Текст книги "Записки еврея"
Автор книги: Григорий Богров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 36 страниц)
– Тебя какъ зовутъ? обратился ко мнѣ раби Левикъ.
– Сруль.
– Мой сынъ, Сендеръ! отрекомендовалъ отецъ: – прошу любить и жаловать. Играетъ онъ вторую скрипку такъ, что ангелы на седьмомъ небѣ радуются слушая его.
Скромный юноша опустилъ глаза и покраснѣлъ. Цирка подбѣжала ко мнѣ, посмотрѣла мнѣ прямо въ глаза и, безъ обиняковъ, расцаловала. Я въ свою очередь покраснѣлъ и опустилъ глаза.
– Я всегда цалую того, кто мнѣ нравится, оправдалась она, вертясь какъ угорь на одномъ мѣстѣ.
– А развѣ я тебѣ не нравлюсь, Цирка? спросилъ Хайклъ.
– Нравишься.
– Отчего же ты меня не цалуешь?
– Ну, ты уже взрослый чурбанъ, тебя цаловать грѣшно, а этотъ – еще ребенокъ.
Въ комнату вошла дѣвушка, лѣтъ шестнадцати, очень некрасивая собою и поразительно похожая на своего мрачнаго отца. За всѣмъ тѣмъ, ея глаза смотрѣли такъ привлекательно и привѣтливо, что она мнѣ съ разу понравилась, хотя, изъ скромности и застѣнчивости, я посмотрѣлъ на нее только мелькомъ.
– Это моя дщерь, Хася. Знатная пѣвица.
Хася смѣло и въ упоръ посмотрѣла мнѣ въ глаза, и замѣтивъ мое замѣшательство, улыбнулась.
– Если ты вступаешь въ нашъ домъ ученикомъ, то чуръ не дичиться. Мы безъ церемоній! весело пропищала Цирка, фамильярно ущипнувъ меня за подбородокъ.
– Ты, братъ, видишь предъ собою добрыхъ, честныхъ людей. Это еврейская цыганская орда, которая не воруетъ и не гадаетъ, а живетъ настоящимъ, не думая о завтрашнемъ днѣ. Сухарь, водка, музыка – вотъ наше счастье! пояснилъ Хайклъ, и началъ угощаться и угощать хозяевъ.
Между тѣмъ, выползла откуда-то вся куча ребятишекъ, только-что выгнанная матерью. Даже замарашка подползъ на четверенкахъ и вцѣпился какъ репешокъ въ ногу матери. Поднялась прежняя возня, но никто на это не обращалъ уже вниманія. Мнѣ было свѣтло и радостно на душѣ въ кругу этихъ добрыхъ, беззаботныхъ и счастливыхъ людей. Чрезъ четверть часа собрались всѣ члены оркестра, и пошелъ пиръ горой. Въ первый разъ я увидѣлъ Хайкеля въ своей родной стихіи. Онъ прыгалъ, корчилъ уморительныя рожи, фамильярничалъ до непозволительности и перекидывалъ ребятишекъ, хохотавшихъ во все горло. Когда содержаніе штофа было на половину истреблено, раби Левикъ зычно скомандовалъ:
– Молчать! Дѣти – за инструменты! Жена! Чернушку сюда!
– О, счастливѣйшій изъ смертныхъ! ты узришь сію черную скрипицу, сіе чудо изъ чудесъ! обратился во мнѣ Хайклъ съ своей шутовской гримасой.
Полетѣли на полъ луковые вѣнки. Контрбасъ, віолончель; цымбалы и прочіе инструменты были сняты со стѣны. Пошла безконечная настройка. Вся дѣтвора засуетилась. Нѣкоторыя изъ дѣтей подкрадывались къ контрбасу и запускали пальчики между струнъ, но получивъ ударъ смычкомъ по рукѣ, отскакивали со смѣхомъ въ сторону, засасывая ушибленное мѣсто. Между тѣмъ, жена маэстро съ какимъ-то благоговѣніемъ поднесла мужу черную, грязную, запаленную и усѣянную канифолью, какъ пудрой, скрипку. Я съ любопытствомъ посматривалъ на это чудо изъ чудесъ, какъ выражался Хайклъ, не понимая, какая достопримѣчательная особенность заключается въ ней.
