Текст книги "Записки еврея"
Автор книги: Григорий Богров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 36 страниц)
– Tüchtige Burschen, fleissige Arbeiter! выхвалялъ онъ своихъ земляковъ.
Чрезъ часъ, мы выбрались изъ нѣмецкой территоріи и спустились съ невысокаго холма. Панорама вдругъ приняла другой видъ.
Въ недалекомъ разстояніи виднѣлись двѣ шеренги грязныхъ, ошарпанныхъ избушекъ съ полуразрушенными соломенными крышами. Нѣкоторыя изъ этихъ жалкихъ лачугъ полуразвалились, нѣкоторыя пошатнулись на бокъ. Всѣ ограды были въ брешахъ. Большая часть стеколъ въ окнахъ замѣнялась грязными изодранными подушками или безцвѣтными лохмотьями. Это была еврейская колонія. Въ цѣлой колоніи ни души не видно было, а между тѣмъ изъ нѣкоторыхъ трубъ клубился дымокъ. Еслибы не эта живая струя дыма, то легко можно бы подумать, что тугъ царствуетъ цынга, холера или чума. Меня вдругъ обдало какимъ-то ощущеніемъ пустынности и разоренія. Всякая хижина, казалось, молча разсказывала свою грустную исторію, сѣтуя на кого-то, или на что-то… Я вопросительно посмотрѣлъ на Редлихера.
– Ja wohl, утвердилъ онъ, понявъ мой сконфуженный взглядъ и насупивъ густыя брови. – Die Elenden! прибавилъ онъ и отвернулся отъ этого грустнаго зрѣлища.
Я съ горькимъ любопытствомъ взглянулъ еще разъ на еврейскую колонію. Мой взоръ бродилъ безутѣшно отъ одного конца улицы до другаго. Только въ полверстѣ отъ колоніи открылся маленькій оазисъ въ этой пустынѣ. Небольшая, хорошенькая, избушка съ новою соломенною крышею, обнесенная низкой, ровной оградой, разныя службы среди небольшаго дворика, куполообразная зеленая крыша колодца и щегольски отдѣланная голубятня, весело выглядывали изъ-за молодыхъ акацій и тополей. Нѣсколько поодаль, на просторномъ четыреугольникѣ, обнесенномъ правильнымъ рвомъ, симметрически были разставлены нѣсколько стоговъ и скирдъ. На небольшомъ лугу, довольно далеко отъ избы, паслась маленькая отара простыхъ овецъ, нѣсколько козъ и десятка два рогатаго скота. Избушка эта стояла на небольшой возвышенности, отъ которой змѣилась тропинка внизъ, къ узкой рѣчкѣ, опушенной рѣдкимъ кустарникомъ и нѣсколькими вербами.
– Это – нѣмецкое? спросилъ я Редлихера.
– Нѣтъ, это – гнѣздышко моего единственнаго.
Я вооружился нѣмецкимъ терпѣніемъ и сдержанностью и не хотѣлъ надоѣдать разспросами о загадочной личности, называемой единственнымъ.
– Еслибы не дымъ, замѣтилъ я: – то я подумалъ бы, что во всей еврейской колоніи ни одной живой души нѣтъ.
– Сегодня пятница. На шабашъ готовятъ.
Мы повернули вправо. За версту отъ колоніи, опять потянулись нивы. Но, Боже, какая разница между этими жалкими нивами и тѣми, которыя я видѣлъ за полчаса тому назадъ! Еврейскія нивы были рѣдкія, полуистоптанныя, избитыя, иногда совершенно плѣшивыя. Мѣстами валялись снопы, небрежно связанные, а между ними – лохмотья какой-то одежды и испачканныя подушки. Ни одной души кругомъ. Только вдали, на холмикѣ, виднѣлось нѣсколько фигуръ еврейскихъ бабъ съ ребятишками на рукахъ, оглашающими окрестность раздирательнымъ ревомъ и пискомъ. На этомъ же холмикѣ красовалось множество корытъ, замѣнявшихъ колыбели.
– Но куда же запрятались эти черти? вскрикнулъ сердито мой спутникъ, хлеснувъ бичомъ въ воздухѣ и нетерпѣливо понукая лошадей.
Въ лощинѣ, открывшейся глазамъ моимъ, представилась довольно оригинальная картина: десятка три, четыре колонистовъ-евреевъ разнаго возраста, окутанныхъ шерстяными полосатыми запятнанными покрывалами, съ заголенными лѣвыми руками, обвитыми ремнями[74]74
Во время утренней молитвы евреи надѣваютъ «тфилнъ». Это четыреугольныя, кожаныя коробочки, содержащія внутри священныя изрѣченія, писанныя на пергаментѣ. Кожа, изъ которой коробочки эти изготовляются, волокна, которыми онѣ сшиваются, ремни, которыми прикрѣпляются ко лбу и лѣвой рукѣ, пергаментъ, на которомъ пишутся нарѣченія, приготовляются особымъ образомъ, при разныхъ обрядахъ. Въ образѣ изготовленія «тфилнъ» крупный авторитетъ, «Рабейну Таамъ», не могъ сойтись во мнѣніи со своими коллегами и повелѣлъ изготовлять коробочки нѣсколько иначе. Набожные хасидимы, не желающіе разобидѣть Таама, совершаютъ половину молитвы въ тфилнѣ его противниковъ, а другую половину въ тфилнѣ Рабейну Таама. Объ этихъ хасидимахъ евреи выражаются въ шутку, что они молятся нашпицъ, то-есть цугомъ. По увѣренію талмуда, и Іегова одѣваетъ каждое утро тфилнъ, но на пергаментѣ, заключающемся въ нихъ, написаны не заповѣди, а комплиментъ избранному народу: «Кто еще такой единственный народъ на свѣтѣ, какъ мой Израиль?».
