Текст книги "Записки еврея"
Автор книги: Григорий Богров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 36 страниц)
– А что?
– Да мы играемъ подѣтски. Подъ нашу безтактную музыку врядъ-ли и танцовать можно.
– Это ничего. Тамъ какъ нибудь. Лишь-бы пищало, да свистѣло, да бурчало, а бабьё пусть само тактъ подбираетъ. Такъ, значитъ, рѣшено, играешь?
Я замялся.
– Ну, братецъ, безъ церемоній. Не люблю я чванства.
Униженный и взбѣшенный этимъ безапелляціоннымъ тономъ, я безъ поклона вышелъ изъ залы. Но голосъ городничаго меня остановилъ вторично.
– Передай твоей тещѣ мое спасибо. Услужливая, право, жидовка, докончилъ городничій, рекомендуя мою тещу своимъ гостямъ.
Я разсказалъ своимъ читателямъ этотъ ничтожный случай собственно потому, что онъ былъ причиною полнаго разлада между мною и тещею.
Съ яростью въ душѣ я пришелъ домой. На порогѣ встрѣтили меня жена и теща. Послѣдняя широко улыбалась.
– А что, Сруликъ? Это я тебѣ устроила такой почетъ. Узнала я, что городничій даетъ балъ, а музыки нѣтъ, я подумала, что вотъ случай показать своего милаго зятюшку. Знай, молъ, нашихъ!
Я старался сдерживать себя, чувствуя, что желчь душитъ меня.
– Сколько вы берете у городничаго за то, что я буду въ передней пилить цѣлую ночь? спросилъ я ядовито.
– Что ты, Сруликъ, съ ума сошелъ? Я буду брать деньги… у городничаго?
– Что-же, честь что-ли вздумали вы доставить мнѣ?
– Это одно. А другое – начальство. Все-же лучше быть у него въ милости; неровенъ часъ. Иногда… знаешь…
– Знаю… очень хорошо знаю. Вы мною хотите замазать свои грѣшки, вы мною торгуете, какъ вашимъ товаромъ, вы меня нанимаете, какъ батрака. Кто далъ вамъ право распоряжаться иною, какъ своею вещью?
Мое лицо, должно быть, имѣло не кроткое выраженіе. Теща отступила на два шага отъ меня. Жена только не испугалась меня; она, пылающая, стояла на мѣстѣ, какъ вкопанная, устремивъ на меня такой упорный, проницательный взоръ, какой укротитель хищныхъ звѣрей устремляетъ на расходившееся чудовище.
– Вотъ тебѣ и спасибо за мою нѣжную любовь къ нему! всплеснула теща руками – вотъ тебѣ и благодарность за мою хлѣбъ-соль и заботу…
– Городничій шлетъ вамъ спасибо, будетъ съ васъ. Отъ меня получите уже разомъ благодарность тогда, когда пошлете меня играть въ трактиры, погреба и въ мѣста еще почище… Почемуже? Отдавайте меня въ наемъ. Это такъ удобно и прибыльно.
– Мама, онъ пьянъ! заступилась за меня жена.
– Нѣтъ! съ яростью воскликнула теща – онъ не пьянъ. Онъ дерзокъ и грубъ. Это – волчонокъ: какъ его ни корми, а онъ въ лѣсъ смотритъ.
– Да, въ лѣсъ, въ любое болото, но подальше отъ васъ и вашихъ харчей. Вы попрекаете меня каждымъ кускомъ хлѣба. Вашъ хлѣбъ горекъ и противенъ мнѣ.
– Коли мой хлѣбъ горекъ, то поищи себѣ послаще.
– И поищу, и отыщу.
Я хлопнулъ дверью и ушелъ къ себѣ. Я твердо рѣшился написать моимъ родителямъ и просить ихъ дать моей женѣ пріютъ до тѣхъ поръ, пока я не отыщу для себя какихъ-нибудь занятій. Я былъ вправѣ не только просить, но и требовать, такъ-какъ скоро наступала ихъ очередь содержать насъ впродоженіе извѣстнаго періода времени. По правдѣ сказать, я и самъ не зналъ, на какія занятія, на какіе заработки я имѣю право разсчитывать. Я считалъ себя ни къ чему практичному неспособнымъ.
Рѣшившись однажды на что-нибудь, я никогда своего рѣшенія не откладывалъ въ длинной ящикъ и не пятился отъ него назадъ. Я досталъ листъ бумаги и сѣлъ писать. Вошелъ тесть.
– Что случилось, дитя мое? спросилъ онъ меня своимъ грустнымъ, добрымъ голосомъ. – Бейла до того взбѣшена, что я счелъ за лучшее упрятаться отъ нея.
– А вотъ что, тесть. Я рѣшился не оставаться у васъ. Я буду имѣть собственный хлѣбъ.
Тесть сомнительно покачалъ головою.
– Не сомнѣвайтесь. Не знаю, гдѣ и какъ, но я самъ себя пристрою.