– Видѣлъ ты что-нибудь подобное? спросилъ меня раби Левикъ, наслаждаясь, повидимому, моими удивленіями.
– Нѣтъ. Я въ первый разъ вижу черную скрпику; сколько я ихъ ни видѣлъ, всѣ были красноватыя или желтоватыя.
– То-то. Эта скрипка – самаго великаго Панини. А знаешь ли ты, кто такой былъ этотъ Панини?
– Куда ему знать, раби Левикъ! отвѣтилъ за меня Хайклъ.
– Панини былъ царь скрипачей. Научился онъ играть на скрипкѣ съ помощью дьявола, которому продалъ свою душу, сидя въ ямѣ, куда его заперли на всю жизнь за то, что онъ убилъ свою жену. Изъ этой ямы освободили его тогда только, когда французскій король, шедшій однажды мимо, услышалъ такіе чудные звуки, какихъ ему не приходилось слышать во всю жизнь. Панини дали свободу, богатства и почести. Но за то игралъ же онъ, ухъ, какъ игралъ! Лопнетъ, бывало, струна – онъ играетъ, лопнетъ другая – онъ еще лучше играетъ, лопнетъ третья – онъ еще лучше играетъ…
– Лопнетъ четвертая – онъ еще лучше играетъ, докончилъ Хайклъ. – Полно, отче! музыку подавай, пока водка не кончилась.
Долго игралъ оркестръ, дирижируемый страшнымъ топотомъ ногъ раби Левика. Рѣзкій голосъ «чернушки» покрывалъ весь оркестръ. Раби Левикъ игралъ съ увлеченіемъ, то заливаясь соловьемъ на квинтѣ, то ревя благимъ матомъ на баскѣ. Сердце прыгало у меня въ груди отъ душевнаго наслажденія. Подобнаго музыкальнаго ощущенія я не испытывалъ больше въ жизни. Я былъ безконечно счастливъ. Въ заключеніе концерта, раби Левикъ отхватилъ бѣшенаго казачка собственной композиціи. Хайклъ не выдержалъ. Сорвавъ со стѣны бубны и завертѣвъ ими какъ-то особеннымъ образомъ надъ головою, онъ пустился въ неистовую пляску. Онъ выдѣлывалъ такія уморительныя па, что Цирка, Хася, я и всѣ ребятишки, въ буквальномъ смыслѣ, повалились со смѣха.
– Дѣти, баста! скомандовалъ раби Левикъ – инструменты на мѣста! Намъ предстоитъ довольно работы сегодня вечеромъ.
– Раби Левикъ! задушу, если Хася не споетъ! воскликнулъ Хайклъ обрывавшимся хмѣльнымъ голосомъ.
– Хочешь пѣть, Хаська? спросилъ отецъ.
– Хочу, согласилась безъ жеманства дѣвушка.
Она запѣла унисономъ съ акомпаниментомъ скрипки отца, но запѣла такимъ свѣжимъ, серебристымъ, симпатичнымъ голосомъ, что у меня духъ захватило. Въ первый разъ въ жизни я услышалъ женскій голосъ, голосъ мягкій, сладкій до одурѣнія. Въ эту минуту я безъ памяти былъ влюбленъ въ некрасивую пѣвицу. Хася, вѣроятно, замѣтила это, и самодовольно улыбалась, не спуская съ меня глазъ.
Уговорившись на счетъ уроковъ, которые я долженъ былъ брать ежедневно, мы попрощались со всѣмъ обществомъ; при чемъ Дирка обняла и поцаловала меня, раби Левикъ потрепалъ по щекѣ, а Сендеръ дружески попросилъ какъ можно скорѣе придти опять. Съ Хасей я не прощался: мнѣ было чего-то стыдно. Когда мы вышли въ темныя сѣни, мы наткнулись на Хасю, повидимому, ожидавшую насъ.
– А что, Сруликъ, хорошо я пою? спросила она.
– Да, согласился я застѣнчиво.
– Чаще, чаще приходи къ намъ; много тебѣ пѣть буду.
– Хаська, не соблазняй ты моего цѣломудреннаго Іосифа! погрозилъ ей Хайклъ.
Хася звонко засмѣялась и убѣжала.
