Текст книги "Белокурый. Король холмов (СИ)"
Автор книги: Илона Якимова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 44 страниц)
53
Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, апрель 1530 – январь 1531
Первое, о чем он просил Брихина – не извещать мать. Ему невыносимо было даже вообразить ее в толпе возле эшафота. Первое, о чем подумал Брихин – как он скажет Агнесс. Непонятно, на какую ухмылку фортуны, всегда, впрочем, благоволившей ему, еще рассчитывал Джон Хепберн, но он утверждал и теперь, что надежда есть. Этой надеждой были переменчивое сердце вечно колеблющегося Джеймса Стюарта и не до конца обескровленная мошна семьи, однако, получив известье о том, что король склоняется к тому, чтобы окончательно лишить себя его общества, Белокурый сделался на редкость спокоен. К нему вернулось самообладание, уверенность в себе, деятельность, почти ровное расположение духа. Из больного подростка, каким он промучился последний год, Патрик Хепберн вновь сделался мужчиной. Был только один вопрос, который всерьез волновал его, но он решил, что попросит Брихина провести с ним последнюю ночь, перед казнью, тогда и поговорит. Пока же надо было избавить себя от назойливых мыслей о близкой смерти:
– Принесите мне книги.
– Какие ты хочешь?
– Да любые, дядя, мне все равно… Писание. Цезаря, Цицерона, Овидия… я лучше всего Гомера выучу наизусть, но не могу позволить себе потерять рассудок…
В итоге он выучил наизусть не Гомера, но Екклесиаст. Оно наиболее подходило тогдашнему настроению Патрика Хепберна. «Есть зло, которое видел я под солнцем, и оно часто бывает между людьми».
– Почему бы тебе просто не попросить короля о помиловании? – спросил Брихин, пристально наблюдая за ним, склонившимся над страницей. – Уверен, он только того и ждет… Эллиота возьмут со дня на день, еще никому не удавалось так долго уходить от погони даже в Спорных землях. Мир, заключенный тобой, он разорвал еще до Рождества, и рейдеры уже пополнили свои кладовые, значит, он опять сможет их стричь… прошло довольно времени, чтобы можно было сказать, что ты достаточно наказан за самоуправство в переговорах. Тебе нужно только попросить.
– Никогда, – граф, улыбнувшись, поднял глаза от «Tristia», – я никогда этого не сделаю, я ведь уже говорил вам. Если кому и угодно просить – пусть Джеймс Стюарт просит о помиловании меня, за мои поруганные честь и свободу, преданность и верность.
– Значит, это сделаю я.
– Если это сделаете вы, дорогой дядя, я потребую у канцлера Данбара церковного суда и дам свидетельские показания о том, как умело вы нарушаете христианские заповеди своим неправедным образом жизни, а тогда уж… жирное пастбище в Брихине вам более не грозит!
Джон Хепберн на мгновение онемел – что значит, достойный ученик! Угроза не столь его впечатлила, сколько то, что Белокурый Босуэлл, отсидевший на Эдинбургской скале в одиночку почти год, накануне плахи способен метко и точно огрызаться. Патрик смотрел на него с фамильной усмешкой, чуть приподняв бровь, любуясь произведенным эффектом, но дядя, придя в себя, рявкнул на него так, что любой бы опознал в этом всегда уравновешенном священнике подлинного сына Белой Лошади:
– Парень, тебе всего восемнадцать, и ты готов пойти на корм червям из-за нескольких ничего не значащих слов⁈
– Они ничего не значат для вас, Джон Хепберн, а для меня они значат часть меня! Хотите, я лучше дам отрубить себе правую руку⁈
Впервые Джон Хепберн покинул племянника, сопровождаемый неприятным чувством собственного бессилия. Вслед ему неслось:
– Слышите, вы! Не говорите моей матери! И я хочу лежать в Лиддесдейле!
