Текст книги "Белокурый. Король холмов (СИ)"
Автор книги: Илона Якимова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 44 страниц)
– Повесим на стене, – хладнокровно отвечал Патрик-старший, – чтобы люди видели твое правосудие.
– Мое⁈ – граф захохотал, вытирая лицо, таким странным смехом, что Болтон понял, у того обычная истерика. – Мое правосудие, дядя? Это вот ты сейчас моими руками его по свежему каленым прижигал⁈
– После присяги, – еще более спокойно отвечал лорд Болтон, – все в Долине делается твоим именем, Патрик. Неважно, кто из твоих людей приложит руку… и к этому тебе тоже нужно привыкнуть, ваша милость.
И снял флягу с пояса:
– Глотни-ка и перестань ржать… ну, пей, кому говорю!
Босуэлл приложился к виски, затих, помотал головой, чувствуя, как мутнеет сознание… и вернулся в камеру вслед за Болтоном.
34
Останки Додда, подвешенные на крючьях на западной стене Караульни, смердели довольно долго и служили пищей воронам, пока их не сбросили в помойную яму под Холмом Дамы. А в Хермитейдж тянулись уже люди с жалобами – на соседей, на сассенахов, на жалкий свой жребий. То, о чем он думал в Эдинбурге, собираясь сюда – закон и порядок, и забота лэрда о своих присных. Черная кожаная книга Джибберта Ноблса разваливалась от количества слезниц… каждую пятницу, как заведено было еще во времена его приорства в Сент-Эндрюсе, Патрик Хепберн Босуэлл, лэрд Лиддесдейл, вершил справедливый суд.
– Корову, мой лэрд, он у меня увел…
– Присяжные есть? Кто поручится за тебя?
– Мельник Робин Рой да старый Сим Эллиот.
– Добро. Они люди честные, я слыхал. Если к следующему воскресному дню не выплатит тебе Джон за корову по честной цене, получит десять плетей. Что дальше, мастер Ноблс?
– Старая Энни Кроу, милорд. Она совсем плоха умом, ее уже трижды находили в лесу далеко от дома, ее участок в полном запустении.
– Есть у нее родные?
– Женатый внучатый племянник, милорд, Эндрю Робсон.
– Эндрю Робсон, ты здесь? Подойди-ка. Ты получаешь землю и дом помянутой вдовы Кроу, ввиду ее недостачи по памяти и уму, в полное владение, и за то обязан перед Богом и людьми содержать ее в тепле, сытости и заботе до самой ее смерти. Ты дашь ей место у очага в ее доме, еду, какую ешь сам, и две перемены платья в год, а сверх того – что скажет твоя совесть. Если вдову Кроу еще раз найдут в зимнем лесу в беспамятстве, получишь пятнадцать плетей. Ноблс?
– Утопление младенца, милорд. Девица Тейт утверждает, что была в браке по обычаю с Джоком Рутерфордом, однако у нее нет свидетелей. Зато есть свидетели того, как она отнесла новорожденного к реке, опасаясь гнева родных.
– Джок Рутерфорд, был ли ты женат на Эуфимии Тейт? Давал ли ты клятву ей – у церковных врат или на паперти, в саду, на королевской дороге, на мельнице, под ясенем, в поле или в ином месте – что намерен взять ее женой хотя бы и по обряду? Отвечай истинно, ибо я не люблю обмана.
– Нет, ваша милость.
– Он лжет, ваша милость, лжет, и душа его черна, как те котлы в аду, где его сварят за наше невинное дитя!
– Молчи, женщина… ты получишь пятнадцать плетей и отправишься в монастырь кларетинок под то покаяние, какое даст тебе мать-аббатиса. Семья Тейт заплатит штраф в пользу приходских бедных Хауика ввиду того, что они предпочли погубить ребенка вместо того, чтобы иными средствами искать вспомоществования.Джок Рутерфорд, ты в течение года не имеешь права взять себе жену под страхом тюремного заключения и проведешь этот срок в посте и покаянии.
– Но, ваша милость, она же сама…
– Я все сказал. Пошел вон! Дядя, – с досадой обратился граф к Болтону, – доколе я буду решать им вопросы, которые подлежат ведению церковного суда?