– Славная дѣвчурочка, похвалилъ Хайклъ: – добрые люди! Нравятся ли они тебѣ? Правду говори.
– Ужасъ какъ нравятся. Я никогда не былъ такъ счастливъ, какъ сегодня.
– Теперь ты понимаешь, почему я предпочитаю быть фигляромъ въ этой доброй, честной средѣ, чѣмъ великимъ раввиномъ въ средѣ ханжей и торгашей? Тутъ я веселюсь и живу, а тамъ я прозябать долженъ, вѣчно оплакивая разореніе Іерусалима, тогда какъ мнѣ вовсе не жаль его.
Этотъ день былъ однимъ изъ самымъ свѣтлыхъ и счастливыхъ дней моей жизни. Я сталъ ежедневно посѣщать моихъ новыхъ друзей. Но чѣмъ больше я присматривался къ этой новой для меня средѣ, тѣмъ скорѣе стиралась яркая краска перваго впечатлѣнія. Сколько копеечной мелочности въ этой кажущейся беззаботности, сколько неряшливости и грязи въ этомъ мнимомъ счастьѣ, сколько шероховатой грубости въ этомъ добродушіи, сколько чванливости въ этомъ невѣжествѣ! Неужели это счастье? По размышленіи, я утвердительно сказалъ себѣ: «нѣтъ». Можно позавидовать буйволу, погрузившемуся по уши въ болото и стонущему отъ наслажденія и прохлады, но самому жить въ болотѣ далеко нерадостно. Хася, очаровавшая меня своей натуральной простотою и голосомъ, сдѣлалась противна своей навязчивостью и отсутствіемъ всякой стыдливости. Она, въ буквальномъ смыслѣ, вѣшалась во мнѣ на шею. Я былъ остороженъ съ Хайкелемъ и не высказывалъ ему своего настоящаго мнѣнія о его друзьяхъ; я инстинктивно понималъ, что на этомъ пунктѣ мы никогда не сойдемся и что пачкать его святыню было бы, съ моей стороны, верхомъ неделикатности и неблагодарности. Я исправно бралъ уроки и экзерцировался по нѣскольку часовъ къ ряду. Методы преподаванія у владѣтеля черной скрипки не имѣлось. Послѣ единственной дежурной гаммы, я прямо перешелъ въ изученію пѣсенъ и безвычурныхъ пьесъ, причемъ нотъ не полагалось. Ноты были китайскою грамотою, какъ для самаго маэстро, такъ и для его сподвижниковъ: меня учили, наглядно, прямо съ пальцевъ. Тѣмъ не менѣе, я дѣлалъ быстрые успѣхи и раби Левикъ гордился мною какъ живымъ доказательствомъ геніальности его методы. Я былъ и самъ очень доволенъ своимъ преуспѣяніемъ въ музыкѣ, и съ радостью отдавалъ всякій грошъ, заработанный мною перепиской и графленіемъ въ откупной конторѣ. Одно только меня смущало: мнѣ совѣстно и горько признаться, но да искупитъ это гласное признаніе мой грѣхъ: я сдѣлался воромъ. Для тебя, о, святое искусство, я попиралъ ногами одну изъ святѣйшихъ заповѣдей Іеговы, изъ-за тебя я подвергнулся публичному позору!
Нищенскіе гроши, которыми я платилъ за уроки, не могла удовлетворить жаднаго маэстро. Хайклъ справедливо утверждалъ, что «водка безъ музыки и музыка безъ водки никуда не годятся». Но откуда достать водку, этотъ музыкальный нектаръ? А Цирка, при всякомъ удобномъ случаѣ, напоминала мнѣ обольстительныя слова Хайкеля, сказанныя при первомъ моемъ представленіи: «водка, непокупная, перваго сорта..»
– На то ты и сынъ подвальнаго! заканчивала жена маэстро и многозначительно посматривала на меня.