– Дай-то Богъ! О, еслибы и я могъ достать себѣ собственной кусокъ хлѣба, какъ возблагодарилъ-бы я Всевышняго. Но Бейла говорить, что я ни къ чему неспособенъ, кромѣ бани и синагоги, и, кажется, она права… И, еслибы ты зналъ, дитя мое, какъ горекъ женинъ хлѣбъ…
Онъ опустился на стулъ и свѣсилъ свою голову на грудь. Крупная слеза упала на его сѣдую бороду. Жаль было смотрѣть на этого забитаго, приниженнаго, безпомощнаго человѣка.
Окончательная размолвка моя съ тещей не спасла меня, однакожь, отъ вечеринки у городничаго. Мой паспортъ былъ просроченъ, новаго пока мнѣ не высылали; ссориться съ начальствомъ не подобало. Притомъ, я зналъ, что откажись я отъ роли музыканта, меня потащили бы насильно. Что дѣлать? Противъ силы не пойдешь. И такъ, нашъ жалкій квартетъ, въ урочный часъ, очутился въ тускло освѣщенной передней начальника города.
Не знаю, каково было на душѣ у моихъ товарищей, но я въ этотъ роковой вечеръ чувствовалъ такое глубокое униженіе, какого не испытывалъ болѣе въ жизни. На насъ смотрѣли, какъ на наемныхъ дровосѣковъ, обращались какъ съ крѣпостными. Даже полупьяные и оборванные лакеи позволяли себѣ съ нами какія-то дерзкія и наглыя фамильярности. Не будь я въ такомъ мрачномъ расположеніи духа, меня, можетъ быть, заняла бы новизна незнакомой мнѣ обстановки русскаго аристократизма (я былъ на столько наивенъ, что имѣлъ глупость считать и городничаго города А. великимъ аристократомъ). Но во мнѣ бушевало возмутившееся самолюбіе и набрасывало непривлекательное покрывало на всѣхъ и на все. Я искоса и злобно поглядывалъ на свѣженькія, разрумянившіяся личики барынь и барышень. Всѣхъ этихъ очаровательницъ я считалъ моими личными врагами. Ихъ обнаженныя, красивыя плечи казались мнѣ верхомъ неприличія и цинизма, ихъ вертлявость и щебетаніе я считалъ наглостью и нахальствомъ, а счастливые кавалеры, увивавшіеся вокругъ нихъ, внушали мнѣ полнѣйшее отвращеніе. Я отвернулся отъ ненавистной мнѣ картины и вымещалъ свой гнѣвъ на моей слабогрудой скрипицѣ, которая какъ-то болѣзненно пищала подъ непомѣрно-нажатымъ смычкомъ.
Я былъ-бы еще относительно счастливъ, еслибы и мои товарищи, подобно мнѣ, отворачивались также отъ этой соблазнительной картины. Но, къ крайнему моему прискорбію, случилось иначе. Мой оркестрной молодой персоналъ, въ жизни невидавшій ни русскихъ бальныхъ танцевъ, ни обнаженныхъ женскихъ формъ, ни кокетливыхъ манеръ ловкихъ барынь, увлекся непривычнымъ зрѣлищемъ до того, что совершенно сбился и понесъ въ первой-же французской кадрили такую ахинею, что всѣ мои усилія навести ихъ на мотивъ и тактъ остались тщетными. Наконецъ музыкальное столпотвореніе дошло до такого смѣшенія голосовъ и фальшивыхъ звуковъ, что танцующіе должны были остановиться среди фигуры. Поднялся самый неистовый хохотъ въ залѣ. Я былъ сконфуженъ, какъ Блонденъ, сорвавшійся съ каната.
Съ пылающими глазами, съ поднятымъ кулакомъ начальство подскочило ко мнѣ.
– Скоты! Вы шутите со мною? Я вамъ пропишу такую музыку, что вы три дня у меня чесаться будете. Начинай снова!
Я предпринялъ самыя строгія мѣры, чтобы избѣгнуть новаго скандала. Я повернулъ свой оркестръ лицомъ въ стѣнѣ, а спиной къ соблазнительницамъ. Немножко, правда, невѣжливо, но за то удобно и надежно. Топотъ моей ноги для указанія подобающаго такта замѣнилъ вполнѣ барабанъ и сдѣлалъ-бы честь любой лошади. Мѣры оказались успѣшными, и наша музыка потекла мѣрно и плавно. Пытка моя продолжалась цѣлую ночь напролетъ. Особенно мучительными показались мнѣ послѣдніе два часа этой сквернѣйшей ночи, когда остались одни только мужчины. Кутежъ принялъ размѣры самой бѣшеной оргіи. Пошли въ ходъ и казачки, и комаринская. Быстрый темпъ этихъ танцевъ совершенно измучилъ меня, тѣмъ болѣе, что мой оркестръ истомился до того, что его аккомпаниментъ выражался однимъ только слабымъ бурчаніемъ и я долженъ былъ выносить все одинъ, на собственныхъ плечахъ. Въ довершеніе моего несчастья, городничій и его гости залюбезничали со мною къ концу и начали заливать меня насильно какими-то винами и наливками, которыя бистро начали меня разбирать на тощій желудокъ.