– Покуда с Долины не снимут отлучения, – пожал плечами тот. – Но если ты настаиваешь…
– Настаиваю. Раздобудь мне хоть какого ни на есть не слишком щепетильного монаха – для исповедей и последних причастий… Ноблс?
– Дело о расторжении брака, ваша милость.
Белокурый вздохнул и спустил светлейший взор от балок большого холла на стоявших перед ним людей – бравую бабу-истицу и переминающегося с ноги на ногу малорослого, тщедушного человечка, на которого с видимой жалостью взирал Джибберт Ноблс.
– Что там у них еще?
– Она не желает жить с ним, ваша милость, ввиду его мужского бессилия.
– Женщина, это верно?
– Да, ваша милость. Я – в самом соку, хоть и вдова, а он, шорник, увлек меня рассказами о своей мощи, ан на деле-то…
– Назначь испытание, – подсказал племяннику Болтон.
– Что? – Патрик подавил смешок. – Добро! Женщина, твоего мужа испытают, дабы проверить твои слова.
Обвиняемый терзал шапку крупными руками мастерового, все больше гнулся к земле, глядя в пол, багровел, но не говорил ни слова. Из кухонь вызвали прачку, Элспет – с ее мягким шагом, пышной грудью и крепкой задницей она была мечтой каждого рейдера в Караульне, и мечта эта нередко исполнялась. Элспет усмехнулась ошеломленному ее красой шорнику, взяла его за руку, увела с собой. Еще два дела решил граф, прежде чем они показались в большом холле снова, и мужчина при Элспет выглядел еще более раздавленным и униженным, если это возможно. Прачка наклонилась к уху Белокурого, одновременно плотно притираясь бюстом к графскому плечу:
– Он холоден, как мертвый, ваша милость. У младенца встанет больше, чем у него. Я и трогала его, где нужно, и обнажила грудь, и растирала его штуку согретыми у очага руками… женщина права. Но бесстыдна – она вышла замуж, уже зная, что он не мужчина.
Белокурый кивнул девице, обратился к стоящей перед ним паре.
– В следующую пятницу вы оба дадите мне поручителей за свои слова. Если выяснится, что ты хвастовством вовлек ее в неосуществимый брак, ваш союз будет расторгнут, и ты выплатишь жене пеню за свою немощь и обман. Если же уяснится, что ты, зная о недостатке шорника, позарилась на его стол и дом, тебе подрежут язык, и ты заплатишь пеню мужу за урон его чести. И оба вы получите епитимью после исповеди в святой обители Келсо. Прочь! Ноблс, на сегодня все.
Но сложней, чем с чужими, было навести порядок у себя дома. Свора Хермитейджа привыкла к вольнице, Болтон раньше смотрел на их проделки сквозь пальцы, и жесткая рука молодого хозяина понравиться им никак не могла. Тем паче, что хозяин был младше многих из своих рейдеров. Тем паче, что порой он проявлял странное чувство жалости – то к пленным, то к женщинам, то к сассенахам, что немедленно было понято сворой, как знак душевной слабости. Свора не могла взять в толк этих причуд, и ропот ходил давно, еще с побега Полуухого Крозиера, еще с первого рейда на Армстронгов, однако вылилось все наружу только после казни Бастарда Додда. Кто-то из конюхов проболтался, что граф был недопустимо мягок к подонку и дал ему скорую смерть… а вслух прежнее обвинение сорвалось с языка у Гэвина Крота из Бинстонских после того, как граф велел высечь его за неискоренимое распутство – четырежды за месяц к лэрду приходили девицы Долины, две непорожние, и каждая с уверением, что Гэвин-де дал обещание. Граф не без причины подозревал, что этим «обещанием» Гэвин прикрывался, чтоб не быть повешенным за изнасилование. Правду сказать, они давно друг другу не нравились, Белокурый и Крот, но до поры сверчок знал свой шесток, и окончательно Крот взбеленился только на другой день после порки:
– Парни, кого подсадил нам на шею Патрик Болтон? Сколько нам терпеть эту щенячью спесь, вольные рейдеры Долины? Или у вас в жилах скисшее молоко? Да он и не Хепберн вовсе, гляньте на него, на эти белобрысые патлы – Стюартов ублюдок, да еще содомита нам в капитаны приволок! А кому он там в столице подмахнул, чтоб ему лэрдство дали, уж это я не скажу…
Эллиот отсыпался после ночного рейда в зале у камина, поэтому Гэвину крепко повезло. За такие слова, да еще про Белокурого, Роб, натурально, отрезал бы Гэвину яйца и затолкал в глотку. Казалось, после дела Армстронгов и Маршаллов свора должна была понять, кто в доме хозяин, но Гэвина понесло. И он это сказал. Вопрос про «подмахнул» в те годы довольно часто сопровождал Белокурого, ибо люди обманывались нежным цветом лица и правильными, тонкими чертами, но именно – обманывались, забывая, что нутром этот милый мальчик такой же дьявол, как все прочие Хепберны. Как почему-то славившийся мягким нравом рано погибший отец. Как мрачный и жестокий дед, Великий лорд-адмирал Шотландии, первый граф, подверженный припадкам внезапного лютого гнева. Как прадед, избранник королевы, прирожденный интриган, так и не ставший лордом, бешенством в бою сумевший отбить атаку на Бервик самого Ричарда Глостера… как все они, мертвые Хепберны, в один непереносимый миг схватившие за горло его одного, живого.