Я довольно долго боролся, но не устоялъ и – рѣшился воровать откупное добро, чтобы имъ залить глотку недовольныхъ. Рѣшившись однажды, я уже не пятился назадъ и даже пренебрегалъ всякими предосторожностями. Съ сыновнею любезностью я вызвался помогать, раза три въ недѣлю, моему отцу въ его письменныхъ и отчетныхъ работахъ по подвалу. Отецъ былъ чрезвычайно доволенъ моей быстрой выкладкою на счетахъ, моимъ чистописаніемъ и вообще сметкой; онъ видѣлъ во мнѣ будущую звѣзду откупнаго горизонта, и радовался. Бѣдный отецъ! онъ не угадывалъ моихъ коварныхъ замысловъ; онъ не замѣчалъ, что я поминутно бросалъ преступные взгляды за перегородку, гдѣ симметрично были разставлены длинные ряды штофовъ, полуштофовъ, бутылокъ и разной мелкой посуды, налитой сивухой и опечатанной. Окончивъ занятія, я оставался нѣкоторое время въ подвалѣ и ждалъ удобнаго момента. Какъ только отецъ и его помощникъ зазѣваются, я съ быстротою карманщика стаскивалъ одинъ изъ штофовъ и, съ видомъ невиннаго ягненка, медленно, позѣвывая, выходилъ изъ подвала. Похищеніе большей частью не замѣчалось, а если иногда нарушеніе симметрія и возбуждало подозрѣніе у бдительнаго отца, то оно во мнѣ не относилось, а взваливалось на различныхъ. Ванекъ и Степокъ, во множествѣ работавшихъ въ подвалѣ.
Запыхавшись приносилъ я украденную водку Циркѣ. Она нѣжно ласкала меня, называя добрымъ, милымъ, ненагляднымъ и проч. Но она бывала противна мнѣ въ эти минуты, потому что внутренній голосъ назойливо шепталъ мнѣ: «воръ, воръ, воръ!» Подобное душевное состояніе продолжалось, впрочемъ, недолго; я втянулся, да и философія Хайкеля не мало содѣйствовала успокоенію моей совѣсти.
– Ты чего сокрушаешься? спросилъ онъ меня однажды, замѣтивъ мое мрачное настроеніе духа.
– Я… ворую, Хайклъ, понимаешь ли ты? Я… воръ!
– Вздоръ!
– Но ты же самъ, мудрецъ, внушилъ мнѣ отвращеніе къ пороку.
– Да, порокъ – скверная вещь.
– А воровство развѣ не порокъ?
– Крупный, очень крупный порокъ: двоюродный братъ грабежу и убійству.
– Что же я такое послѣ этого?
– Ты у меня умница!
– Но воръ?
– Нѣтъ.
– Какъ нѣтъ?
– Что, по твоему мнѣнію, воровство?
– Воровство есть нарушеніе права собственности.
– Ну, да, но что такое собственность?
– То, что принадлежитъ одному, а не другому.
– Такъ. А помнишь ли ты юридическій законъ талмуда: «ворующій у вора, свободенъ отъ наказанія?»
– Помню.
– Ты у кого воруешь?
– У отца.
– Нѣтъ, врешь. У откупщика.
– Ну, у откупщика.
– А что такое откупщикъ?
– Откупщикъ… продавецъ водки…
– Нѣтъ, откупщикъ – воръ.
– Почему?
– Потому что онъ присвоиваетъ себѣ такія права, какія никто ему не давалъ; слѣдовательно онъ воръ. Талмудъ разрѣшаетъ его обкрадывать.
– Ты самъ первый противникъ талмуда, а тамъ, гдѣ тебѣ удобно, ты…
– Я… руководствуюсь имъ. Надобно же извлечь изъ него какую-нибудь пользу. Пусть не дармоѣдничаетъ.
Кувшинъ сто разъ ходитъ по воду, а на сто-первомъ разбивается. То же самое случилось и со мною. Долгое время воровство мое благополучно сходило съ рукъ, но, наконецъ, я позорнымъ образомъ попался. Скорыми шагами я несъ однажды свою преступную ношу, направляясь къ подворью своего музыкальнаго учителя. Я былъ уже въ двухъ шагахъ отъ цѣли моего шествія, какъ вдругъ, изъ-за угла улицы, выскочило неожиданно трое всадниковъ. Я вмигъ узналъ кабачнаго принца, моего смертельнаго врага, и его двухъ лакеевъ. Онъ тоже узналъ меня и съ злорадствомъ направилъ свою лошадь прямо на меня, чтобы испугать. Я очень боялся лошадей. Я пустился бѣжать со всѣхъ ногъ и, къ моему великому несчастью, запнулся за что-то, и тяжело упалъ. Роковой штофъ съ ужаснымъ звономъ разбился, и пахучее его содержаніе вмигъ выдало меня.