В мае Джеймс Стюарт вместе с королевой Маргаритой отправился в поездку по стране – на север, в Абердин, ближе к гэльским горским кланам. По дороге они приняли гостеприимство приора Сент-Эндрюса, епископа Морэя, Патрика Хепберна Бинстона. Роскошь приорова двора неприятно поразила молодого короля, но Морэй был так подл, так восхитительно раболепен, так сладострастно расстилался у ног государя, что под конец Джеймс оттаял и начал признавать за мерзавцем некое пошлое обаяние. Он даже перестал обращать внимание на сожительниц епископа и его незаконнорожденных, кишмя кишащих в замке. Рассуждая о делах минувших, о прежних хозяевах города, «повелитель шлюх» словно бы невзначай коснулся имени тезки, Дивного графа…
– Подумать только, мальчишка, едва дорос в седле сидеть, а так был возмущен, когда кто-то сказал ему… ну, вы же знаете, мой король – нижайше прошу прощения, дорогая мадам – что поговаривали о его матери. Хотя ведь быть бастардом короля – великая честь и милость, что уж скрывать-то… ан нет! Его это не устраивало!
Морэй расхохотался так, что все его волны жира перешли в колебание – от брюха до подбородка.
– Мне о нем доброго слова не найти, щенок заносчивый, и все тут. Спасибо, хоть вернул место, которое мне и принадлежит по праву, однако, да будет позволено молвить…
– Ну, говорите же, приор! – подбодрил его Джеймс нетерпеливо и раздраженно. – Что там у вас еще…
– Он изрисовал, исцарапал все окна вашими монограммами, сир, – задушевно и заманчиво произнес Морей и улыбнулся. – До того, как в шестнадцать отправился ко двору… Я не менял стекол, хотите взглянуть?
Джеймс Стюарт ощутил очень неприятное колебание в сердце своем.
– Но разве могут детские каракули служить к оправданию взрослого мятежника? – удивилась Маргарита Тюдор. – Знаете ли, Морэй, этот ваш тезка ведь до сих пор отказывается покаяться в своих грехах перед Его величеством!
Его величество никак не ответил матери. В его памяти всплыло нечто давно забытое, но вернувшееся в необычайной остроте сейчас, в этом замке, где Дивный граф провел большую часть своей жизни… хмельной от тоски мальчишка на троне и другой, синеглазый, уже успевший сцепиться с Ангусом – у ног сюзерена:
– Ты мне нравишься, Хепберн.
– Да и вы мне тоже, Ваше величество…
Король еле слышно вздохнул и нахмурился. Помня все поношения, которые Морэй прежде изливал на своего предшественника на посту приора, трудно было заподозрить эту необъятную глыбу пошлости и цинизма в благоволении к графу Босуэллу… словом, «повелитель шлюх» честно отработал сто фунтов, полученные от Брихина.
Но завершился май, лето прошло, за ним подобралась и осень. Ни суда, ни следствия, ни оглашения приговора – по-прежнему те же четыре стены каменной клети. По-прежнему стопка книг на столе, Библия в изголовье кровати, оплывший столбик свечи, то же изношенное дорожное платье, в котором он прибыл сюда, прохудившийся плащ – король запретил передавать упрямому кузену новую одежду. Но казни, казни по-прежнему не было! Именно теперь, когда он был готов к ней и спокоен, когда вообразил в подробностях и плаху, и палача, и топор – теперь он болел уже от того, что до сих пор жив. Это была огромная мука – жить теперь, когда он одной ногой уже мысленно побывал в могиле. Тело еще бунтовало, и над рассудком он временами терял контроль, захлестываемый животным страхом собственного исчезновения из мира, и тогда вновь приступал к молитве, но жить, жить в неизвестности долее было невыносимо. Так страстно, как Джеймсу Стюарту, он еще никому не желал вечных мук. Ему и в голову не могло прийти, что Джеймс длит его терзания не столько сознательно, играя, как кошка с мышью, сколько – лишь от нетвердости нрава, расплывчатости намерений. О да, эта скользкая душа короля могла стать опорой, но могла и уплыть из рук в тяжелый час… что, собственно, с ним, Белокурым, и