[Закрыть], скучились въ одну тѣсную группу, и громко, на распѣвъ молились, шатая верхнюю часть своихъ туловищъ туда и сюда. Нѣсколько поодаль одинъ здоровый молодецъ, нажимая толстымъ пальцемъ свою глотку, представлялъ собою кантора и считалъ святой обязанностью выкрикивать громче всѣхъ, и изрыгать такія дикія рулады, отъ которыхъ всѣ овражки приходили въ ужасъ. Стоило только зажмурить глаза, чтобы почувствовать себя въ самой ортодоксальной синагогѣ.
Нѣмецъ разъярился до того, что спрыгнулъ съ фургона на ходу, подбѣжалъ къ группѣ молельщиковъ и поднялъ такую ругань, какой я за нимъ не могъ подозрѣвать.
Евреи, не прерывая молитвы, переполошились однакожь, засуетились и поторопились долетѣть до конца общественной молитвы на курьерскихъ. Прытко-языкіе подпрыгивали, отплевывались[75]75
Евреи въ патетическихъ мѣстахъ молитвъ нѣсколько подпрыгиваютъ, выражая этой мимикой желаніе приблизиться въ Богу. При чтеніи регистра грѣховъ, составленнаго по алфавиту, еврей обязанъ ударять кулакомъ по своей груди, при каждомъ исчисляемомъ грѣхѣ. Въ концѣ каждой молитвы еврей отплевывается. Плевки эти адресуются язычникамъ, не признающимъ Единаго Бога.
[Закрыть] и сбрасывали молитвенную аммуницію раньше другихъ.
– Съ разсвѣта прошло уже болѣе трехъ часовъ, а вы, лѣнтяи, еще и за работу не принимались! упрекнулъ ихъ смотритель.
– Нѣтъ, мы уже работали, оправдывались евреи.
– Врете. Вы даже вчера ничего не сдѣлали. Третьяго-дня поля ваши были въ такомъ же видѣ, какъ и теперь.
Евреи молчали, посматривая другъ на друга и почесывая въ пейсахъ, усѣянныхъ пухомъ.
– Вѣдь вы съ голоду подохнете зимою! Не думаете ли, что я васъ вѣчно буду кормить общественными запасами? Голодъ у нихъ на носу, а они распѣваютъ! добавилъ смотритель, обращаясь ко мнѣ.
– Ваше благородіе! Мы не распѣваемъ, мы молимся! оправдалъ своихъ одинъ изъ болѣе смѣлыхъ. – Развѣ уже и молиться запретите?
– Мы всѣ молимся, но молитва не должна мѣшать спѣшной работѣ.
– Э!! возразилъ импровизированный канторъ, небрежно махнувъ рукою. – Мы – евреи!!
– Ну, такъ что-жь?
– Ничего… отвѣтилъ канторъ, многозначительно пожавъ плечами.
Смотритель разогналъ ихъ по мѣстамъ, заставилъ каждаго взяться за жатвенныя орудія, и не отошелъ пока работа не закипѣла подъ его командой. У неловкихъ работниковъ онъ часто вырывалъ серпъ и толково, наглядно училъ всѣмъ пріемамъ, необходимымъ для успѣшной работы. Онъ провозился цѣлый часъ.
– Смотрите же! наказалъ онъ имъ, взбираясь въ фургонъ. – Работать до самаго вечера. Завтра вѣдь шабашъ: работать не будете. Солнце такъ жжетъ, что, чего добраго, весь вашъ хлѣбъ сгоритъ.
Грустное впечатлѣніе произвели на меня эти бѣдняки, взявшіеся за нелюбимое и почти невозможное для нихъ дѣло. Ни манера, ни одежда, ни привычки не соотвѣтствовали ихъ занятію, требующему силы, быстрыхъ движеній и ловкости. Я отъ души пожалѣлъ этихъ несчастныхъ, исковерканныхъ людей.
Редлихеръ повернулъ въ противоположную сторону.
– Посмотримъ теперь, что дѣлаетъ der Mcinige, сказалъ онъ. – О, я увѣренъ, что тамъ все обстоитъ благополучно.
Лицо нѣмца опять озарилось добродушною улыбкою, когда мы начали переѣзжать поляну, на которой хлѣбъ былъ уже убранъ и тщательно сложенъ въ разныхъ мѣстахъ.
– Вотъ молодцы! Всего три пары рукъ, а сколько сдѣлано и какъ все сдѣлано! Но гдѣ же они?
Между двумя громадными кучами сноповъ, бросавшими широкую тѣнь, сидѣла маленькая группа. Редлихеръ соскочилъ съ фургона, и весело пригласилъ меня слѣдовать за собою.
Изъ группы отдѣлилось двое мужчинъ и медленно пошли намъ на встрѣчу.
– Guten Morgen, alter Junge! привѣтствовалъ Редлихеръ одного изъ нихъ, старика, и сердечно пожалъ ему руку. Другаго, молодаго человѣка, онъ дружески хлопнулъ по плечу. – Nun, wie geht's?