Чѣмъ кончилась вся эта исторія, какъ очутился я на утро дома, до сихъ поръ не знаю. Меня привелъ десятскій. Жена уложила меня и я, проспавъ до вечера, поднялся разбитымъ, больнымъ, съ головной болью и страшной тошнотой.
Чрезъ мѣсяцъ послѣ разсказаннаго мною случая я получилъ отъ моихъ родителей отвѣтъ на мое письмо. Оно въ переводѣ гласило слѣдующее:
«Сынъ мой (писалъ отецъ), я, конечно, не могу не пожалѣть о тебѣ и твоемъ непріятномъ положеніи, но помочь ничѣмъ я не могу. Ты знаешь наши обстоятельства, при плохихъ теперешнихъ заработкахъ и при многочисленности нашей семьи. Я далъ тебѣ воспитаніе и оженилъ; другими словами, я далъ тебѣ все то, что могъ. Я долженъ теперь исключительно заботиться о другихъ моихъ дѣтяхъ. Пора тебѣ самому позаботиться о себѣ и не только не обременять отца, но, напротивъ, посильно ему помогать. Новый паспортъ тебѣ высылаю и остаюсь вѣчно молящимся за твое благоденствіе» и проч.
Прочитавъ это письмо, я горько улыбнулся.
– Онъ далъ мнѣ воспитаніе, онъ женилъ меня! Осчастливилъ, нечего сказать!
Я принялся читать нечеткія еврейскія каракули, приписанныя матерью на оборотѣ письма.
«Дорогое дитя мое! я украла это письмо у отца, чтобы приписать тебѣ нѣсколько словъ. Прошу тебя скрыть эту приписку отъ отца. Не слушай ты его и пріѣзжай. Онъ имѣетъ привычку вѣчно жаловаться и роптать на Провидѣніе. Наши обстоятельства гораздо лучше прежняго.»
– Эгоистъ! прошепталъ я и продолжалъ читать.
«Наши обстоятельства гораздо лучше прежняго. Я работаю за троихъ и имѣю право помочь тебѣ, мой милый сынъ. Я ссорилась изъ-за тебя съ твоимъ ворчливымъ отцомъ. Онъ сказалъ: „звать его не стану, а пріѣдетъ съ женою, – не выгоню, своя кровь!“ И такъ, мой дорогой сынъ, пріѣзжай немедленно. Послѣднюю кроху хлѣба я готова тебѣ отдать. Я люблю тебя больше своей жизни. Деньги на путевыя издержки вышлю тебѣ въ скорости, конечно, тайкомъ отъ отца. Ты какъ нибудь не проговорись, когда пріѣдешь. Цалую тебя безчисленное множество разъ.»
Чрезъ нѣкоторое время мать моя радостно рыдала въ моихъ объятіяхъ и цаловала мою жену такъ нѣжно, какъ родную дочь; а серьезный отецъ строго унималъ дѣтей, расходившихся на радостяхъ до того, что имъ угрожала экстраординарная повальная экзекуція тою чахлою плеткою, которая такъ услужливо выглядывала изъ-за маленькаго святаго кивота.
III. Свой хлѣбъ
Мать моя писала правду. Обстоятельства моихъ родителей далеко улучшились противъ прежняго: изъ мелкаго откупнаго служаки, отецъ мой превратился уже въ миніатюрнаго арендатора-откупщика.
Въ тѣ времена въ бездонномъ омутѣ откупа, какъ въ недосягаемыхъ пучинахъ океана, вели между собою постоянную, эксплуатаціонную войну безчисленное множество чудовищъ, гадовъ и хищныхъ рыбъ различной величины. Откупщики-киты загребали цѣлыя округи въ свое откупное содержаніе и эксплуатировали меньшую братію, снимавшую у нихъ откупа по губерніямъ. Эти губернскіе аллигаторы высасывали до мозга костей крупныхъ откупныхъ рыбъ, овладѣвавшихъ поуѣздною монополіею. Уѣздные хищники глотали мелкихъ рыбокъ, угнѣздившихся въ одиночныхъ пунктахъ уѣздовъ. Откупная эта мелюзга, въ свою очередь, пожирала алчныхъ кабачниковъ, а кабачники питались молюсками – народомъ, вѣчно тянувшимъ откупную пахучую водицу и никогда ненапивавшимся досыта. Длинная цѣпь этого взаимнаго пожиранія, винтообразный насосъ, вытягивавшій народные соки, начиналась въ средѣ крѣпостнаго люда и оканчивалась въ утробахъ откупныхъ чудовищныхъ китовъ, размашисто разгуливавшихъ по поверхности житейскаго моря, и съ хвастливымъ шумомъ изрыгавшихъ цѣлые каскады народнаго благосостоянія. Но и эти чудовищные виты враждовали между собою, пожирали другъ друга на торгахъ и поочередно погибали. Только нѣкоторые изъ этихъ колоссальныхъ, обжорливыхъ экземпляровъ уцѣлѣли до настоящаго времени…
Отецъ мой сдѣлался маленькимъ откупщикомъ какихъ-то небольшихъ деревень. Его, какъ и другихъ ему подобныхъ, высасывалъ, конечно, уѣздный откупщикъ, но все-таки кое что перепадало и отцу, а этого кое-что хватало на прокормленіе семьи. Этимъ относительнымъ счастьемъ отецъ мой былъ обязанъ сметливому сослуживцу своему, выдвинувшемуся изъ мелкихъ откупныхъ писцовъ въ управляющіе и попавшему на службу къ откупщику того самаго уѣзда, гдѣ жилъ теперь отецъ, переселившійся изъ П. по вызову того же счастливаго сослуживца.
