Текст книги "Белокурый. Король холмов (СИ)"

Автор книги: Илона Якимова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 44 страниц)

94

Не ушел следом за Греем он только потому, что понимал – не успеет. Побег был бы равносилен признанию вины, а ему доставляло острое возбуждение всех чувств предвкушение того, как он станет доказывать свою невиновность. Быть выбитым из седла – это не для Босуэлла, а вот изворотливо и бесстыдно лгать в лицо королю… который также расположился у камина с кубком нагретого вина, вряд ли уже успевший посетить сегодня Ее величество. А чем еще занять промозглый вечер, как не разговором по душам?

Джеймс улыбался:

– Гонца куда дел?

Минул срок золотого медового месяца, и утешение, уверенность в себе, которые он ночь за ночью находил в постели молодой здоровой женщины, миновали с ним вместе, и вот он, подлинный Джеймс Стюарт во всей красе, нервный, подозрительный, в меру извращенный, с темным огоньком нездоровья в бледных голубых глазах.

Король ждал ответа.

Чтобыверней обмануть, нужно говорить правду:

– Восвояси отправил.

За спиной графа недвижимо стояли, как называл их Джеймс, бернские медведи – подаренные ему Франциском еще к первой свадьбе швейцарские ландскнехты. Очень неприятные ребята даже для рейдера, закаленного в приграничных сварах.

– Жаль, – отвечал король со скверной усмешкой, – мне было бы любопытно услыхать его английский акцент… где письмо?

Тотчас, раньше, чем Босуэлл успел ответить, двое швейцарцев заломили ему руки за спину, а третий принялся обшаривать поясной кошель. Патрик поморщился, но не дернулся, глядя прямо на Джеймса:

– Догорело, – отвечал он, – еще прежде, чем эти ваши ввалились, кузен Джейми.

– А ты осторожен! – похвалил король. – Кого из кинсменов отдашь на дыбу, кузен Патрик, чтоб поподробнее уяснить все дело?

– А зачем? – искренне удивился граф. Болело левое плечо, особенно отягощенное швейцарцем, но он не делал попыток освободиться. – Я сам расскажу.

Король помедлил, глядя на него пристально, но непроницаемо, после махнул рукой – и медвежья хватка ослабла. А Босуэлл смотрел туда, где на лавке, в паре футов всего, дотянись только – были брошены сорванные с его пояса бастард и дага… и с трудом заставил себя отвести взор.

– Уж не знаю, в самом ли деле ты считаешь меня за идиота или прикидываешься… – молвил король.

Белокурый, уловив перемену в тоне, одним молниеносным движением стряхнул еще висевшего на нем швейцарца, потер помятое плечо, пожаловался:

– Вы не доверяете мне, сир, это прискорбно!

– Тебе, пожалуй, доверишься, – пробормотал Джеймс. – Стой, где стоишь, черт белокурый, и говори!

Его каждый раз сбивала с толку запредельная, бессовестная уверенность в себе Босуэлла, вот и теперь он с неприятностью ощутил то же чувство, глядя в правдивые глаза графа.

– Письмо было от Хартфорда, он упрекал меня в бездействии, – мягко произнес Патрик.

Желваки прошли на скулах Джеймса Стюарта, более на кузена он не глядел:

– Каких же действий желал от тебя Эдуард Сеймур?

– Убить вас, сир… – еще мягче вымолвил Хепберн.

Повисла тишина, которой только сопение ландскнехтов и позвякивание их железа, когда те переступали с места на место, едва сообщали ей признаки жизни.

– И ты? – хрипло спросил Джеймс Стюарт.

– Я, понятное дело, согласился…

Король побледнел, глядя, как в огненную труху рассыпается полено в глубине камина. Кисти рук его, два белых, липких паука, впились в резных львов на подлокотниках кресла.

– … в очередной раз, – завершил фразу граф Босуэлл.

Он мог бы и не говорить этого, но нет слаще отрады, чем пройти по лезвию. Молчание между ними сейчас было глубже и темнее самой безлунной ночи. И оба думали разное.