Патрик в этот момент стоял в десяти шагах от Гэвина и о чем-то толковал с Болтоном. Дядя потом говорил, что вообще не понял, что произошло. Сам Белокурый ничего не помнил, то есть, эти слова прозвучали, а затем ему затмило глаза белой вспышкой, словно огонь прошел по каждому мелкому нерву, затем Патрик развернулся и, ни говоря ни слова, пошел на Крота.
Потом, когда все кончилось, он искал свой охотничий нож, но не нашел. Зато с изумлением обнаружил на руках и груди несколько порезов от чужого ножа и кровоподтеки на предплечьях. Костяшки пальцев были сбиты в кровь… он слышал, что орали вокруг, и кто-то хрипел, и что-то билось и хрустело под руками, но не видел, потому что перед глазами стояла пелена. Потом все закончилось, почва покачнулась, Патрик упал…
Когда он пришел в себя, то уже лежал в холле на скамье у огня, а над ним маячили встревоженные лица МакГиллана и Болтона. Голоса их раздавались словно издалека.
– Это припадок, – говорил слуга, – с ним такое бывало в детстве, только моя покойница тогда и могла его унять. Его милость отлежится и все пройдет.
– Ну, ты даешь, парень, – сказал Болтон племяннику. – Видать, ты и впрямь самый чертов Хепберн из всех нас, вместе взятых. Даже я испугался. Ты убил его.
– Как? – прохрипел Патрик и закашлялся, горло было будто набито песком. – Я ничего не помню.
– Сломал ему шею, – коротко пояснил Болтон. – Не смотри на меня, сам не знаю, как тебе это удалось, с учетом того, что Гэвин был раза в полтора тебя тяжелее…
Белокурый сел, поддерживаемый подмышки МакГилланом, голова у него кружилась, вокруг все плыло. Во рту накапливался медный привкус крови. Если бы у него попросили повторить то же самое на заклад, он бы отказался – невозможно его вызвать нарочно, этот шквал фамильной ярости.
Кроме любви, как говаривал когда-то Джон Брихин, вожака еще должны бояться.
Теперь свора подчинялась Босуэллу беспрекословно.
35
Шотландия, Ист-Лотиан, осень 1528
Тогда же, неожиданно, но закономерно, снова пересеклись их дороги с приятелем юности. Вышло все проще некуда – при очередном визите графа в Хейлс они с Ролландстоном были званы в гости к лорду Йестера, Джону Хею. Шериф Пибблса был женат на сестре изгнанного графа Ангуса, однако вовремя поддержал молодого короля, и тем сохранил и земли свои, и пост. Народу в Йестерском замке на Михайлов день кишело тьма тьмущая, но знакомой повадки неясыти нигде не было видно.
– Рональд? – переспросил лорд Йестер. – Он в Совиной лощине…
И как-то странно взглянул на вопрошавшего.
Слово за слово выяснилось, что Рональд Хаулетт Хей священником так и не стал, от семьи отбился, обосновавшись в развалинах башни Хаулетт-холлоу, свил там себе гнездо и жил, как и вообще принято у Хаулеттов, мелкой мздой с богатых проезжающих.