произошло. Уже вышли на свободу Керр Фернихёрст, молодой Джонстон Лохвуд, лорд Максвелл и даже Бранксхольм-Бокле… но его король продолжал гноить в подземелье. Это оттого, подсказывал Брихин, что в руках Босуэлла сосредоточено больше власти и денег, чем у любого из упомянутых. Брихин собирал средства и был намерен торговаться с Джеймсом до последнего, но не раньше, чем будет объявлен приговор. Даже себе епископ не желал признаться, что проиграл, что Джеймса может не устроить новая подачка, раз она не устроила его до сих пор, что он казнит своего некогда близкого друга по другой причине. Было нечто, занимавшее ум Джеймса Стюарта значительно более, чем сентиментальность, воспоминания, злость, пустая казна, и это нечто было – ни с кем неразделенная власть, которой даже из заключения Белокурый, в лице своего капитана, противостоял цинично и дерзко. В ноябре расстроенный Хантли передал Брихину последние слухи: бывший хранитель Средней Марки и Лиддесдейла расстанется с жизнью в первых числах января…
Серым декабрьским днем, незадолго до Рождества, в подвале Эдинбургского замка, в камере тюрьмы, Патрик Хепберн, третий граф Босуэлл, сидел на постели, завернувшись в потертый и засаленный плащ, скорчившись и обхватив колени руками для тепла – хотя в очаге тлел кусок торфа – покашливая и морщась от дыма, он неотрывно смотрел на высокий и узкий проем окна. Взгляд был его направлен в одну точку, он исхудал, был бледен и выглядел очень утомленным.
Серым декабрьским днем, незадолго до Рождества, затерявшись в толпе среди возчиков, конюхов, торговцев сеном, на площади Грассмаркета, неподалеку от королевских виселиц, на которых еще раскачивались в петле останки воров, стоял Роберт Леди Эллиот, один из самых искомых сейчас налетчиков Юго-востока, и, задрав голову, неотрывно смотрел вверх, на скалу, на грозные стены Эдинбургского замка.
Он был один.
Шел липкий снег.
Пухлые хлопья падали на запрокинутое лицо Робби, он вытянул язык и убрал несколько снежинок с края губ, пробуя на вкус. Во взгляде его была горячая ненависть, решимость и отрешенность.
54
Он ждал тюремного капеллана – сказали, что епископу Брихину запрещено бывать на скале, но, когда со скрежетом отворилась дверь, граф с изумлением увидал на пороге знакомую медвежью фигуру своего дяди и наследника. За спиной Болтона маячил Йан МакГиллан, часто смаргивая, чтоб никто не мог обвинить его в том, что он прослезился. Горячая еда, пряное вино, которое тут же ударило в голову, новый теплый плащ.
– Чему обязан? – пробормотал Босуэлл, не вполне веря своим глазам и телесным ощущениям. Первая мысль его была о том, что королю, наконец-то, явился ангел Господень и прояснил ум, но Босуэлл ошибался.
– Роберт за решеткой, – коротко пояснил дядя.
Белокурый был измотан духовно и телесно, но, когда заговорил, прозвучал прежний, резкий, холодный и угрожающий голос:
– Ты взял его⁈
– Нет. Гораздо хуже… – Патрик так и не понял, почему Болтон считал это «хуже», – он сдался сам. Он пришел ко мне, один, безоружный, принес те пятьдесят фунтов, что брал для покойника Уилли, и взял слово, что я не стану преследовать его подельников. Вчера я передал его в руки людей короля. Брихин хлопочет о твоем помиловании…
Патрик, как бы не вполне расслышав, переспросил:
– Роб Эллиот сдался властям⁈ Почему? Зачем?
Он уже почти смирился, что придется пойти на плаху из-за неуловимости своего капитана, и вот Роберт снова устроил каверзу, которой от него не мог ждать никто. Вновь явился в последний час, отводя угрозу. Но в Рэби они ускользнули вдвоем, а теперь один из них неминуемо примет смерть.
Болтон пожал плечами:
– Сказал, лэрд помнит, почему я пришел в капитаны. И всё.
Еще бы не помнить. Робби тогда на особый лад объяснился ему в любви. И сейчас вот отдал ему эту любовь так, как смог – обменяв свою жизнь на свободу Белокурого.