– Удивительно, – сказал наконец король с той степенью безучастности, что обычно предшествовала у него приступу лютого гнева, – как ты всегда приходишь ко мне, уверенный в своей безопасности, Хепберн. Думаю, казнить тебя надобно уже в Эдинбурге, не здесь…

– Ничего удивительного, Ваше величество, – отвечал Босуэлл, не обратив внимания на угрозу. – Вы ведь обещали мне безопасность, любовь и защиту в оммаже… как сюзерен своему вассалу.

– Обещал? Но ты ведь раз за разом предаешь меня.

– В чем же мое предательство? На сей раз – в чем? А ведь вы всегда умели тонко распознавать мою невиновность, – не без грана сарказма произнес граф, затем тон его потеплел. – В том, что я открыт пред вами, подобно легко читаемой книге? Что я, как на духу, передаю вам мои мысли, мысли ваших врагов? Вы говорите, у меня змеиный язык… и я грешен, это верно, но не пред вами, кузен и король… я действительно не могу не лгать…

Он сделал паузу – король вскинул голову.

– … Генриху Тюдору.

Король впился лихорадочным взглядом, почти на грани безумия, в лицо Патрику Хепберну, тщетно ища, за что бы зацепиться в своих подозрениях – или в своей доверчивости. И не мог найти ничего в этих безупречных чертах.

– Это искушение, – улыбнулся граф, – выше моих сил.

И добил:

– Я ваш, сир, целиком и полностью, душой и телом…

Он улыбался своему государю, стоя в кольце бернских медведей, безоружный, на волос от плахи. Он был спокоен и прекрасен, словно архангел Гавриил – или падший ангел. Голос его, столь богатый цепляющими за душу обертонами, переливался словцо за словцом, словно живое серебро, разъедая сердце короля равно отвращением и неодолимым соблазном. А теперь еще это признание…

Джеймс вскочил на ноги, в два шага оказался возле кузена, ухватил того за крепкую шею, притягивая голову Патрика к себе – лоб в лоб, заглядывая глаза:

– Ты дьявол, Босуэлл… ты – в самом деле подлинный Люцифер, – и прибавил почти с отчаянием. – Почему я до сих пор верю тебе?

Долгий взгляд был ему ответом, и очень спокойно Босуэлл произнес:

– Потому что любите меня, сир…

Он не имел ни малейшего желания заступать место Оливера Синклера и, правду сказать, вовсе не знал, как вывернуться, кабы король понял его именно в этом ключе, но когда жизнь на кону, играть приходится по-крупному.

Король молчал очень долго, глядя ему в лицо, сглотнул сухой комок в горле и потом опустил глаза, оттолкнул кузена:

– Да, верно… и я не хочу тебя потерять из-за этой дурацкой игры в измену. Ты да я – мы знаем правду, но те, кто горит желанием мне услужить… могут понять тебя превратно. Возможно, ты перестанешь быть соблазнителен для англичан, если окажешься немного полегче в теле. Вот что… верни мне лэрдство Лиддесдейла, Патрик, я оплачу тебе его, ты не будешь в обиде.

Горечь и ярость на миг мелькнули в лице Босуэлла, как ни старался он казаться выдержанным.

– А, ты разочарован? – засмеялся король. – А что, кузен, ты рассчитывал выйти от меня неощипанным? Вот тебе наказание за твою дерзость, за то, что творишь плутни за моей спиной, пусть даже в мою пользу… и это позволит тебе проводить больше времени при дворе, раз уж ты – мой навеки, как только что клялся. Не горюй, возможно, я верну тебе когда-нибудь твою разбойничью волю.

– И Хермитейдж, сир? – едва совладав со злостью, произнес побледневший Босуэлл.

– Хермитейдж? Нет, его я у тебя не отбираю. Но ты больше не лэрд в долине.

Выйдя от короля, как был, без плаща, без колета, в дублете, лопнувшем в груди от рук бернских медведей, с бастардом, заброшенным на плечо, и дагой в руке, сопровождаемый Молотом и МакГилланом, дожидавшимися его возле королевского кабинета, граф направился прямиком в левое крыло дворца, где, он знал, обосновался сам зодчий Фолкленда – невзирая на поздний час, у Финнарта горели свечи, и сам хозяин поднялся от стола, от кипы бумаг и рисунков, с удивлением глядя на пребывающего в холодном бешенстве ввалившегося к нему Белокурого.