По рѣшенію семейнаго совѣта, я долженъ былъ остаться у родителей, помогать отцу въ его трудахъ и надзирать за дѣйствіями кабачниковъ. Особенно добивалась этого моя мать, нежелавшая разстаться со мною. Но я наотрѣзъ отказался. Мнѣ хотѣлось собственнаго хлѣба. Мысль сдѣлаться самостоятельнымъ превратилась у меня въ манію и толкала меня невѣдомо куда. По поводу моего упорства, начались препирательства между мною, матерью и женою. Пошли опять семейныя дрязги и несогласія; но я стоялъ на своемъ, подкрѣпляемый единомысліемъ отца, искренно желавшаго, повидимому, пустить меня на вольный воздухъ, чтобы избавиться отъ лишней обузы.
Случай выпуталъ меня изъ затруднительнаго положенія. Откупщики, или арендаторы одиночныхъ пунктовъ уѣзда, были постоянно на веревочкѣ у уѣзднаго откупщика. Имѣя названія откупщиковъ, первые скорѣе были служителями, чѣмъ арендаторами. Они служили на двухъ лапахъ, подчинялись строгой откупной субординаціи, ежедневно получали приказы и предписанія отъ уѣздной откупной конторы, на которыя обязаны были отвѣчать рапортами; они часто штрафовались или совсѣмъ изгонялись, а залоги ихъ конфисковались. Въ организованномъ произволѣ, называвшемся откупомъ, существовала одна грубая, безпощадная сила, поработившая всякое человѣческое и законное право.
Удивительно-ли послѣ этого, что отецъ мой, получивъ однажды какой-то пакетъ съ большою откупною печатью, засуетился и растерялся совсѣмъ.
– Не ожидалъ, вотъ не ожидалъ! ворчалъ смущенный отецъ, бѣгая по комнатѣ.– Давно-ли!.. давно-ли ревизовали, и уже опять!.. А тутъ книги запущены, подвалъ въ безпорядкѣ… Боже мой, что дѣлать?..
– Что случилось, Зельманъ? спросила мать, не такъ легко терявшаяся.
– Случилось то, что я получилъ предписаніе готовиться въ ревизіи. Самъ ѣдетъ.
– Ну, ужъ эти ревизіи! Только слава, что самъ ты хозяинъ собственной аренды, а на дѣлѣ еще хуже откупнаго батрака: того выгнали и – баста, а тутъ еще послѣднюю рубаху стянутъ! сѣтовала мать.
Отецъ глубоко вздыхалъ и продолжалъ суетиться.
– Неужели-таки самъ ѣдетъ? добивалась мать.
– То-то и горе, что самъ. Будь Рановъ, я и не тужилъ бы. Это – душа-человѣкъ. А то нагрянетъ эта лошадиная морда и Богъ-знаетъ что натворитъ.
Рановъ – была фамилія управляющаго, сослуживца и протектора отца.
Я принялся помогать отцу съ полнымъ усердіемъ. Владѣя русскимъ языкомъ, я грамотно и четко завелъ и подвелъ его откупныя книги. Избавившись отъ этой трудной формалистики, отецъ устроилъ все что нужно и въ подвалахъ. Кабаки были выбѣлены, коварныя, жестяныя мѣры заблестѣли новою полудою, – словомъ, все одѣлось въ парадную форму. Отецъ хотя нѣсколько и успокоился, но душа его повременамъ все-таки уходила въ пятки.
– Все, кажется, въ отличномъ порядкѣ; арендная плата тоже готова… а все же… Богъ-вѣсть… какъ бы не случиться бѣдѣ, горевалъ отецъ.
– Ну, тебѣ вѣчно мерещатся бѣды, да несчастія, упрекала мать. – Коли все въ порядкѣ, то чего-же бояться?
– Ты когда нибудь видѣла его? гнѣвно спросилъ отецъ.
– Кого?
– Его самого.
– Гдѣ могла я его видѣть?!..
– То-то. Молчи-же, да не разсуждай!