– Это он о чем? – чуть помедлив, спросил Болтон.
Белокурый молчал.
– У вас с ним было, что ли?
– Если ты имеешь в виду неприкосновенность моей задницы, то нет, его там не было, – процедил Патрик сквозь зубы. – И меня у него – тоже. Но он меня хотел, и я знал это. Есть еще вопросы, дядя?
Он не мог бы сказать, что именно сейчас доводило его до полного бешенства, условная ли деликатность Болтона или смертельная глупость Эллиота, которого король никогда бы не прижал к стенке, кабы Робби не сдался сам. Несмотря на то, что пленение Роба сулило ему свободу, он воспринимал это, как личное поражение.
Болтон отвечал неопределенным фырканьем, потом сказал как бы самому себе, вполголоса:
– Ну да… да, тогда это многое объясняет. Что ж я сразу не сообразил-то…
– Дядя Болтон, пошел к черту, – устало попросил Белокурый.
В желудке было тепло от еды и вина, он завернулся в плащ, привычно привалясь к стене… кладка отдавала в спину застарелой сыростью. Он не мог не думать о том, что вскоре окажется в седле, в холмах Приграничья. Ему было нечего ждать теперь, кроме казни Роберта – уже не своей. И эти два соображения в клочья рвали сознание. Он снова попробовал молиться, но то были пустые слова. Казалось, Белокурый расчелся с Леди Эллиот еще тогда, в Джедбурге, вернув долг, но Роб снова сделал его должником, и теперь уж – до конца жизни. Роб не был его вассалом, не обязан был жертвовать собой, и вообще, сколько он слыхал сплетен о нем – ни капли не был склонен к сентиментальности. За тот год, что младший Эллиот провел в бегах, из его сердца должны были окончательно вытравиться все человечьи чувства. Тем невероятнее то, что он сделал теперь. У приграничных рейдеров вообще не в ходу подобное поведение, самопожертвование – слово из рыцарского кодекса благородных… и понятно, что рано или поздно лихорадочная погоня отборных королевских гончих за Эллиотом закончилась бы так, как закончилась сейчас. Разница в два-три месяца, не больше. Но то, что он сам решил завершить ее теперь и именно таким жестом – никак не укладывалось в голове Патрика Хепберна. Никто из тех, кого он знал по Границе, не был способен на поступок столь самоубийственный и щедрый – никто, кроме Роберта Эллиота. Ведь и тогда, когда пришел к нему в Рэби, это было больше, чем преданность капитана. Рука сама собой нырнула под рубаху, вот, под пальцами, с правой стороны на груди небольшой, еле ощутимый шрам… «на память, лэрд, когда меня не станет…», Белокурый поморщился от воспоминаний. Вытянул распятие из-за ворота, поцеловал крест, лобзание сопроводил короткой клятвой. Очень тяжелой клятвой – взыскать за все, не забыть ничего, никогда ничего не простить. Ты определенно казнишь не того, Джеймс, пятый Стюарт…
Дни опять стали большими-большими, как в детстве, Брихин не появлялся, последние новости доносил до него Патрик Болтон, задержавшийся в Эдинбурге с тем, чтобы забрать с собой главу семьи – после освобождения. Передал свежее письмо матери – все та же нежная ласка, «мой дорогой сын», как видно, дяде Джону все же удалось оградить ее от слухов о судьбе Белокурого, сладкая ласка ребенку, которым он уже не был – теперь Патрик Хепберн понимал это особенно отчетливо. Кастелян Хермитейджа говорил больше о делах денежных и рейдерских, о том, что хранителем Долины сейчас опять поставлен Вне-Закона, о том, что Кессфордские Керры перегрызлись с Фернихёрстами, и на этой почве сэр Эндрю ищет сближения с недавно овдовевшим хозяином Бранксхольма… близкую судьбу Роберта Эллиота он в беседе обходил стороной, пока Патрик не спросил сам, и получил в ответ вовсе неожиданное:
– Роб отказался от исповеди…
– Ну, он совсем с ума сошел, – не поверил Белокурый. – Это как же… без покаяния⁈
Патрик был не особенно религиозен, но по молодости мысль обречь душу на вечные муки еще смущала его сознание. Последний год, в который он молился больше, чем за всю жизнь, сделал его куда более внимательным к деталям.