– Отлично, хорошо отвѣтилъ старикъ порусски, съ той неправильностью произношенія, которыми отличаются нѣмцы, неусвоившіе себѣ русскаго языка съ дѣтства.
Редлихеръ взялъ старика и молодого человѣка подъ руки и пошелъ съ ними, сдѣлавъ мнѣ знакъ головою не отставать.
Нѣсколько поодаль, стоя на колѣнкахъ, молодая, стройная женщина, просто, но опрятно одѣтая, возилась съ кофейникомъ, тарелками и стаканами.
– Was machst du da, Lenchen? пгриво спросилъ Редлихеръ женщину, протягивая ей руку.
– Какъ видите. Завтракъ приготовляю.
– А меня пригласишь?
– Я васъ заставлю позавтракать съ нами.
– Заставишь? какъ ты это сдѣлаешь?
– А вотъ какъ!
Женщина однимъ скачкомъ очутилась на ногахъ и схватила Редлихера за обѣ руки.
– Погоди, Lenchen! вотъ этотъ молодой человѣкъ желаетъ съ тобою познакомиться, представилъ меня смотритель старику.
Старикъ окинулъ меня недовѣрчивымъ взглядомъ съ головы до ногъ, и въ упоръ посмотрѣлъ мнѣ въ глаза.
– Alter Jakob, не дичись, успокоилъ его нѣмецъ. – Этотъ не изъ тѣхъ… прибавилъ онъ, указавъ рукою въ ту сторону, гдѣ работали евреи-колонисты.
Старикъ привѣтливо улыбнулся и дружески пожалъ мнѣ руку.
– А вотъ – мой сынъ Анзельмъ и моя дочь Лена, представилъ мнѣ старикъ молодыхъ особъ, кивнувшихъ мнѣ головою фамильярно и дружелюбно.
Лена беззастѣнчиво попросила меня сѣсть на снопахъ возлѣ себя. Всѣ усѣлись, смѣясь и шутя вокругъ мѣднаго кофейника, блиставшаго на солнцѣ; Лена ловко разлила кофе въ стаканы, нарѣзала большіе ломти ржанаго хлѣба и намазала ихъ толстымъ слоемъ масла….
Не сказавъ еще ни одного слова съ гостепріимными хозяевами, я чувствовалъ себя уже какъ дома; такое радушіе, простота и довольствіе были разлиты кругомъ этихъ простыхъ, добрыхъ людей.
Во время безмолвнаго завтрака, я имѣлъ время присмотрѣться къ моимъ новымъ знакомымъ. Старикъ Якобъ имѣлъ типичное, южное лицо. Изъ-за густыхъ сѣдыхъ бровей умно смотрѣла пара большихъ, еще довольно молодыхъ, черныхъ какъ смоль глазъ. Тонкій, нѣсколько горбатый и крючковатый носъ, узкій, но высокій, выпуклый лобъ, тонкія губы, впалыя щеки и рѣзкія черты лица вообще, сразу выдавали тайну его національнаго происхожденія. Я говорю тайну потому, что судя по его широкимъ плечамъ, выпуклой груди, мускулистымъ и мозолистымъ рукамъ, по отсутствію пейсиковъ, ермолки и вообще, по сельскому нѣмецкому платью, его нельзя было принять сразу за еврея. Дочь его, Лена, была вѣрная копія отца. Но, какъ всегда бываетъ съ женскими лицами, лицо дочери носило отпечатокъ чего-то болѣе мягкаго и нѣжнаго. Лена, въ строгомъ смыслѣ слова, была далеко не хороша; но за то складъ лица, глаза, рѣшительность манеръ и голоса обнаруживали силу, умъ, сознаніе независимости, пріятно поразившіе меня въ еврейской женщинѣ. Третій членъ семьи, Анзельмъ, загорѣлый, полнощекій блондинъ, ни въ какомъ отношеніи не былъ похожъ на отца и сестру, и не имѣлъ въ себѣ ничего еврейскаго по типу, покрою платья и манерамъ. Съ виду, это былъ истый, нѣсколько туповатый нѣмчикъ.
Вся семья съ большимъ трудомъ объяснялась порусски, но вполнѣ владѣла нѣмецкимъ языкомъ. Понимая нѣсколько, какъ и всякій еврей, нѣмецкій языкъ, я на ихъ отвѣты конфузливо отвѣчалъ на еврейскомъ жаргонѣ.
– Не стѣсняйтесь, молодой человѣкъ, ободрилъ меня любезный старикъ, замѣтивъ нерѣшительность моихъ отвѣтовъ. – Мы, живя съ этими (онъ указалъ пальцемъ на виднѣвшуюся издали еврейскую колонію), научились уже понимать ихъ странное нарѣчіе.
Редлихеръ, насытившись и закуривъ сигару, объяснилъ старику подробно, кто я, съ какой цѣлью пріѣхалъ къ нему и что именно мы затѣваемъ.
– Alter, какъ ты думаешь, будетъ ли прокъ изъ этого, а?
Старикъ пожалъ плечами.
– Я долженъ кое о чемъ поразспросить этого молодаго человѣка прежде, чѣмъ выражу свое мнѣніе. Теперь минуты дороги, работать спѣшимъ. Останьтесь погостить у насъ, если вы имѣете время. Мы короче познакомимся и потолкуемъ.