Напрасно силилось мое воображеніе нарисовать лошадиную морду, и полный образъ самого. Я съ нетерпѣніемъ, а вмѣстѣ съ тѣмъ и со страхомъ, ожидалъ пріѣзда грознаго откупщика.
Мы сидѣли за ужиномъ. На челѣ отца бродили тучи. Мать говорила мало, и то полушопотомъ; она, какъ видно, тоже перестала храбриться. Даже дѣти притихли и какъ-то вяло ѣли. Раздался вдали звонъ колокольчика, а на дворѣ – топотъ скачущей въ галопъ лошади. Отецъ поблѣднѣлъ и вскочилъ на ноги.
– Это онъ! вскрикнулъ отецъ, и бросился къ двери. На встрѣчу ежу вбѣгалъ запыхавшійся нижній чинъ корчемной стражи, командированный отцомъ, еще днемъ, на встрѣчу откупному начальству.
– Ѣдетъ! торопливо доложилъ вѣстникъ, едва переводя духъ. Отецъ безъ шапки выбѣжалъ на улицу; мать засуетилась. Въ секунду она стащила недоконченный ужинъ со стола, вытолкала куда-то дѣтей и приготовилась принять властелина, стоя у дверей, раскрытыхъ настежъ.
– Славно жить откупщикамъ! позавидовалъ я въ душѣ, и выбѣжалъ на дворъ.
Ухарски влетѣлъ въ растворенныя ворота тарантасъ. Ямщикъ мастерски осадилъ лошадей. Изъ тарантаса выпрыгнулъ человѣкъ еще молодой. Отецъ, не обращая вниманія на пріѣзжаго, бросился въ тарантасу и, повидимому, приготовился помочь вылѣзать еще кому-то.
– Здравствуйте, раби Зельманъ! весело привѣтствовалъ отца молодой пріѣзжій. – Идите-же сюда. Кого вы тамъ ждете?
– А Гвиръ? нерѣшительно спросилъ отецъ.
– Ха, ха, ха! Гвиръ остался дома. Я одинъ.
Отецъ въ моментъ переродился. Съ распростертыми объятіями онъ бросился къ пріѣзжему. Они обнялись. Прибѣжала и мать, радостно привѣтствуя пріѣзжаго, какъ стараго друга. Его фамильярно ввели въ домъ. Я вошелъ за ними. Хотя первый разъ въ жизни увидѣлъ я лицо этого пріѣзжаго, но сразу призналъ его за управляющаго Ранова, друга моего отца. О немъ мои родители такъ часто говорили, такъ часто восхваляли и его пріятную наружность, и его душевныя качества, что я по этимъ заглазнымъ панегирикамъ уже составилъ себѣ понятіе о немъ и о его лицѣ. Въ самомъ дѣлѣ, трудно было себѣ представить лицо болѣе симпатичное, доброе и умное, хотя далеко не красивое.
– Переполошились вы, небось, бѣдный раби Зельманъ, получивъ предписаніе о пріѣздѣ нашего Тугалова?! а?!.. насмѣшливо замѣтилъ пріѣзжій, опускаясь на стулъ.
– Еще бы! Какъ не пугаться! Его бы не мѣшало прозвать не Тугаловымъ, а Пугаловымъ, скаламбурничалъ отецъ, развеселившійся уже окончательно.
– Потише говорите, предостерегъ серьёзно Рановъ отца, озираясь испуганно кругомъ.
– А что? обезпокоился отецъ.
– Онъ спитъ въ тарантасѣ, онъ пьянъ; но можетъ каждую минуту проснуться и услышать, тогда… Однакожъ, пойду посмотрю, не проснулся-ли онъ въ самомъ дѣлѣ.
Рановъ торопливо всталъ и направился къ двери. Отецъ въ эту минуту напоминалъ собою несчастную жену Лота. Онъ, казалось, приросъ къ полу. Рановъ, посмотрѣвъ на обомлѣвшаго отца, не могъ продолжать своей роли и звонко разсмѣялся.
– Не пугайтесь, раби Зельманъ, я пошутилъ. Его нѣтъ.
– Можно-ли, раби Акива, такъ зло шутить? упрекнулъ отецъ, опять оживишійся.
– Какъ видите, раби Акива, мужъ мой не отличается особенною храбростью, подшутила мать, желая показаться бой-бабой.
Пошли чай, ужинъ и различныя угощенія.
– Какими судьбами Богъ избавилъ меня отъ посѣщенія Тугалова? спросилъ отецъ Ранова.
– Вы же сами сказали: Богъ избавилъ, отвѣтилъ улыбающійся управляющій.
– Но какими путями?
– Вишневкою.
– Какъ, вишневкою?
– Очень просто. Нашъ откупщикъ, какъ вамъ извѣстно, часто нализывается. Для этого удовольствія онъ, по скаредности своей, всегда избираетъ тѣ наливки или настойки, которыя начинаютъ сильно киснуть и портиться. Въ подвалѣ стояла бочка вишневки, которая еще въ прошломъ году покрылась плесенью на два пальца. Этой-то прелестью онъ такъ нарѣзался, что его молоденькая жена-кухарка не на шутку собиралась овдовѣть. Онъ залегъ въ постель, и, надѣюсь, пролежитъ еще долго, на великую радость откупныхъ служителей, молящихъ милосерднаго Творца о его… скорѣйшей кончинѣ.