– Отчего же, перед пенькой еще поднесут распятие. Сам подумай, – вздохнул Болтон, – ну в чем ему каяться? Точнее, не так. Это священник отказал ему в исповеди.
– Не может быть!
– С Эллиотом все может быть… ты тюремного преподобного видел? Молодой такой, свеженький паренек. Ну, как он к Робу приступил насчет покаяния, тот и предложил ему… хм… в общем, накоротке исповедовать через известное место, заодно, мол, потом вдвоем и покаемся.
По лицу Белокурого, несмотря на мрачность всей ситуации, поползла ухмылка. Это похоже на Леди Эллиот. Дерзость Робби он любил в нем больше всего:
– А он?
– А как, по-твоему, он мог согласиться, что ли? Он вылетел из камеры, как камень из пращи, в полном ужасе, сопровождаемый хохотом Эллиота. Робби ржал так, что тюремщики пришли проверять, не трёхнулся ли он окончательно… их он тоже послал. Ну, его избили, отлеживается.
– Ты говорил с ним?
– Нет. Он никого не хочет видеть. И от своих тоже отказался.
– Узнай, можно ли нам встретиться…
Но приговоренного к повешению Роберта Эллиота через два дня повезли на Грассмаркет. Дабы сломить дух упрямца Босуэлла и показать, чего стоит его умозрительная власть в Приграничье, король повелел, чтобы Белокурый присутствовал на казни своего капитана. Патрика Хепберна извлекли из камеры, заковали в кандалы, погрузили на повозку и отправили вниз, в город.
Король держал свое слово хотя бы в этом – шли первые дни января.
На Грассмаркете вокруг королевских виселиц уже собралась толпа, и две телеги прошли сквозь беснующуюся в предвкушении развлечения стаю – та, с приговоренным, и вторая, с мятежником – прошли сквозь поношения, непристойные вопли, позорные обвинения черни, сквозь град камней, дерьма, отбросов. Патрик не видел Роберта впереди, тот лежал в соломе на дне возка. Наверняка сторожа за эти дни покуражились над ним на славу: не граф, не кузен короля, не рыцарь, вообще никто, обреченный, уже почти мертвый. Шел к виселице Роберт скверно, честно сказать, почти не шел – тащили волоком, правая нога точно была перебита… для тех, кто помнил его танцующую, легкую походку, зрелище не из лучших. Нательная рубаха разорвана и кругом в крови, свежие и старые раны вперемежку на обнаженной груди, на шее, на голове, руки связаны, вместо левой кисти – месиво раздробленных костей, обернутых тряпкой. Но на эшафоте стоял прямо, хотя и бледнея от боли, длинные темные волосы, грязные и спутанные, заметал мелкий снег. Патрик не мог понять, отчего продрог до самого сердца, от этой картины полной, жестокой обреченности, или все-таки это январь… просто январь. И это несправедливо, Господи. Помимо того, что он первый раз видел казнь своего ближнего – прошедшего с ним огонь и воду, разменявшего по два раза смерть на жизнь и наоборот, мужчины, с кем он делил кров, хлеб, виски, дружескую привязанность, плащ в ночлеге, клинок в драке… не так должен был умереть лучший рейдер Эллиотов, Роберт, младший брат лэрда Парка – в бою, в седле, прошитый арбалетным болтом, в схватке, с клинком в руке, да хоть с распоротым от чужого ножа горлом, но не в джиге висельника. Тюремный священник, багровея от смущения, поднес ему распятие, почти ткнув в лицо, Роберт терпеливо приложился, потом улыбнулся, что-то сказал в сторону… преподобный в ужасе перекрестился и поспешно отступил. До сей поры Робби никак не выказывал внимания к присутствию на казни своего лэрда, ни словом, ни единым жестом. Безучастен, сосредоточен и спокоен, как перед броском на врага – так он уходил в смерть. Но когда ему на шею уже накинули петлю, вдруг нашел графа глазами и крикнул:
– Прощай, Белокурый! Не поминай лихом, будь счастлив!