Я охотно согласился остаться. Редлихеръ, уѣзжая, наговорилъ кучу любезностей хозяевамъ, и дружески пожалъ имъ руки.
– Пока мы займемся работой, что же вы станете дѣлать? спросилъ меня, улыбаясь, старикъ.
– Ес-ти вы позволите, я попробую вамъ помогать, насколько хватитъ силъ и умѣнья.
– Вся сила и все умѣніе заключается въ любви къ труду. Трудъ даетъ и силу, и снаровку къ работѣ.
– Не хотите ли помогать мнѣ? спросила смѣясь Лена. – Я, слабая женщина, сама не управлюсь, а папа и братъ и безъ помощниковъ обойдутся.
– Охотно, если у васъ хватитъ терпѣнія не смѣяться надъ моей неловкостью.
– Ну, за это не ручаюсь.
Однако, послѣ перваго толковаго ея наставленія, я началъ приносить маленькую пользу и заслужилъ похвалу. Отецъ и братъ Лены работали въ разныхъ пунктахъ, переговариваясь крикливо между собою. Лена о каждомъ моемъ успѣхѣ рапортовала то отцу, то брату. Въ ея обращеніи со мною было столько простоты и добродушія, что невинныя насмѣшки не только не раздражали моего самолюбія, но напротивъ какъ бы служили доказательствомъ ея вниманія. Это вниманіе подстрекло мое усердіе до того, что, проработавъ серпомъ около трехъ часовъ, я не могъ разогнуть спины отъ боли въ поясницѣ.
– Однако, другъ мой, вы слишкомъ усердно принялись сразу за работу, замѣтилъ приблизившійся къ намъ старикъ. – Этакъ далеко не уѣдете. Горячія лошади скоро пристаютъ. Баста, Лена, обратился онъ къ дочери. – Солнце на зенитѣ, работать теперь уже неудобно. Поѣдемъ домой.
Анзельмъ запрягъ между тѣмъ пару вороныхъ лошадокъ въ нѣмецкій фургонъ. Мы отправились.
Дорогой старикъ выпытывалъ у меня о томъ ощущеніи, которое я вынесъ изъ перваго моего урока, а Лена, весело смѣясь, осматривала и ощупывала мои загорѣвшія руки, слегка замозолившіяся.
Какъ ни привлекательна казалась издали наружность жилья Якоба, но она далеко уступала деревенскому изяществу внутренняго устройства. Камышевый домикъ заключалъ въ себѣ три комнаты. Одна изъ нихъ, очень просторная, свѣтлая, съ красивой печью и чугунною плитою, служила и пріемною, и столовою, и кухнею. У стѣнъ стояло дюжины двѣ сосновыхъ некрашенныхъ табуретовъ, а въ самой серединѣ комнаты такой же большой круглый столъ на солидныхъ ножкахъ. Нѣсколько рядовъ полокъ, тоже покрашенныхъ, были уставлены кухонною мѣдной и глиняной съ глазурью посудой, и дешевыми столовыми, чайными и кофейными принадлежностями. Какъ стѣны, такъ и всѣ предметы, находившіеся въ этой комнатѣ, облитые свѣтомъ палящаго солнца, блистали чистотою и опрятностью. Полъ, выложенный кирпичами, казалось, былъ совершенно новъ. Въ восточномъ углу изъ простаго полуотвореннаго шкафика выглядывало нѣсколько книгъ, опрятно переплетенныхъ. Отъ плиты раздавалось тихое шипѣніе и клокотаніе. Дѣятельный шумъ плиты покрывался звучнымъ, мѣрнымъ стукомъ маятника нѣмецкихъ дешевыхъ стѣнныхъ часовъ, красовавшихся у входной двери.
– Вотъ мы, наконецъ, и дома, воскликнулъ, весело потирая руки, старикъ.
– Ну-съ, молодой гость нашъ, прошу быть запросто. Особой комнаты я предложить не могу. Мы всего имѣемъ двѣ спальни. Одну занимаетъ моя дочь, а въ другой помѣщаюсь я съ сыномъ. Мой молодецъ, однакожь, до наступленія осени, спитъ на вольномъ воздухѣ. Часть его комнаты принадлежитъ вамъ.
Я поблагодарилъ хозяина, но объявилъ, что охотнѣе присосѣжусь къ его сыну, и предпочту ночную прохладу на дворѣ постели въ душной комнатѣ.
Вошла низенькая, чистенькая старушка съ добродушнымъ, морщинистымъ лицомъ, и поклонилась мнѣ. Старикъ слегка потрепалъ ее по щекѣ.
– Ну, старушка, готовься угощать. Чувствую волчій аппетитъ; а на вечеръ – лишнее блюдо, ради гостей.
Старушка, улыбаясь, кивнула головою.
– Эта старушка – нашъ ангелъ-хранитель. Она къ намъ привязана какъ родная, а мы всѣ обожаемъ ее, отрекомендовалъ мнѣ старикъ.
– Она – ваша родственница? еврейка? полюбопытствовалъ я.
– Ни то, ни другое. Она живетъ въ нашемъ семействѣ уже болѣе двадцати лѣтъ, и такъ сжилась, что чувствуетъ себя родною въ нашей семьѣ. Она, кажется, забыла даже о томъ, что мы для нея иновѣрцы.
Лена принялась накрывать на столъ. Братъ ея выпрягалъ и возился съ лошадьми. Старикъ пошелъ провѣдать птичникъ и голубятню. Кухарка суетилась около плиты. Я остался одинъ.