Подробности же Рональдова возвращения в лоно семьи Белокурый вызнал много позже, и – от кинсменов, не от самого Хея. Вернувшись в Йестер, Хаулетт Хей наотрез отказался от пострига, о чем прямо и заявил своему лорду. Двое его дядей по старой памяти попытались его избить, но невысокий, жилистый Рон вынул из ножен полуторный меч – щедрый подарок Патрика на прощанье – и так плашмя прижарил младшего дядю по ногам, что тот хромал с неделю, а старшего полчаса гонял по двору. Не зря, благослови его Бог, железный Джон дозволил голодранцу Хею брать уроки у герра Хаальса! После драки милорд Хаулетт нательным крестом и непорочностью Девы Марии поклялся выпустить кишки всякому, родственник он или нет, кто попытается его принудить к монашеской жизни. По-видимому, Рональд был очень убедителен в этот момент… Получив отпор, дядья зауважали его, но со всем уважением и выставили вон из дома, предложив прокорм добывать самому. С тех пор Рон жил в Совиной лощине, с десятком Хеев, ушедших из Йестера вместе с ним.
– Возьмите провожатого, – предложил Йестер, кому идея Босуэлла отправиться в путь самолично, а не послать гонца, казалась совершенно безумной. А после высказался еще более мрачно. – И ежели до ночи не успеете, возвращайтесь.
Звучало это дико, МакГиллан знал, что от Йестера до Совиной лощины – не больше десяти миль, однако когда Патрик, оставив дядю выпивать с Джоном Хеем, проблуждал в окрестных лесах более двух часов, он понял, что имел в виду старый шериф. Чужак не пройдет к Хаулеттам, покуда сами Хаулетты не захотят… Трясины и топи Ист-Лотиана расступились перед ним только тогда, когда граф всерьез собрался повернуть обратно, к сухому очагу. Внезапно внявшая сочным проклятиям на гэльском там, где не имело силы поминовение святых, Совиная лощина решила показаться гостю. Продравшись сквозь болотину, порядком устав, они вышли к легендарному, колдовскому месту.
Прямо скажем, граф Босуэлл ожидал увидеть нечто более волнующее, чем-то, что предстало взору. Обычный пилтауэр за барнекином, разве что старее обычного, несколько хижин вокруг, овечий загон, кузница, амбар – хозяйство немудрящее. Часовенка на опушке леса стояла без крыши, алтарь ее открыт всем ветрам, вокруг руины виднелись несколько могильных камней. От общей заброшенности веяло чем-то щемящим и отталкивающим одновременно. С первого взгляда Совиная лощина вид имела вымерший, нелюдимый, со второго – стал виден дымок, вырывающийся из труб главной башни. И даже голубятня, присмотрелся граф, была обитаема. Когда Хепберн с двумя дюжинами ребят приблизился к Хаулетт-тауэр, ворота барнекина были распахнуты, а внутри двора лорд Рональд самолично, без дублета, без рубахи, по пояс голый, свежевал только что забитую им овцу. Скользкие внутренности лоснились в горшке, Хей методично подрезал шкуру, отделяя ее от туши. Кровь была на земле и на его руках, блестящих по локоть. Он не прервал работу, даже когда во двор с грохотом ворвались первые конные Хепбернов. И только белая громада Раннего Снега заставила его поднять голову.
– А, это ты… здорово, ваша милость, – сказал он, ничуть не удивившись.
– Ты не стал аббатом, – улыбнулся граф.
– Я даже не стал монахом, Патрик… – Рональд отбросил нож, кинул слуге овечью шкуру, вытер руки и приказал:
– Овцу живо на вертел… и хлеба, сыра, эля… все, что есть – людям Босуэлла.
Поглядев на Патрика, он прибавил:
– Прости, не могу предложить большего.
– Сойдет, – сказал Белокурый, спешиваясь. – Но я не объедать тебя приехал, лорд Рональд Хаулетт Хей – есть дело.
Они разговаривали так, словно расстались вчера. Вот это Хепберну больше всего нравилось в Хее – полное отсутствие подобострастия. Хотя в том, как он говорил сейчас с Босуэллом, и панибратства не было тоже, было четко отмеренное расстояние.