– Прощай, Робби! – заорал Патрик в ответ, поднимаясь на повозке во весь рост. – Легкой тебе дороги, а там увидимся!
Несмотря на полумонастырское детство, у Патрика были особые представления о мире ином. Ему казалось разумным, что на другой стороне луны собираются только те, кого ты любил при жизни. И он охотно взял бы туда с собой Робби Леди Эллиота – чтобы, как здесь, прикрывал ему спину в бою.
Он видел, как в свалке падают его кинсмены под ударами мечей, и кровь, и брызги мозга на проломленном черепе, и развороченные кишки, и не морщился, как полагалось Босуэллу, но когда пенька с хрустом сломала шею Робу Эллиоту, на мгновенье прикрыл глаза.
Эта его слабость, конечно, тут же подтвердила молве их с Робертом любовную связь, но Патрику было уже все равно. С Грассмаркета его отвезли обратно на скалу, за решетку. Разумеется, король и не думал отпускать Босуэлла на свободу.
Горящий взгляд Эллиота из петли еще с полгода заставлял его просыпаться по ночам в холодном поту.
55
Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, январь – март 1531
А потом он вообще перестал спать по ночам. Время сливалось в одну клубящуюся массу и облепляло глаза и уши – голосами и лицами. К нему приходили люди – и те, кого он видел раз в жизни, и те, кого любил, кого убивал. Здесь был старый Джон Хепберн, угасающий в кресле напротив камина, утомленный долгой жизнью, изливающий на внимающего потомка фамильную ненависть и алчность, не кротость, нет. Здесь были Пегий Пес Дуглас, и Роберт Эллиот, и Берк Маршалл – последний за минуту до того, как окончательно сдохнуть. Было бесчисленное множество Армстронгов, начиная от Джона Полурылка до растерзанной Джобом девочки. Был безымянный мальчишка-рейдер, самый младший в команде Берка, почти наверняка зарезанный Эллиотом в погоне возмездия. Здесь был Руперт Хепберн тоже – вот дьявол! – с петлей на шее! И даже Додд Бастард, еще не запытанный ими вконец, когда глядел на дядю с пониманием неизбежности в глазах. «Ты, Болтон…» – вновь говорил он, и напрасно было ему объяснять, что только имена у них одинаковые, что это не Белокурый засаживал ему в развороченный живот раскаленную кочергу – он не слушал объяснений, он улыбался, и из разорванного рта его ползли розовые, жирные черви. Ночь за ночью в сумерках приходили люди – не всегда с искаженными местью лицами. Они могли просто собраться возле ложа и смотреть, смотреть на него долгими часами своим мертвым безучастным взглядом, даже если снились ему – живые. И тогда черти начинали завывать и похохатывать, наползая из-под кровати, окружая постель, голосами, полными чудовищного злорадства. Но звучали они, только когда он опускал голову на тюфяк, закрывал глаза – а стоило снова сесть, и вопли адского воинства прекращались. Он перестал ложиться вовсе. Некоторое, недолгое время помогал молитвенник, пока Патрик не запустил им в особенно развязного черта, который смердел ему в лицо, оголив толстый, зловонный зад. Большую часть времени он теперь просиживал, прижавшись спиной к стене, завернувшись в плащ, глядя в одну точку. Иногда ему удавалось поспать днем, но чаще сон не шел в его голову вовсе, а потом в одну из полночей он увидел самого. У дьявола было пустое черное лицо, он занимал собой половину камеры и держал в руках Библию. Сердце Белокурого пропустило удар, он понял внезапно, что болен – много дней подряд болен от страха смерти, небытия, и от осознания собственной неизбежной смертности.
Дьявол привел с собой женщин.