Отъ нечего дѣлать, я началъ разсматривать книги въ шкафикѣ. Ихъ было тамъ около дюжины. Нѣкоторыя оказались нѣмецкими, остальныя – библія и пророки на еврейскомъ языкѣ съ нѣмецкимъ переводомъ.
– У васъ – порядочная для деревни библіотека, польстилъ я хозяину, заставшему меня у шкафика.
– Да. Я имѣю подъ рукою все, что люблю изъ духовнаго свойства.
– Я у васъ не замѣчаю молитвенниковъ.
– Наши молитвы такъ просты и коротки, что ихъ петрудно помнить и наизусть. Мы молимся по собственному сердечному внушенію.
Я съ недоумѣніемъ посмотрѣлъ на него. Онъ, повидимому, понялъ мой вопросительный взглядъ, но улыбнулся и ничего не отвѣтилъ.
Мы наскоро пообѣдали. Обѣдъ состоялъ изъ двухъ самыхъ простыхъ, но очень питательныхъ блюдъ не каширнаго свойства.
– Благодарю Тебя, Господи, за хлѣбъ, за соль, произнесъ старикъ понѣмецки, поднявшись изъ-за стола. Дѣти воскликнули: «аминь».
Старикъ Якобъ и сынъ его Анзельмъ легли отдохнуть. Лена и я остались вдвоемъ.
– Если хотите отдохнуть, я могу вамъ уступить на время мою постель. Это награда за помощь, оказанную мнѣ сегодня, предложила мнѣ Лена.
– Я еще не сдѣлалъ привычки спать днемъ.
– Признаться, я очень рада этому: мнѣ не такъ скучно будетъ. Я тоже никогда днемъ не сплю. Но что же мы станемъ дѣлать! Ахъ, да! хотите помочь мнѣ?
– Охотно, если съумѣю.
Лена выбѣжала куда-то и принесла корзинку съ крупными вишнями.
– Вотъ вамъ булавка, обратилась она ко мнѣ весело, поставивъ корзинку на столъ. – Этой булавкой проковыряйте каждую вишню, вотъ такъ.
– Для чего эта операція?
– Не разсуждайте, а дѣлайте что вамъ приказываютъ. Вотъ любопытный! добавила она, погрозивъ мнѣ кокетливо пальцемъ.
– Сознаюсь, въ этомъ отношеніи я неисправимъ. Мнѣ даже любопытно было бы узнать еще кое о чемъ.
– Напримѣръ?
– Неужели вамъ не скучно тутъ безъ общества?
– Поговоримъ о чемъ-нибудь другомъ, попросила меня Лена, глубоко вздохнувъ.
Мы оба замолчали.
– Вы имѣете родныхъ? спросила меня Лена, потупя глаза.
– Имѣю отца и мать.
– И съ ними живете?
– Нѣтъ. Я самъ зарабатываю свой хлѣбъ, похвасталъ я не безъ гордости.
– Отчего же вы живете не съ родными?
– Я… имѣю собственную семью.
Лена вспрыгнула съ мѣста.
– Неужели вы уже женаты? спросила она меня, пытливо заглядывая мнѣ въ глаза.
– Давно уже, отвѣтилъ я какъ-то нерѣшительно, опустивъ глаза и невольно вздохнувъ.
– О чемъ же вы вздыхаете?
– Скажу вамъ откровенно, я счелъ бы себя болѣе счастливымъ, еслибы женился не такъ рано.
– Не напрасно мой добрый отецъ увѣрялъ меня, что бракъ – это жребій, въ которомъ люди рѣдко выигрываютъ. Я не повѣрила ему и поплатилась счастіемъ всей моей жизни.
Лена закрыла глаза руками.
– Неужели и вы…
Но я не кончилъ своего вопроса; старикъ въ эту минуту подошелъ къ намъ, а Лена выбѣжала куда-то.
– Мы ѣдемъ, сказалъ онъ: – а вы тутъ похозяйничайте съ Леной. Къ закату солнца мы вернемся.
Черезъ нѣкоторое время Лена возвратилась.
– Мы кончили вашу работу. Теперь пойдемте со мною. Покормимъ птицъ, а потомъ пройдемъ на лугъ провѣдать нашъ скотъ и побесѣдовать съ маленькимъ Іоганомъ.
– Это же кто такой?
– Это внучекъ Маргариты, славный мальчуганъ. Онъ нашъ пастухъ.
– Лена, началъ я нерѣшительно: – вы выбѣжали изъ комнаты, когда отецъ вашъ вошелъ. Мой вопросъ остался безъ отвѣта.
– Къ чему вамъ знать это?
– А къ чему вамъ было знать, женатъ ли я, или нѣтъ?
– Хорошо. Я удовлетворю ваше любопытство. Имѣйте же терпѣніе.
Мы приблизились къ стаду. Маленькій, опрятный, круглолицый и бѣлобрысый мальчикъ побѣжалъ на встрѣчу Ленѣ, но увидѣвъ чужого, остановился. Лена, погладивъ его по стриженной головѣ, успокоила на этотъ счетъ.
– Не конфузься, дѣтка, это – нашъ!
Мы спустились по тропинкѣ къ болотистой узенькой рѣченкѣ. Лена отыскала раскидистую вербу у самаго берега, опустилась на траву и пригласила меня сѣсть возлѣ себя.