– Стой! скомандовалъ кабачный принцъ и соскочилъ съ лошади.
Лакеи накрыли меня лежащаго.
– Ты что это несъ? грозно обратилось ко мнѣ чудовище.
Куда дѣвалась моя гордость! Я обезумѣлъ отъ стыда.
– Ты куда это тащилъ нашу водку?
– Я… домой несъ, прошепталъ я, желая какъ нибудь отдѣлаться. Но проклятая дрожь въ голосѣ и во всемъ тѣлѣ обличала мою ложь.
– Ведите его въ контору. Возьмите съ собою разбитый штофъ; а то еще, пожалуй, отопрется, воришка.
Съ этими словами, мой злой гонитель ускакалъ во весь карьеръ. Лакеи потащили меня. Я сначала попробовалъ упираться, но когда одинъ изъ этихъ негодяевъ замахнулся на меня кулакомъ, я присмирѣлъ и безропотно сдался въ плѣнъ. Позорно было мое торжественное шествіе между двухъ лакеевъ, ведшихъ за собою своихъ лошадей и несшихъ въ рукахъ улики моего преступленія. Къ моему счастью, улицы были совершенно безлюдны, и я не подвергся любопытству толпы.
Когда меня привели на откупной дворъ, когда я издали увидѣлъ самого откупщика, его ехидную супругу и моего бѣднаго отца съ понуренной головою, когда я замѣтилъ, какъ кабачный принцъ съ жаромъ что-то разсказываетъ, жестикулируя руками и указывая на меня; когда я обернулъ голову въ другую сторону и встрѣтилъ цѣлый десятокъ вопрошающихъ глазъ откупныхъ служителей, высыпавшихъ на крыльцо, – ноги мои подкосились, голова закружилась, въ глазахъ потемнѣло и дыханіе остановилось въ груди. Я чувствовалъ то же самое, что чувствуетъ, вѣроятно, осужденный на смерть при видѣ эшафота и плахи. Какъ меня подвели къ грозному судилищу – не помню. Я пришелъ нѣсколько къ сознанію тогда только, когда грустный, дрожащій голосъ отца коснулся моего слуха.
– Куда ты несъ водку, несчастный?
Я тупо смотрѣлъ куда-то вдаль.
– Видите, раби Зельманъ! Вотъ гдѣ причина вашихъ непомѣрныхъ усышекъ по подвалу, строго замѣтилъ откупщикъ. – У васъ растаскиваютъ мое добро. И кто же? Ваше собственное семейство.
Этотъ упрекъ подѣйствовалъ на отца какъ электрическая баттарея. Онъ подпрыгнулъ на мѣстѣ и бросился ко мнѣ съ поднятыми руками…
Мнѣ смутно помнится, что я даже не испугался угрожащаго жеста отца: мнѣ казалось, что вся эта сцена не касается меня. Я отупѣлъ или помѣшался. Я дико озирался и безсмысленно шепталъ, перебирая какъ-то странно пальцами:
– Хайклъ… Цирка… Хаська… Водка…
Что было со мною послѣ этого, ничего не помню.
XIII. Два брака
Страхъ и позоръ произвели такое сотрясеніе во всемъ моемъ существѣ, что непосредственно за этимъ событіемъ, я впалъ въ нервную горячку, продолжавшуюся около двухъ недѣль и серьёзно угрожавшую моей жизни. То была вторая, и, слава Богу, послѣдняя тяжкая моя болѣзнь. Отецъ и мать провели много безсонныхъ ночей у моей постели. Мой бѣдный отецъ страдалъ больше моего: онъ видѣлъ своего любимаго сына, будущую предполагаемую откупную звѣзду, на краю могилы и считалъ себя до нѣкоторой степени виновникомъ моего опаснаго положенія…
Повѣрятъ ли мои читатели, что послѣ такихъ явныхъ уликъ воровства, я былъ нетолько оправданъ, но и возведенъ еще на степень мученика клеветы и роковой случайности? Когда я очнулся отъ горячешнаго бреда, я самъ не повѣрилъ тому, что услышалъ. Мать заботливо укутывала меня и приговаривала:
– Бѣдное, дорогое дитя мое! Чуть было не убили тебя эти изверги! Очернили, оклеветали ребенка ни за что, ни про что. Нашли вора! Хорошъ воръ! Онъ у меня тихенькій какъ голубь; ѣсть не попроситъ пока ему не дашь. Онъ воръ! Хорошъ воръ! А вотъ, кассиръ-то нашъ, небось, не воръ! Тридцать рублей въ мѣсяцъ жалованья получаетъ, цѣлую кучу поросятъ имѣетъ, а женушка въ шолковыхъ капотахъ разгуливаетъ. Нѣтъ, онъ не воръ, а вотъ ребенокъ – такъ онъ откупное добро растаскиваетъ. Хорошъ и отецъ, нечего сказать; сразу повѣрилъ и накинулся на бѣдняжку. Колпакъ этакой!