Сперва это были хорошо знакомые дамы, столь же хорошо одетые и воспитанные, но они затем скидывали с себя одежду и предлагали себя графу в немыслимых позах. Это было нестерпимо смешно, и он смеялся, до тех пор, пока не пришлось отбиваться от них всерьез. Они шептали скабрезности, проникая в ушную раковину острым, словно змеиным языком, расписывая, как позволяют любить себя не только своим кавалерам и мужьям, но и слугам, и животным. Повсюду на себе Патрик чувствовал их липкие руки и губы, они оставляли на коже ощущение прикоснувшейся лягушачьей лапки и холодили даже через одежду. Пришла к нему госпожа Джоанна, ныне покойная от потницы, насмешливо рассказавшая, что соблазнила его по наущению сатаны. Пришла старая Маргарита Тюдор, поставившая его на колени и грубо использовавшая для своего удовольствия. Пришла и доброжелательная, словно матушка, черноглазая и горячая леди Элизабет Скотт, сотворившая с ним такое, и вспоминать-то о чем было омерзительно. Приходили служанки и трактирщицы без числа, все Мэри и Дженет, когда-либо поваленные им на солому, придворные дамы и босоногие девчонки Границы, женщины множились и множились, затевая вокруг ошеломленной жертвы неистовые пляски ведьм. Дьяволицы эти показывали свою настоящую суть, обращаясь звериными самками, и насиловали его самым непристойным образом. Никогда уже не забыть ему гнилой, растлевающей душу похоти тех видений… Сердце второй раз пропустило удар, когда в веренице этих тварей вдруг он увидел сестру, тянущую к нему обнаженные руки с не меньшей развратностью, чем остальные. По мере того, как ослабевший от морока Патрик Хепберн отползал к стене, пытаясь избавиться от ее внимания, она с хохотом хватала его за голени и бедра, и ее прикосновения к промежности наполняли брата запредельным ужасом. Руки у Джен были словно из чистого льда и проворные, будто сороконожки… он начал стаскивать с себя одежду, как если бы ее, словно гончую, пущенную по ложному следу, можно было отвлечь скинутым покровом. Да она и была – он только сейчас это понял – гончей дьявола, течной сукой в Дикой охоте, той самой, что выжрет из груди его душу и отнесет в ад. Дженет осыпала его похабными словами, побуждая не стесняться и наконец взять ее, и разоблачилась сама – ее юное тело сияло во мраке камеры, словно жемчужина, то было прекраснейшее творение Господа, какое он только видел среди женских тел… низ ее живота пламенел ярко-рыжим пятном кудрей, и это видение помимо воли приковало к себе взор Белокурого, а после сестра раздвинула ноги… Дьявол торжествовал, а он был побежден, ибо тело предало его, он, проведший в вынужденном целибате больше полутора лет, чувствовал невероятное, мучительное возбуждение от этой картины, сознавая, что тем самым губит себя навеки.
Джен, подманивая, протянула руку, ее острые зубки ощерились в победной усмешке.
Он все еще не мог отвести взгляда от ярко-рыжих завитков, и чувствовал затылком, прижатым к каменной кладке, как дрожь его тела уходит в стену, он сам был каменным до боли, когда…
Кто-то очень холодный и трезвый в его голове, вопреки всем этим беснующимся фуриям, вдруг сказал ему:
– Патрик, твоя сестра – шатенка…
Был ли то голос Брихина или иного ангела-хранителя, он не знал, но все разом встало на свои места. По-прежнему болел пах, в глазах было темно, и его трясло от ужаса, но если это не Джен, то известно, что следует делать. Ни один Хепберн не сдавался без сопротивления – ни человеку, ни дьяволу. Патрик осторожно, чтобы не спугнуть врага, нашарил рукоять меча, стиснул зубы и кинулся в бой… утром молодого графа нашли без сознания, забившимся в угол, полуголым, с деревянным эфесом в руках, сам же меч был в щепки разнесен о стены, о сломанную кровать, постельные тряпки разбросаны и соломенный тюфяк вспорот, крысы подъедали остатки похлебки из разбитой миски на полу. Тюремщик, получавший второе жалование от Брихина, счел необходимым сообщить тому, что «с его милостью неладно». Его милость пролежал пластом в нервной горячке дней десять, его причастили и соборовали в беспамятстве, и никто не давал и полупенни за то, что молодой Босуэлл определенно выживет, а главное – сохранит рассудок.
