияла знатная дыра, закрывал которую Хранитель Марки исключительно с английских денег – тех ли, что получал от Дакра, или тех, что выручал за краденый скот. Он просыпался на рассвете в своей спальне в Южной башне и прислушивался к окликам караульных на стене… солнце медленно заползало внутрь покоев сквозь щели в ставнях, оживляя красками старинную шпалеру с видом осады Хермитейджа еще при Дугласах, резной дубовый ларь с бельем, темный, отполированный прикосновениями стол с кипой бумаг на нем, книгой, оплывшей свечой, установленной на черепок от разбитой глиняной кружки. Никакого роскошества – солдатский, разбойничий притон, но как он был люб его сердцу… заслышав, что лэрд проснулся, в спальню входил Йан МакГиллан или сын его, Хэмиш, с бадейкой горячей воды, с кувшином холодного эля, шуршали в камине, вычищая золу, высекали искру из кремня, и огонь постепенно поселялся в огромном каменном зеве. Лэрд, поеживаясь, выныривал из-под одеяла, требовал эля, долго пил, потом падал обратно в постель, на нагретое за ночь место, закидывал руки за голову и лежал, уставясь невидящими глазами в тяжелое сукно балдахина… думал. Еще позже, если его милость решительно не желал покидать спальню до полудня, в дверь осторожно скреблась хорошенькая Мэг МакГиллан с подносом, уставленным простой, но сытной едой – потаж, хаггис, сыр, свежий хлеб, масло. Лэрд жестом отсылал ее, по-прежнему лежа, что-то жевал лениво, снова тянулся за элем, снова вставал облегчиться, звал Хэмиша, одевался, потягиваясь, терпел возню брадобрея у своего лица, доводимого до гладкости почти каждый божий день, бывал ли он при дворе или в Долине, затем спускался в холл…Йан МакГиллан теперь везде таскал дочку с собой, опасаясь, как бы пылкая девчонка не влипла без присмотра в какую-нибудь историю. Так он привез в то лето ее с собой в Хермитейдж. Вот тут-то Мэг как раз и влипла – по уши втюрилась в Патрика Хепберна.