– Дело? – Хей кинул на него внимательный взгляд. Он вовсе не изменился за эти несколько лет – поджарое изящное тело, темные волосы, мерцающие желтым глаза неясыти. – Чем могу служить, граф?
– Иди ко мне в капитаны, Рон. У тебя будет сколько захочешь людей и власти, пока я жив.
– А если я захочу слишком много власти, что тогда? – усмехнулся Хей. – Ты пришел к тому мальчишке, который воровал яблоки у твоего деда, Патрик, а меня-то ты совсем не знаешь.
– Я тебя знаю лучше многих, именно потому, что знаю того мальчишку. Ты ни разу не предал меня, а это как раз мне сейчас и нужно. И я никогда не попрекну тебя…
– Тем, что ты – третийБосуэлл, а я – нищий ведьмак?
– Да.
– Идет.
Рональда Хея свора Хермитейджа боялась чуть ли не больше, чем самого своего графа, избегая наделять его прозвищем, используя вместо того имя собственное – Хаулетт, Неясыть. Босуэлл был обаятелен, незлобив и отходчив, за исключением припадков фамильной ярости, которые, благослови Бог нашего лэрда, случались не столь уж часто. А вот блестяще образованный несостоявшийся священник Хаулетт Хей славился спокойной, холодной жестокостью. Лорд Рональд, о котором поговаривали, что он – человек-сова, обычно держался в стороне до расправы, и Патрик пускал его в дело, как последнее средство, или в тех случаях, когда требовалось фантастическое презрение к опасности. И крик неясыти, когда раздавался в рейде, неминуемо нес за собою смерть.
После дела Армстронгов Роберт Эллиот пару раз сходил с Белокурым на рейды в Нортумберленд, с ним было сотня-полторы Эллиотов, слушавшихся только своего хозяина, но, в целом, они показали себя прекрасно. Как-то, оказавшись в свалке возле графа, Роб отвел несколько ударов, каждый из которых мог стоить Патрику жизни. Даже если он поступал так из корысти, хмыкнул Болтон, это уж слишком замысловатое притворство. Роб выгодно отличался от многих своей выдержкой, изворотливостью, быстротой руки, точностью ножевого броска. Даже дядя, поначалу относившийся к нему скептически, под конец посоветовал Патрику взять Эллиота под свой штандарт. Белокурый долго размышлял, но потом решил, что дело прежде всего. А для дела Леди-Эллиот был полезен как нельзя более – и собственной персоной, и родственными связями. Патрик позвал его к себе, и тот, разумеется, согласился.
– Но учти, – предупредил его Босуэлл чуть нервозно, – никаких намеков, Роберт. Никаких твоих особых взглядов или ужимочек, не то я тебя убью, как только услышу первый смешок надо мной…
– Балда ты, граф, – бесцеремонно отозвался Леди-Эллиот, – не судил бы ты об остальных по себе. Я знаю, как мне держаться. Лучше сам ребят своих предупреди – режу без предупреждения, если что.
Но смеяться над младшим Эллиотом дураков не нашлось. Реакция у Робби была молниеносная, даже нож свой не пустил в дело ни разу, только зубы вышиб кой-кому за улыбку – и Роберта в разговоре стали обходить стороной, по кличке в глаза не осмеливались называть.