– И такъ, вы тоже несчастливы! обратилась она ко мнѣ.
– Тоже? Развѣ и вы… Но гдѣ же вашъ мужъ?
– Ахъ! ме спрашивайте. Я страдаю при одномъ воспоминаніи о немъ, отвѣтила она, вздохнувъ и поблѣднѣвъ.
– Это грустная исторія, Лена?
– Вы хотите ее узнать? Заслужите прежде мою откровенность.
– Чѣмъ же? Я готовъ заслужить.
– Будьте откровенны со мною. Вы не любите своей жены?
– Я этого не сказалъ. Я сознаю только, что былъ бы гораздо счастливѣе, еслибъ меня, не женили такъ рано! отвѣтилъ я уклончиво.
Затѣмъ, я разсказалъ грустную исторію моей жизни и сообщилъ мои планы на будущее. Она слушала меня съ сосредоточеннымъ вниманіемъ, изрѣдка прерывая краткими замѣчаніями. Въ ея глазахъ теплилось такое глубокое сочувствіе и просвѣчивала такая искренняя доброта, что ея некрасивое лицо преобразилось въ глазахъ моихъ во что-то привлекательное и неотразимое. Вѣроятно, почуявъ женскимъ инстинктомъ мое необыкновенное настроеніе, она покраснѣла и поспѣшно отодвинулась отъ меня.
– Какъ мнѣ жаль васъ, и какъ я сострадаю вашей бѣдной женѣ!
– Горю помочь нечѣмъ. Приходится терпѣть.
– И вы – мужчина? произнесла она пронически, сдѣлавъ презрительную гримасу: – я женщина, и не захотѣла терпѣть.
– Я вамъ разскажу всю нашу исторію, начала она послѣ нѣсколькихъ минутъ молчанія. – Мы вѣдь не русскіе евреи.
– Но вы русскіе подданные?
– Теперь, да. Но наши предки, даже мой дѣдъ и отецъ родились и жили въ Швейцаріи. И я тамъ родилась и воспитывалась. Мы переселились въ Россію всего нѣсколько лѣтъ.
– Что же васъ заставило оставить родину?
– Это грустная и длинная исторія. Мой дѣдъ и отецъ должны были бѣжать отъ какого-то очень опаснаго преслѣдованія. Мы наскоро продали нашу ферму, все имущество превратили въ капиталъ и успѣли спастись бѣгствомъ въ Россію.
– Значитъ, вы и въ Швейцаріи занимались сельскимъ хозяйствомъ?
– Наша ферма была основана съ незапамятныхъ временъ. Она переходила въ нашемъ родѣ отъ одного поколѣнія къ другому. Въ нашемъ родѣ водились и богачи, и равины, и ученые, но всѣ они не только не гнушались земледѣліемъ, но еще гордились имъ.
– Какъ же вы попали въ число колонистовъ, если у васъ были собственныя средства?
– Мы прибыли въ Россію съ твердою рѣшимостью основать, новую ферму по образцу вашей швейцарской. Мой дѣдъ со всей семьей вступилъ въ русское подданство. Такъ-какъ наша семья не скрывала своего еврейскаго происхожденіи, то она натуральнымъ образомъ подпала подъ тѣ же законы и органиченія, какъ я всѣ русскіе евреи. Сколько наши ни хлопотали о дозволеніи пріобрѣсти землю, имъ это не было дозволено, не знаю почему. Между тѣмъ проходили мѣсяцы, а мы проживали наши деньги, ничего не зарабатывая. Убѣдившись въ невозможности обзавестись поземельною собственностью, наши затѣяли какую-то торговлю, которая впослѣдствіи ихъ разорила. Мы совсѣмъ обѣднѣли. Къ тому времени былъ обнародованъ указъ о колонизаціи евреевъ. Мы пристали къ прочимъ и поселились вонъ въ той еврейской колоніи, которая видна отсюда. Въ нашихъ единовѣрцахъ мы полагали найти братьевъ и друзей, но ошиблись. Мы долго и страшно страдали, пока добрались сюда. Тутъ мы достали не жилую избу, а сырую, еле держащуюся конуру. Все, что намъ дали казеннаго, готоваго, было никуда негодное, на живую нитку сдѣланное. Добрый дѣдушка захворалъ и умеръ, не добравшись сюда. И къ лучшему: онъ былъ бы въ такомъ же отчаяніи, какъ и мой бѣдный отецъ, при видѣ своей лачуги и полудохлой пары воловъ. Никогда я не забуду, какъ я и братъ мой зарыдали при видѣ нашей мрачной, жалкой лачуги съ маленькими, тусклыми окошками, къ которой мы едва добрались, утопая въ липкой грязи. Мой отецъ, однакожь, не изъ числа тѣхъ людей, которые въ несчастій опускаютъ руки и теряютъ бодрость. Погрустивъ и позлившись, онъ, при помощи послѣднихъ рублей и неимовѣрныхъ трудовъ, исправилъ жилье и устроилъ наше маленькое хозяйство. Добрый Редлихеръ помогалъ и покровительствовалъ намъ на каждомъ шагу. Богъ благословилъ наши усилія. Въ то время, какъ евреи-колонисты нищенствовали, разбѣгались и вымаливали подаянія у городскихъ единовѣрцевъ, мы работали день и ночь. Не прошло еще полныхъ три года, какъ отецъ, окончательно поссорившійся съ прочими колонистами, пріобрѣлъ уже кой-какія средства. Онъ испросилъ чрезъ Редлихера разрѣшеніе построиться на собственный счетъ отдѣльно, вдали отъ колоніи. Мало-по малу, мы устроили наше новое хозяйство и, благодаря Бога, живемъ. Какъ была бы и я счастлива, еслибъ не пошла наперекоръ отцу.