– Сэр Финнарт, – произнес тот без обиняков, – ваших рук дело ландскнехты короля у меня под дверью?

Было, конечно, до десятка человек, кого незадачливый Грей мог опросить в Фолкленде, разыскивая Босуэлла, но наиболее вероятных виновников все же двое.

– Выпьете? – сочувственно спросил Финнарт.

– Выпью, – кивнул граф, принимая от слуги полную чарку, – но сперва отвечайте.

Мелкий бисер пота выступил на побелевшей верхней губе, когда с него, уже сейчас, спадало титаническое напряжение нервов минувшего единоборства с Джеймсом Стюартом.

– Нет, конечно же. Но у вас было такое лицо, Босуэлл… этот парень принес вам дурные вести?

– Теперь уже неважно, – отмахнулся граф, в другой раз протягивая опустевшую чарку виночерпию Финнарта, – но дело могло обернуться скверно. Джеймсу ведь много не надо, чтоб вообразить себе невесть что…

Если Босуэлл и верил во что-либо, так только в братство по клинку, пусть даже единожды испытанное, и потому слова Гамильтона принял без колебаний.

– Это да, – подтвердил Финнарт, – и особенно достается тем, кто рядом.

Но Белокурый думал уже о другом, мысль его танцевала на острие ножа:

– Ну, а если это не вы, тогда… – и кликнул МакГиллана. – Хэмиш, найди пару шлюшек посвежей, да лучше – из-под тех самых ландскнехтов, чтоб точно были с французской болезнью… одень почище и пошли от моего имени к лорду Флемингу. И позаботься, чтоб после леди Флеминг о том узнала. Бедняга Малкольм!

Джеймс Гамильтон помимо воли усмехнулся – удар, наносимый в его присутствии, был явно бесчестным, зато и характер леди Дженет не позволял в полной мере проникнуться к ней сочувствием.

– Да вы безжалостны, Босуэлл!

– Ни в коей мере. Я только даю возможность дорогой кузине заняться делами своими собственными, а не моими, куда ее никто не звал… – граф бросил беглый взгляд на Финнарта, и вновь поразили его приметы внутреннего разрушения в лице собеседника. – Сэр, вы позволите один дружеский совет?

И когда Финнарт, удивившись, тем не менее, кивнул – продолжил:

– Уезжайте, сэр Джеймс, пока не поздно. Вы скверно выглядите, пребывание при дворе вам не впрок.

– Я знаю, – согласился Джеймс Гамильтон.

– Что же вы тогда делаете здесь? – удивился, в свою очередь, Белокурый.

– Служу ему, – отвечал Финнарт спокойно, – если уж даже вы больше не имеете к этому охоты, друг мой…

– И долго ли собираетесь упражняться в сем опасном занятии? – не без иронии осведомился граф Босуэлл.

Короткая усмешка скользнула на сухом лице Арранского бастарда:

– Хороший вопрос, но было бы наивно ожидать на него ответа.

Когда, вернувшись с затянувшейся в ночь попойки с Финнартом – бойцы вспоминали минувшие дни – Патрик Хепберн наконец растянулся на кровати, в отяжелевшей голове его еще метались обрывки речей, взгляды, позы, размен двусмысленностями с королем, мерзкое ощущение рук стражи на собственном теле… и более всего память жгла последняя фраза драгоценного кузена. Отделался дешево, если сравнивать с плахой, но отныне он больше не лэрд Лиддесдейл, и это вот по-настоящему скверно. Титул, который был пустым звуком для него десять лет назад, сейчас вошел Белокурому в плоть и кровь, он ощущал себя так, словно Джеймс Стюарт походя отрубил ему правую руку. Вдобавок, это ведь не только титул, это его деньги, его кровная арендная плата, которая теперь со всей долины уйдет королю. Он не мог уснуть, несмотря на кромешную усталость, долго ворочался, перекатился со спины на живот… задумчиво поднес ладонь к глазам, рассматривая – в свете жаровни она была облита теплым розоватым тоном… и тяжко, и страстно на безымянном пальце горел алым рубин Босуэллов. И сама собою рука потянулась к извечному своему прибежищу – и легла на рукоять даги в изголовье постели. Только тогда Патрик Хепберн глубоко провалился в сон.