Меньше, чем за полгода в Караульне, еще до зимы, молодой Босуэлл оброс слухами, сплетнями, сомнительной славой, и одновременно проникся уверенностью в собственной силе, которой так щедро питали его кинсмены и все те, кто искал у него защиты и справедливости. Босуэлл действительно выслушивал каждого, действительно не искал личной мзды, кроме положенной, был для лендлорда довольно честен и справедливо делил добычу в своей своре… вот о добыче – отдельно. Его охранные рейды к южанам сперва становились рейдами преследования, а затем и вовсе перешли на упреждение. Как легко отсюда, из Лиддесдейла, забывались благие намерения, рисовавшиеся ему в столице – потому что реальность диктовала свои правила. Здесь, в этом паучьем гнезде воров, было не до возвышенных мыслей, он долгое время тратил себя только на то, чтобы привыкнуть, выжить, понять местный нрав, утвердить главенство. Удары сыпались с разных сторон, и предсказать их не было возможности. Шайка покойного Додда трижды наведывалась в октябре в Долину через Спорные земли, и трижды Хранитель выходил в погоню, с каждым разом все уменьшая число ушедших от его гнева живых англичан. Это было законно. Конфискованное у контрабандистов железо осело в кладовых Хермитейджа для последующей перепродажи – и это было законно, «ради его трудов и забот». Он брал себе треть от штрафов на суде, и это тоже было вполне законно – до тех пор, пока рассеянно не взял половину, о чем, понятно, знал только Джибберт Ноблс. А когда уже в пятый раз граф споткнулся на границе за Кершоп Берн о рейдерские отряды, выходящие на грабеж под флагом Дакров, потомственных Хранителей границы Генриха Тюдора, а также под гербом Невиллов, ничто не могло быть более законным, как рейд возмездия. А если от конницы Белокурого в Нортумберленде и Вестморленде оставалось меньше пепелищ, чем от английских визитов к нему в Долину, то потому только, что у графа было чуть более развито эстетическое чувство. Он пачкался незаметно, понемногу – первый вынужденный набег на Тейлоров, свара с Эллиотами, противоборство с Армстронгами, резня Маршаллов, пыточная наука Болтона… но с каждым новым пятном шкура Белокурого неизбежно приобретала такой привычный в Долине окрас – голодного молодого волка.
36
Англия, Вестморленд, осень 1528
– Как так, – прошипел Патрик, чуть отдышавшись, – ты снял караульных, Рон, если вон они, сучье племя?
Невиллы, сторожевой отряд, чуть было не взяли его на границе леса, обложив с собаками, как кабана. Белокурый и его авангард из большого рейда в три сотни человек ночевали в перелеске, обшаривая окрестности в поисках добычи. Напоровшись на засаду, шотландцы сумели уйти прочь без потерь, но и враг был теперь настороже. За два дня они врезались настолько вглубь к сассенахам, что, проведай о том король, Хранителю Марки пришлось бы давать подробнейшие объяснения по поводу такого «закона и порядка». Хотя, конечно, все же можно списать на преследование и возмездие…
– Снял, – подтвердил Хаулетт, сплевывая на землю в знак презрения к мертвым, – это, видно, другие… а тех еще не нашли, иначе спустили бы ищеек по нашим следам. Давай-ка, пока не поздно, к своим…
Пресветлые лорды на брюхе, ужами, проволоклись до края поля, нырнули в канаву, оттуда – бегом под покров перелеска. Луны не было, фортуна на их стороне. Несмотря на увещевания Болтона не выходить в поле на погляд самому, лэрд Лиддесдейл почти всегда пренебрегал этим ценным советом. В перелеске их дожидался, сторожа коней, спокойный, как архиепископ Сент-Эндрюсский, Роберт Эллиот. Патрик вернулся в лагерь в задумчивости, однако его сомнения принялся горячо развеивать Джон Бинстон, который за время отсутствия лэрда собрал иные сведения: Невиллов вовсе не так много, как показалось графу в безлунной ночи.
– Сколько их, – переспросил Белокурый, – полторы сотни? Э, так их ждет быстрая исповедь.
– А я бы не лез в открытую свалку, мой лэрд, – лениво отозвался Роб Эллиот. – Обойти по тылам проще.
Ясное дело, проще, но славы-то гораздо меньше. В итоге быстрая исповедь в этом рейде ждала именно Хепбернов – благодаря кавалерийской лихости Джона Бинстона и сумасшедшему азарту самого Патрика, отряд потерял убитыми десятка два и пленными до тридцати, включая самого лэрда Лиддесдейла, которого в свалке сшибли с лошади и утащили к себе Невиллы. Собственно, это был разгром, если называть вещи своими именами. Хаулетт Хей, дравшийся возле графа, был оглушен ударом меча, который только случаем не разрубил его пополам, а пришелся плоско по затылку, и его бросили на поле боя, посчитав мертвым, но позже за ним вернулся прозорливый Робби Эллиот. Остальные отправились обратно в Долину, в Хермитейдж, под расправу Болтона.