Всѣ искренно захохотали.
– Долго вы прогостите у насъ, раби Акива? полюбопытствовала мать.
– А что, скорѣе избавиться хотите?
– Помилуй Богъ, что вы! Вы нашъ благодѣтель, который…
– Полно, полно! Я знаю, что вы мнѣ рады, добрѣйшая Ревекка. Я завтра поѣду дальше. Много работы впереди.
– А ревизія? справился отецъ.
– Богъ съ ней. Я знаю, что у васъ все исправно, тѣмъ болѣе, что вы ожидали его. Притомъ, что изъ того, что я открою у васъ безпорядки? Все равно, не донесу. Я однакожъ поверхностно загляну въ ваши книги, сегодня еще.
Отецъ заторопился. Я принесъ цѣлую кучу брюхатыхъ книгъ, вычурно разграфленныхъ и напичканныхъ цифрами. Управляющій нѣсколько минутъ перелистывалъ книги, сличалъ ихъ и дѣлалъ отцу какіе-то непонятные для меня вопросы. Какъ видно, Рановъ былъ знатокъ своего дѣла. Отецъ изумлялся быстротѣ его сообразительности.
– Кто это такъ чисто и красиво ведетъ ваши книги? полюбопытствовалъ управляющій.
– Мой сынъ, – вотъ этотъ! Рекомендую! указалъ на меня отецъ, не безъ родительской гордости.
– А! Ты грамотѣй, какъ вижу.
Рановъ любезно проговорилъ со мною нѣсколько минутъ и расхвалилъ меня.
Я въ этотъ вечеръ былъ чрезвычайно доволенъ собой. Я не спалъ всю ночь. Мнѣ въ голову забралась гордая мысль: воспользоваться расположеніемъ Рапова и вступить въ многочисленный цехъ откупныхъ служителей.
Цехъ этотъ принималъ въ свою среду почти все, что было грамотнаго и способнаго между еврейскимъ сословіемъ. Откупная служба съ ея повышеніями и деградаціями, съ ея значительными окладами и наградами, съ ея казенно-подражательною формалистикою привлекала еврейское юношество, инстинктивно чуявшее въ воздухѣ приближеніе новой эпохи, и порывавшееся скинуть съ своихъ рукъ и ногъ тяжелыя путы фанатической рутины, мѣшавшей всякому вольному движенію къ сліянію съ русскимъ элементомъ. Откупъ представлялъ евреямъ единственную карьеру для достиженія кое-какого общественнаго положенія, порядочной жизни умственнымъ трудомъ безъ капитала и шахерства, а главное, для эманципированія себя отъ еврейскаго общественнаго мнѣнія, существенно душившаго всѣхъ дѣйствовавшихъ и жившихъ не по обще-принятой программѣ. Цехъ этотъ, за рѣдкимъ исключеніемъ, большею частью разочаровывался въ своихъ блестящихъ ожиданіяхъ: онъ попадалъ изъ огня да въ полымя. Вырвавшись изъ фанатической неволи, онъ попадалъ въ откупную кабалу, изъ которой не могъ уже выкарабкаться во всю жизнь. Получая извѣстное жалованье, онъ пріучался къ нѣкоторой роскоши, и такъ улаживалъ свою семейную жизнь, что проѣдалъ и проживалъ не только настоящіе свои заработки, но и будущіе. Этой расточительности отчасти содѣйствовала и неизбѣжная многочисленная еврейская родня, западавшая на каждаго откупнаго дѣятеля съ безпощадностью голодной, всепожирающей саранчи. Откупные служащіе, какъ жалкія проститутки, вѣчно были въ долгу у своихъ хозяевъ и, волей-неволей, должны были слѣпо повиноваться и тянуть лямку, нерѣдко даже впроголодь. Откупные служащіе играли у откупщиковъ ту же самую роль, что почтовыя лошади у почтосодержателей: ихъ кормятъ потому, что не покормивши не поѣдешь, исправнымъ не будешь и барышей не получишь; но жизнь и здоровье этихъ лошадей дороги только до окончанія срока содержанія станціи, до перепродажи изувѣченныхъ и искалѣченныхъ животныхъ барышникамъ-цыганамъ… Бываютъ такіе почтосодержатели, которые вполнѣ убѣждены въ томъ, что чѣмъ скуднѣе кормишь лошадей, тѣмъ онѣ легче на ходу, тѣмъ усерднѣе пробѣгаютъ станцію въ надеждѣ на утоленіе голода. Такихъ убѣжденій бывали и откупщики: они держали своихъ служащихъ въ черномъ тѣлѣ для усиленія ихъ стремленія къ достиженію чего-то недосягаемаго. Эти несчастные служащіе гонялись вѣчно за собственною цѣпью, вертѣлись, какъ бѣлка въ колесѣ, надѣясь и голодая, а колесо, помимо ихъ вѣдома, исправно