Лена замолчала, опустивъ въ глубокомъ раздумьи голову на грудь. Я счелъ нескромнымъ допрашивать ее, хотя горѣлъ нетерпѣніемъ узнать еще больше.
– Я рѣшилась разсказать и разскажу вамъ все, начала опять. Лена. – Отецъ мой, по любви къ единовѣрцамъ, всѣми силами старался возбудить въ товарищахъ-колонистахъ рвеніе къ труду, бранилъ ихъ за фанатизмъ, лѣнь, неряшество и бродяжничество, но его любовь не только не была оцѣнена и понята, а напротивъ возбудила еще вражду и зависть къ семейству. Кончилось тѣмъ, что мы принуждены были совсѣмъ разойтись съ населеніемъ еврейской колоніи. На насъ указывали пальцами, осыпали въ лицо бранью и насмѣшками, вредили вездѣ и въ чемъ только могли. Отецъ и братъ поочередно сторожили наше добро цѣлыя ночи напролетъ, опасаясь поджога и воровства. На отца подавали доносы. Какъ ни защищалъ насъ смотритель, онъ не могъ избавить насъ отъ неоднократныхъ наѣздовъ, обходившихся каждый разъ недешево. Кто писалъ эти доносы, мы никакъ не могли разъузнать. Однажды предъ вечеромъ, сидѣла я подъ этой самой вербою, и что-то шила. Вдругъ услышала я у себя за спиною шелестъ. Я повернула голову и увидѣла молодаго блѣднаго еврея, смиренно и застѣнчиво на меня смотрѣвшаго. «Что вамъ угодно?» спросила я его, поднимаясь съ мѣста. – «Лена» сказалъ онъ, опустивъ глаза, «я желаю вамъ и отцу вашему добра». – Голосъ молодаго человѣка дрожалъ. Я внимательнѣе посмотрѣла на него. Лицо его показалось мнѣ добрымъ и честнымъ. «Кто вы?» спросила я его. – «Все равно. Вы меня не знаете. Поведите меня къ отцу. Я имѣю ему сообщить важное извѣстіе». Я его пригласила въ домъ. Онъ долго разговаривалъ съ отцомъ наединѣ, въ его комнатѣ. Когда я ихъ послѣ разговора увидѣла вмѣстѣ, то отецъ пожималъ руки незнакомца и искренно благодарилъ, называя его нашимъ спасителемъ. «Лена, сказалъ мнѣ отецъ, этотъ молодой человѣкъ спасъ насъ отъ бѣды. Помни, что мы ему обязаны нашей свободой и честью. Онъ всегда долженъ быть нашимъ дорогимъ другомъ, гостемъ». Я пожала его руки и спросила о его имени. И дѣйствительно онъ спасъ насъ отъ страшной опасности. Враги отца, два-три негодяя изъ колонистовъ, подсунули подъ соломенную крышу нашей избы пачку какихъ-то фальшивыхъ ассигнацій и донесли въ то же время полиціи, что отецъ мой промышляетъ этимъ товаромъ, и потому такъ быстро и загадочно богатѣетъ. Но этотъ молодой еврей, общественный писарь сосѣднаго города, узнавъ какъ-то случайно объ этой интригѣ, предупредилъ отца до наѣзда полиціи. Подсунутую пачку вытащили изъ-подъ крыши и сожгли. На другой день налетѣла полиція, обшарила весь домъ и дворъ, перевернула все наше хозяйство вверхъ дномъ, но ничего, конечно, не отыскала и уѣхала ни съ чѣмъ. Недѣли двѣ я не видѣла нашего друга. Сознаюсь, онъ мнѣ очень понравился… Опять, какъ въ первый разъ, онъ неожиданно явился предо мною на этомъ же самомъ мѣстѣ. Я испугалась при его внезапномъ появленіи. «Опять несчастіе?» вскрикнула я Онъ безъ моего приглашенія опустился на траву возлѣ меня. «Да, Лена, опять несчастіе! Только не для васъ, а для меня…» «Что съ вами случилось?» встревожилась я. – «Лена! я безъ васъ жить не могу», произнесъ онъ отчаяннымъ голосомъ. Я убѣжала отъ него и перестала приходить сюда. Между тѣмъ сердце влекло меня къ нему. Я все разсказала отцу и брату. Отецъ взялся короче поразвѣдать объ этомъ человѣкѣ. Видя, что отецъ и братъ не прочь отъ этого союза, я перестала бороться съ самой собою и вся отдалась моему счастію. Іуда пріѣзжалъ очень часто къ сестрѣ своей, жившей въ колоніи, и оставался по цѣлымъ недѣлямъ. Мы видѣлись почти каждый день. Никогда я не буду такъ счастлива, какъ въ эти дни. Съ каждымъ свиданіемъ я все болѣе и болѣе убѣждалась въ его умѣ, добротѣ и безграничной любви ко мнѣ. Онъ клялся бросить свое писарское ремесло, пристать къ намъ и посвятить себя земледѣлію. Какая счастливая будущность представлялась мнѣ, въ кругу отца, брата и горячо-любимаго мужа! Мы съ Юліаномъ (такъ называла я Іуду) въ скорости были уже женихомъ и невѣстой. Но однажды отецъ, возвратившись изъ города, гдѣ онъ прожилъ болѣе недѣли, былъ необыкновенно угрюмъ и пасмуренъ. «Что случилось съ вами, отецъ?» встревожились я и братъ. – «Лена, сказалъ грустно отецъ, обнявъ меня – Лена, я люблю тебя больше жизни. Юліанъ… не можетъ быть твоимъ». Я упала бы, еслибъ братъ не поддержалъ меня. «Что это значитъ?», вскрикнулъ братъ, приводя меня въ чувство. – «Я все узналъ… угрюмо произнесъ отецъ. – Іуда – кагальный писарь, скверный человѣкъ, негодяй и доносчикъ! Вотъ почему онъ до сихъ поръ не могъ жениться и остался холостымъ до двадцати-пяти лѣтъ; ни одно порядочное еврейское семейство не желаетъ вступить съ нимъ въ родство». Я возмутилась противъ оскорбительныхъ словъ отца до того, что не могла произнести ни одного слова; я только горько зарыдала. Братъ возмутился не менѣе моего: «Вы вѣрите тѣмъ… упрекнулъ онъ отца. – Спросите ихъ мнѣніе о насъ: они насъ величаютъ трафниками, безбожниками и самыми вредными людьми. Неужели и это правда?» Цѣлыхъ два мѣсяца прошло въ борьбѣ между мною и отцомъ. Братъ былъ на моей сторонѣ. Отецъ уступилъ. Насъ обвѣнчали въ городѣ, и я осталась съ мужемъ погостить у его матери. Обстановка была противная, грязная, нищенская, но горячая любовь мужа вознаграждала меня за все. Недѣли чрезъ двѣ послѣ нашей свадьбы, Юліянъ прибѣжалъ однажды домой, сіяя отъ радости. «Леночка, крикнулъ онъ еще издали – какое счастіе! Ты получила богатство!» Въ самомъ дѣлѣ, я получила въ наслѣдство отъ моей тетки, умершей въ Швейцаріи, тысячи двѣ талеровъ. Наслѣдство это было выслано чрезъ консула къ губернатору для передачи мнѣ. Надобно было отправиться въ губернскій городъ, куда я вызывалась полиціей, но Юліанъ нашелъ эту поѣздку затруднительною и неудобною для меня; онъ отправилъ меня къ отцу, изготовивъ какія-то бумаги, которыя я подписала понѣмецки, не зная ихъ содержанія. Юліанъ уѣхалъ въ губернскій городъ одинъ. Мое небольшое приданое, подаренное мнѣ отцомъ, онъ тоже захватилъ съ собою, чтобы помѣстить его въ благонадежныя руки….
Лена замолчала и закрыла глаза руками.
– Что-же? не вытерпѣлъ я.
– Юліанъ уѣхалъ… получилъ мои деньги и…. пропалъ безъ вѣсти.
– И вы до сихъ поръ не перестаете любить вашего Юліана?
– О, нѣтъ. Я презираю и ненавижу его. Отецъ мой былъ правъ. Мы потомъ уже узнали, что всѣ допосы на отца писалъ онъ же самъ съ вѣдома своего шурина и сестры; что фальшивые билеты они же сами къ намъ подбросили; что они же на насъ донесли, а Юліанъ насъ спасъ собственно для того, чтобы вкрасться къ намъ въ довѣріе. Онъ узналъ о моемъ наслѣдствѣ, притворился влюбленнымъ, чтобы вѣрнѣе овладѣть моимъ состояніемъ.
– И отецъ вашъ не преслѣдовалъ негодяя?
– Гдѣ-же отыскивать прикажете?
– Но вѣдь его сестра тутъ же въ колоніи живетъ?
– Я съ отцомъ разъ отправилась къ сестрѣ его. Она, завидѣвъ насъ издали, выбѣжала къ цамъ на встрѣчу. При видѣ ея, я не могла удержаться отъ слезъ. «Плачь, плачь, безбожница! Вотъ тебѣ за то, что ты увлекла моего бѣднаго брата въ вашу проклятую семью. И ты думала, что честный еврей можетъ быть мужемъ дочеря херемника[76]76
Херемъ, или анаѳема, налагался въ прежнія времена кагаломъ или цадиками. Съ херемникомъ прекращались всякія житейскія и коммерческія отношенія. Херемъ заключалъ въ себѣ, въ одно и то же время, и родъ отлученія отъ синагоги, и лишеніе правъ состоянія. Неудивительно, что херема боялись какъ каторги… Несчастные херемники, большею частію, превращались въ нищихъ и невозвратно погибали. Русскій законъ обратилъ наконецъ вниманіе на это зло. Съ тѣхъ поръ, рѣдко прибѣгаютъ къ херему, но и то таинственнымъ и подпольнымъ образомъ.
[Закрыть]?» Сказавъ это, она вбѣжала въ избу и хлопнула за собою дверью. Отецъ обращался и въ полицію, и къ смотрителю, но напрасно.
Въ эту минуту раздался голосъ старика Якоба, звавшаго дочь. Мы незамѣтно пробесѣдовали до заката солнца. Старикъ пытливо взглянулъ намъ глаза, когда мы вошли въ избу.