95

Шотландия, Эдинбург, осень 1538

Несколько придворных дам, паж, дурочка, карлица, портниха и повар – вот, по сути, весь ее двор, маленький островок Франции в сердце Шотландии, холодной и лютой, хотя и украшенной безупречными дворцами-цитаделями. Джордж Гордон Хантли и Хью Сомервилл, лорд Огилви, лорд Грей, граф Аргайл, братья Гамильтоны – граф Арран и сэр Финнарт, лорд Флеминг, женатый на единокровной сестре короля – Джеймс Стюарт, при всей его любви к прекрасному полу и галантности по отношению к Марии де Гиз лично, был по сути своей мужчина для мужчин. Он вырос в сугубо мужской компании и во взрослом возрасте предпочитал окружать себя таковыми. И вдобавок этот граф Босуэлл, присутствие которого было ли для нее приятно или досадно, Мария никак не могла понять. Король дарил своего кузена такой приязнью, что, если б не томные вздохи дам в адрес Дивного графа и злословие леди Флеминг, молодая королева усомнилась бы в беспорочности их дружбы. Она дала согласие на брак, тронутая той откровенностью, почти мольбой о помощи, с которой обратился к ней Джеймс Стюарт, но, призывая ее в Шотландию для супружества, для участия в его жизни, Джеймс, как выяснилось, звал ее только в постель, а все участие должно было свестись к большому числу здоровых сыновей, и притом – скорейше. Они исправно делили ночи, но более – ничего. У мужа не по молодости тяжелый нрав, он подвержен странным, необъяснимым припадкам мрачности, которые по первому времени королеве еще удавалось снять мягким убеждением, теплом ласки, и ощущала она себя в северном краю очень неуверенно. И неуверенность эту не смог погасить даже восторженный прием, устроенный в ее честь жителями столицы, когда двор, покинув Фолкленд, прибыл в Эдинбург – ровно в день Святой Маргариты. Как чествовали в этот день небесную заступницу Шотландии, так осыпали эдинбуржцы теплыми пожеланиями и здравицами молодую королеву, благословляя лоно, всегда только лоно… и к глазам ее подступали непрошеные слезы, когда она вспоминала двоих, которых уже родила – двухлетнего Франсуа и Луи, которому навсегда так и осталось только семь месяцев…

– Вашему величеству не стоит горевать, – шепнул ей, наклонясь с седла к карете, невозмутимый внешне граф Босуэлл. – Это новая жизнь, моя госпожа, и здесь вас ждет новое счастье… даю слово!

Он быстро, тепло улыбнулся, и в улыбке этой второй раз за время их общения показалось подобие искреннего чувства – как тогда, в Сент-Эндрюсе, когда королева спросила его о матери… Граф, направив коня прямо в толпу, подобрал у кого-то из горожанок охапку поздних осенних цветов – в обмен на короткий поцелуй – и, вернувшись в кортеж, вывалил это богатство к ногам королевы Марии.

В Эдинбурге Джеймс держал широкий и шумный двор, и все равно она чувствовала себя немного отстраненной от жизни мужа. Босуэлл первым сказал ей и то, к чему она давно склонялась своим умом:

– Вам никогда не стать королевой шотландцев по духу, моя прекрасная госпожа, как вы того желаете, если вы по-прежнему станете обитать в своем французском анклаве.

– Но, граф, – отозвалась Мария с обидой, – мое самое заветное желание – именно перестать быть здесь чужестранкой… Я взяла к себе в дом и шотландских слуг, и шотландских дам – к себе в штат фрейлин. Я не делаю разницы между своими французскими и шотландскими подданными.

Все верно – еще до Рождества состоится устроенная стараниями королевы свадьба вдовца Джорджа Ситона и ее приближенной Мари Пьерс, четыре грума ее комнат – все шотландцы, Драммонд, Скримджер и братья Монкрифы, две старших фрейлины, облаченные в белое с пурпуром – леди Драммонд и леди Крейги, леди Флеминг при ней с первого дня, и Жанна Гризенуар, последняя невеста из французских девушек королевы, тоже вот-вот получит шотландского мужа. Мария де Гиз потрудилась на славу, составляя себе смешанный ближний круг.