вертѣлось и приводило въ движеніе весь мерзкій откупной механизмъ, выработывавшій милліоны. Таковы были матеріальныя выгоды откупнаго цеха. Что же касается до его общественнаго положенія, то оно было самое незавидное, жалкое и даже опасное. Еврейская нація косилась на коротко-кафтанниковъ, безбородыхъ голозадниковъ; ихъ считали чуть ли не отступниками, полуренегатами, нравственною заразою. Русская общественная и административная сферы смотрѣли на этихъ несчастныхъ, какъ на орудіе откупщичьихъ интригъ, какъ на главное подспорье раззорительной системы; а на самомъ дѣлѣ, эти бѣдняки выгребали изъ огня каштаны только для откупщиковъ, которые, въ благодарность, швыряли несчастнымъ одну пустую скорлупу. За то лишенія, нравственныя униженія и даже уголовная отвѣтственность доставались на долю откупныхъ вассаловъ. Если наглость откупщиковъ переходила всѣ границы закона, если никакія интриги и подмазки не помогали, то вся вина взваливалась на непосредственныхъ дѣятелей-служителей, а откупщики прятались за стереотипною фразою своихъ довѣренностей: «что законно учините, приму за благо, спорить и прекословить не буду». Открывалось, напримѣръ, уголовное преступленіе, совершенное по приказанію откупщика; начиналось слѣдствіе лицомъ или вѣдомствомъ неподкупнымъ, откупщикъ задавался вопросами: «кто сіе учинилъ?» Учинилъ непосредственно не я, а мой повѣренный. – «На основаніи чего онъ сіе учинилъ?» – На основаніи довѣренности. – «Что гласитъ сія довѣренность?» – Что законно учините, приму за благо. – «Учинилъ ли мой повѣренный то и то законно?» – Нѣтъ! – Слѣдовательно… И десятки бѣдняковъ-повѣренныхъ отправлялись въ безсрочную тюрьму прежнихъ временъ, подвергались тѣлесному наказанію, ссылались въ Сибирь, семьи ихъ умирали съ голоду, а откупщики вербовали новыя руки для загребанія жара, и съ чистою совѣстью жирѣли и богатѣли. Къ стыду моей націи я долженъ сказать, что подобные безсердечные откупщики водились большею частью между евреями; русскіе откупщики несравненно человѣчнѣе относились къ своимъ сотрудникамъ.
Въ ту безсонную ночь, когда мною овладѣла мысль вступить въ описанный мною цехъ откупныхъ служителей, я видѣлъ медаль съ ея блестящей стороны и увлекся этимъ обманчивымъ блескомъ.
На утро, собравшись съ духомъ и улучивъ минуту, когда Рановъ былъ одинъ, я попросилъ его дать мнѣ какое-нибудь мѣсто въ управляемой имъ конторѣ. Какъ только я заговорилъ объ этомъ, пріятное, улыбающееся лицо управляющаго нахмурилось до суровости.
– Еще одинъ! процѣдилъ онъ сквозь зубы разсѣянно, какъ будто думая вслухъ.
Я не понялъ его и остановился на половинѣ фразы. Мы оба замолчали и какъ-то странно посмотрѣли другъ на друга.
– Юноша, ты просишь мѣста въ откупѣ?
– Да, отвѣчалъ я, робѣя.
– И увѣренъ, что если достигнешь этого блага, будешь безконечно счастливъ? Да?
– Не знаю, я буду стараться…
– Нѣтъ, произнесъ Рановъ рѣзко – ты не будешь счастливъ, какъ ни старайся. Ищи что-нибудь понадежнѣе.
– Я ни къ чему неспособенъ болѣе, замѣтилъ я, краснѣя.
– Ты еще очень молодъ. Приспособь себя къ чему-нибудь другому.
– Поздно, – у меня жена…
– Скоро и ребенокъ будетъ! Несчастные евреи!.. Рановъ сострадательно посмотрѣлъ на меня и вздохнулъ.
Я былъ въ крайне-неловкомъ положеніи.
Вошелъ мой отецъ.
– Вашъ сынъ проситъ мѣста въ откупѣ.
– Онъ предупредилъ меня; я только что хотѣлъ васъ объ этомъ самомъ попросить.
– До вѣдь вы, раби Зельманъ, испытали уже это счастіе. Неужели вы посовѣтуете вашему сыну этотъ гнусный хлѣбъ?
– Что же дѣлать, другъ мой, когда другаго нѣтъ?!
– Найдется. Пусть ищетъ. Вы же себѣ отыскали!
– Благодаря вамъ. Но развѣ мой хлѣбъ питательнѣе и надежнѣе? Одинъ капризъ пьянаго Тугалова можетъ меня пустить до міру съ семьей. Я тотъ же откупной лакей, только съ большей отвѣтственностью и рискомъ.
– Зато и съ большей независимостью. Знаете ли, раби Зельнанъ, я, я самъ, великій управляющій, готовъ съ вами помѣняться; я вамъ отъ души завидую.
Всѣ разомъ притихли. Каждый думалъ свою думу.
– Вотъ что, молодой человѣкъ. Если ты неизмѣнно рѣшился испытать откупное счастіе, то я тебѣ посодѣйствую.
– Значитъ, я могу надѣяться…
– Не торопись надѣяться. Права мои ограничены; служащихъ принимать я своею властью не могу: это дѣлаетъ самъ Тугаловъ. Я только могу тебѣ посодѣйствовать словомъ и совѣтомъ. Пріѣвжай къ Б. къ тому времени, когда я возвращусь изъ объѣзда, и явись ко мнѣ. Постараюсь.
Отецъ разсыпался въ благодарностяхъ.
О моей радости я сообщилъ женѣ, но она не поздравила меня и побѣжала къ моей матери и долго съ ней совѣщалась и шепталась.
Когда Рановъ уѣхалъ, въ нашей семьѣ поднялась страшная гроза. Мать напала на отца и на меня; на меня же напала и жена.
– Ты сатанѣ продаешь душу сына, горланила мать на отца – чтобы избавиться отъ харчей, ты его гонишь въ адъ! Да ты лучше окрести его совсѣмъ, – скорѣе дѣло будетъ, скаредъ ты этакій! Порядочные отцы, рискуя жизнью, спасаютъ дѣтей отъ ренегатства, а онъ…
Отецъ увидѣлъ, что дѣло плохо и удралъ въ подвалъ. Мать накинулась на меня.
– Такъ вотъ какъ ты платишь матери за ея любовь? Такъ ты опозорить ее вздумалъ? Хорошъ сынокъ, нечего сказать!
– Не даромъ онъ надъ книжками торчалъ день и ночь; ночь и дочитался, добавила моя супруга, всплеснувъ руками.
– Молчи! прикрикнулъ я на жену. – Ты вѣдь не мать!
– Она на тебя еще больше правъ имѣетъ, чѣмъ я, поддержала ее маменька.
– Именно поэтому-то она и молчать должна. Отыскивать хлѣбъ обязанъ я, а не она: пусть же ѣстъ готовый и не разсуждаетъ.
– Наѣшься твоимъ хлѣбомъ поскуднымъ! Вбилъ себѣ въ голову «свой хлѣбъ». Имѣлъ хлѣбъ готовый, – нѣтъ, противенъ ему хлѣбъ моей матери!
– Ну, ужъ ты молчала бы лучше о хлѣбѣ твоей матери; онъ былъ для моего сына не очень-то сладокъ! озлобилась мать на невѣстку.
– Да и вашъ-то не слаще, дерзко уязвила жена.
Началась женская свалка. Я улизнулъ, оставивъ дѣйствующихъ лицъ на съѣденіе другъ другу. Я любилъ мою мать, но когда на нее находилъ припадокъ фанатизма, я ненавидѣлъ ее. Все прошлое разомъ являлось передъ моими глазами, щипки и пинки за молитвы и обряды, страданія моего дѣтства, потерянный навсегда докторскій дипломъ, словомъ, вся изуродоватаая моя жизнь въ полномъ объемѣ.
Сцены, въ родѣ описанной мною, повторялись каждый день. Мать пилила отца и меня, а жена довольствовалась одной жертвой – мною. Но мое рѣшеніе было непоколебимо. Легко представить себѣ послѣ итого мою радость, когда въ одно туманное утро я очутился въ степи, на проселочной дорогѣ, изживавшейся между жидкими лѣсками и топкими болотами, на дорогѣ, пролегавшей между деревней – мѣстомъ жительства родителей, и городомъ Е. – центромъ моихъ завѣтныхъ надеждъ. Моя фантазія опережала черепашій шагъ двухъ полудохлыхъ кляченокъ съ свиными рылами, сонливо тянувшихъ скрипучій хохлацкій возъ, на которомъ дремалъ мой полупьяный мужикъ-возница, и на которомъ я предвкушалъ заманчивый запахъ той сивушной стихіи, въ которую собирался окунуться съ головою. Воображеніе – такой чародѣй, который любое лягушечье болота превратитъ въ чертогъ, населенный божественными феями. Подъ вліяніемъ разыгравшагося воображенія я вступалъ уже въ этотъ чертогъ, но, увы! проснулся въ болотѣ: возъ, во врежя моего полусна, опрокинулся у края топкой лужи… Вскочивъ испуганно на ноги и вытирая лицо, опачканное жидкою грязью, я не догадался, что это мелкое событіе аллегорически разсказало мнѣ исторію откупной карьеры… Съ трепетомъ надежды въ сердцѣ я явился къ Ранову. Отъ него, какъ я полагалъ, зависѣло рѣшеніе моей участи.
Онъ принялъ меня ласково.