Мир вокруг скрипел, качался и смердел немытыми телами, кровью, заскорузлой кожей. Грудная мышца слева вверху была распорота скользящим ударом – и джек пробит насквозь, и на рану противно налипла рубаха. Он не помнил, когда это случилось в бою, вот странность. Голова гудела, во рту ощущался вкус железа, запястья и лодыжки онемели – граф Босуэлл, лэрд Лиддесдейл, Хранитель Средней Марки и королевский лейтенант Юго-востока, как беглый виллан, валялся на телеге со связанными руками и ногами, и на ухабах та самая белокурая голова билась о выщербленный борт повозки, в рот лезла омерзительная гнилая солома. Он попытался перевернуться на спину и получил тычок древком пики под ребра – только зубами скрипнул. Ну, с этими скотами говорить не о чем, но будет же какой-нибудь привал, он найдет, как потолковать с командиром. Связан, как баран на бойню, не убежишь, стало быть, придется себя выкупать. Досадно, но дайте срок, деньги все равно вернутся к нему с очередной полусотней коров, угнанных с английской стороны границы. Выкупать придется – себя и остальных, в свалке с которыми он трясся на этой дрянной телеге в неизвестном направлении. Патрик только прикидывал сумму и срок, в который можно ее доставить, почему-то иной исход событий, кроме денежного, тогда не пришел ему в голову. Задумался он, когда к вечеру англичанин, ведший отряд, утомленно осмотрел своих растянувшихся во всю дорогу бойцов и понял, что пора принимать меры. И для облегчения телег с них скинули четверых Бинстонов, украсили их шеи удавками. Вестморленд – не холмы Приграничья, тут деревьев в избытке, немало есть и с толстыми ветками…
– Джентльмены, остановитесь! – прозвучал тут голос с повозки.
Англичанин обернулся, удивился: заговорил один из пленных, хотя по чистоте выговора в это никак поверить было нельзя – совсем молодой белокурый парень с разбитой головой, в окровавленном на груди, рваном джеке с трудом сел, растирая ногу связанными руками, сизыми от прилива крови.
– Не делайте глупостей, джентльмены. Я – граф Босуэлл, я куплю у вас жизни этих людей, назначьте цену за голову.
Я – Босуэлл… на той стороне границы это имело изрядный вес, и Патрик, невозмутимо восседая на телеге, ожидал к себе соответствующего отношения и здесь. И получил обескураживающий ответ, на таком же чистом английском языке:
– Пеньке без разницы твое графское достоинство, малыш!
Добрая дубовая ветвь даже не прогнулась под весом четырех тел…
Первые пять миль он всерьез ожидал, когда из лощины раздастся фамильный клич «иду навстречу» и нагнавший англичан Болтон задаст им жару, потом понял, что остатки его разгромленного отряда не прежде доберутся до дяди, чем сам он может оказаться в петле на ближайшем вязе. Именно это обещал ему Роджер Невилл, командир и дальний родственник графа Вестморленда, когда Босуэлл в очередной раз начал требовать перо, бумагу, гонца и – назначить цену за жизни его и его людей.
– А ты хитер! – отвечал англичан с поганой ухмылкой. – Что, я сам отправлю одного из твоих грязных псов, чтобы он привел через границу подмогу? Да чтоб мне сдохнуть!
«Это уж непременно!» – мысленно пообещал Белокурый и повторил в сотый раз:
– Я заплачу тебе больше, чем ты можешь себе представить, я – Босуэлл…
– А я – архиепископ Кентерберрийский! – с готовностью подхватил Невилл. – Слыхал я, что последнего Босуэлла убили еще при Флоддене, так что не ври… Хочешь оказаться там, вместе с ними? – и указал на стоящих под деревом троих кинсменов Белокурого, у младшего из них, ровесника графа, заметно дрожали колени. – Не волнуйся, и до тебя дойдет очередь, если будешь не к месту открывать рот. Вестморленд еще помотает твои кишки на кулак…
– Молчите, ваша милость, лэрд, ради всех нас! – крикнул на лиддесдейлском арго сорокалетний Руперт Хепберн, прежде чем петля захлестнула ему глотку. – Коли вы спасетесь, так и мы не умрем не отмщенными!
Путь до Рэби-Касл украшался телами удавленных людей Белокурого.