– Да, но… – огонек иронии мелькнул в синих глазах Босуэлла. – Но говорим-то мы с вами сейчас по-французски, Ваше величество. Язык – вот ключ к любой стране, к душам и знатных, и черни. Вам не постичь гэльского, да и ни к чему, но шотландский…

– Быть может, вы станете давать мне уроки, Патрик Хепберн? – пошутила Мари в ответ.

– О, нет, но можете взять меня наставником в ином деле… – отвечал он, и легкая улыбка не оставила сомнений в смысле сказанного, но прежде, чем королева успела выйти из ошеломления его внезапной – и чудовищной – дерзостью, к которой, видит Бог, она не давала повода, мирно прибавил. – Я расскажу вам историю Шотландии с любой главы от сотворения мира, не зря же дядя во времена оны экзаменовал меня по сему предмету лично… Языки, каллиграфия и древние времена – вот все, что я вынес из Сент-Эндрюса, я был негодный школяр.

– Не более негодный, чем Хантли, – улыбаясь, сказал сей момент вошедший король, взмахом руки приветствуя дам королевы, целуя руку супруге.

– Он – горец! – отвечал, пожав плечами, граф, с таким видом, словно это все объясняло, и оба кузена захохотали.

Король заплатил за лэрдство Лиддесдейл, в самом деле. Но – единовременно и не возместив это никакой новой должностью. Болтон бесновался в Хермитейдже, заставляя Ноблса по десять раз пересчитывать ренту, чтоб, не дай Бог, не отдать королю лишнего. Болтон убежден был, что это король еще по гроб жизни должен Хепбернам, но эмоции Патрика Болтона роли не играли. Пережидая в Эдинбурге рождественский сезон, Босуэлл думал только о том, что даром теряет время – ему еще злее хотелось выйти в рейд, чтобы уж, по крайней мере, заплатить себе самому за утраченный титул. Зимой особенно кстати пришлись английские деньги: обнадеженный ответом, ему вновь написал Эдуард Сеймур, требуя разъяснения придворных игр и прилагая к тому приятные двести фунтов. На сей раз гонец Греев явился в Босуэлл-корт и мирно дождался графа, вернувшегося со святочной пирушки во дворце. Присев к столу, как был, в придворном оперении, едва ли не храня еще тепло объятий Джеймса Стюарта на своих плечах, Босуэлл набросал послание – по обыкновению, без подписи и даты. Его манила эта игра, и чем больше он в обе стороны лгал, тем нежней любил обе свои ипостаси – королевского кузена и государственного изменника. Чего бы ни желал от него Генрих Тюдор, чего бы ни пообещал он стареющему английскому королю, Белокурый твердо был намерен тянуть время – хотя бы до того, как в Шотландии родится наследник. Но с этим внезапно возникла заминка. Кузен Джейми, сильно хмельной, расписывал ему в подробностях, как именно и как часто он берет королеву – однако результата этих трудов видно не было. Поневоле Белокурый усомнился в услышанном: возможно, Джейми просто блефует, не в силах сознаться в своем недостатке? Королю, как всякому мужчине, было удобно винить в своей неудаче жену:

– Что, если ее лоно уже бесплодно, словно сухой песок? – спрашивал он Босуэлла. – Леди Эрскин понесла после первой ночи со мной.

– Вашему величеству нужно всего лишь не оставлять усилий. Вы молоды, кузен, у королевы есть здоровый сын, – Босуэлл глядел с лицо королю с тем мастерски исполненным выражением глубокой убежденности, которому было трудно противостоять. – Все в руках Божьих…

– Когда ты ссылаешься на Господа, Патрик, мне всякий раз делается не по себе, – засмеялся король. – В твоих словах звучит что-то от богохульства.

– Вы просто несправедливы ко мне, кузен, – улыбнулся Босуэлл.

– Я? – хмыкнул Джеймс. – Держу пари, только я к тебе и справедлив, мой прекрасный Люцифер. Остальные-то при дворе и прямо готовы сожрать тебя живьем – за мою привязанность к тебе. Кстати, королева желает в паломничество, чтоб вымолить наследника. Как думаешь, остров Мэй… гробница Святого Адриана?

– Я – плохой советчик в этих делах, сир, спросите уж лучше архиепископа Сент-Эндрюсского, – отвечал граф, думая при том, что ни одно паломничество еще не помогало женщине лучше, чем жаркая ночка в постели с дюжим парнем. – Только не берите с собой и меня, государь, коли не желаете смерти моей от скуки… если там поблизости нет женского монастыря, конечно.

После Крещения он вновь завел разговор об отъезде, в конце концов, он не был с семьей больше полугода.

– От Эдинбурга до Крайтона пятнадцать миль, – возразил король, отнюдь не вдохновленный перспективой разлуки, – кой-черт тебе там торчать всю зиму? Привози ко двору леди Хепберн, если жена уж так соскучилась без тебя.

Это был не первый отказ Джеймса в разрешении уехать. Иногда Босуэллу казалось, что король держит его в золотой клетке из какого-то смешного суеверия, что при дворе графа не найдет длинная рука Тюдора, не искусит вновь. Между тем именно от безделья Белокурого гонцы Греев шмыгали через границу с куда большей прытью, нежели обычно.

– Скука моей жены, – возразил граф, – мое частное дело. А есть и общественное. Зима малоснежная, а я давно не навещал угодья Перси в Нортумберленде.

Фраза двусмысленная, однако король рассмеялся, поняв ее так, как граф и рассчитывал:

– Так, я этого не слышал, тварь ты бесстыжая, Босуэлл! Или тебе мало жалованья Хранителя Средней марки?

– Мало, – без обиняков отвечал тот, – особенно после того, как вы взяли у меня Лиддесдейл. Если позволите совет, Ваше величество – поставьте там смотрителем Уолтера Скотта, иначе оглянуться не успеете, а заварится такая каша из перекрестной вражды, что выпалывать придется родами… А я покамест начну возмещать свои убытки плотным общением с южанами.

Он испытывал странное наслаждение, разговаривая с Джеймсом в таком ключе.

– Неужели вас влечет к кровавым схваткам одна только жажда наживы? – спросила королева.

– Жажда наживы? – Босуэлл приподнял левую бровь. – Господь с вами, мадам, я лишь возвращаю от сассенахов свое – это вам подтвердит любой приграничник. Ведь нет клочка земли в Шотландии, пострадавшего за века от Англии больше и горше, чем мой край. Когда короли сходятся в схватке, где они это делают? На наших полях! Что они оставляют после себя? Курганы из наших тел и разорение.

– Какая пылкая речь! – улыбнулся Джеймс.

– Кроме того, – продолжал Босуэлл, не обратив внимания на иронию сюзерена, – я поставлен королем на границе именно за тем, что вы, Ваше величество, называете кровавым делом. И оно кровавое, видит Бог, но я его не стыжусь. То, что значится в гербе вашего супруга и моего государя, In defens – под защитою Господа моего… конечно, это и впрямь работа Господа, но руками нас, лордов королевства.

Он забылся, конечно, и не было ничего более бестактного, чем напомнить Джеймсу Стюарту, кто на самом деле составляет реальную власть в Шотландии.

– Не много ли берешь на себя? – медленно спросил король.

Но Босуэлл уже понял свой промах.

– Только то, – отвечал Патрик Хепберн, – что дали мне вы сами, государь и кузен.

Мягкий голос королевы вклинился в их диалог, словно рука, разводящая драчунов.

– Останьтесь, кузен Патрик, – молвила Мари де Гиз, заглядывая ему в глаза, – сохраните в мире дома невинных, смирите свой грозный нрав, вас будет не хватать в Эдинбурге…

Королева Мария прилежно брала уроки у профессоров словесности и уже сносно изъяснялась по-шотландски, хотя с ошибками в падежах и склонениях, но с очаровательным акцентом.

– Нет ничего упоительней, чем родная речь в устах моей прекрасной госпожи, – улыбнулся Патрик Хепберн. – Я повинуюсь, мадам.

– Надо же, а моя жена благоволит тебе, Патрик! – заметил со смешком Джеймс, и странный, темный огонек мелькнул и пропал в его взоре.

– Вместе с вами, не так ли, Ваше величество? – легко отвечал Босуэлл и поклонился.

Он ушел к себе в крайнем раздражении – вмешательство королевы удержало его в придворном плену еще на два месяца. Но особенно настораживало то, что напоследок прозвучало от короля – а он-то очень хорошо знал эту интонацию! – тем паче, да, королева в самом деле ему благоволила.