Мнѣ показалось, что я брежу. Но я не бредилъ, а на самомъ дѣлѣ слышалъ слова моей доброй матери. Я потомъ узналъ всѣ подробности событія, совершившагося непосредственно за оннсанной мною сценой.
Въ тотъ моментъ, когда отецъ подскочилъ во мнѣ съ поднятыми руками, раздался рѣзкій голосъ:
– Сруль, эй Сруль, гдѣ моя водка? Куда ты ее дѣвалъ?
Отецъ остановился, обернулся и съ удивленіемъ посмотрѣлъ въ ту сторону, откуда раздался голосъ. Не менѣе отца были удивлены и прочіе члены моего грознаго судилища.
Подбѣжалъ, запыхавшись, облитый потомъ, какой-то неряшливый, уродливый, незнакомый еврей. Не обращая ни на кого вниманія, онъ грубо схватилъ меня за рукавъ.
– Ты куда дѣвалъ мой штофъ? Отвѣчай скорѣе… тамъ ждутъ…
Я стоялъ какъ истуканъ.
– Смотрите, смотрите! обратился онъ внезапно къ толпѣ, окружившей его. – Мальчикъ шатается на ногахъ… Онъ падаетъ… Онъ пьянъ… Онъ выпилъ мою водку!..
Я на самомъ дѣлѣ падалъ съ ногъ. Меня подхватили и увезли домой на откупныхъ дрожкахъ.
Пока возились со мною, незнакомецъ не переставалъ мотать своей уродливой головой и приговаривать:
– Гм… Никогда не повѣрилъ бы, что онъ способенъ на такую штуку! Выпить цѣлый штофъ, шутка-ли!
– О какой водкѣ вы тамъ толкуете? спросилъ его самъ откупщикъ.
– Я встрѣтилъ этого мальчика на улицѣ и попросилъ снесть къ нашимъ штофъ водки; но онъ его туда не отнесъ, а выпилъ.
– Вы гдѣ взяли ту водку, о которой хлопочете? спросилъ откупщикъ недовѣрчиво.
– Я купилъ ее въ Разгуляевскомъ кабакѣ.
– Эй! повелѣлъ откупщикъ одному изъ откупныхъ служителей: – потребовать сюда сейчасъ цѣловальника Разгуляевскаго питейнаго заведенія! А сами вы кто такой? продолжалъ онъ допрашивать незнакомца.
– Музыкантъ здѣшняго оркестра.
– Съ какой стати вы поручили моему сыну нести вашу водку? спросилъ его отецъ сурово.
– Я съ нимъ давно уже знакомъ. Я ему оказывалъ много услугъ, а потому имѣлъ право потребовать и отъ него взаимной услуги. А вы – его отецъ?
– На чемъ основано это странное знакомство, и какого рода услуги могли вы оказать моему сыну? удивился отецъ.
– Вы – отецъ Сруля? повторилъ свой вопросъ незнакомецъ.
– Да, я – отецъ его.
– Ну, поздравляю. У васъ не сынъ, а – сокровище. Я подобнаго понятливаго мальчика въ жизни своей не встрѣчалъ. Представьте вы себѣ, господа! Этотъ мальчикъ какъ-то случайно познакомился со мною въ синагогѣ и выразилъ желаніе учиться на скрипкѣ. я познакомилъ его съ главой нашего оркестра, раби Левикомъ, и въ какіе нибудь полгода этотъ мальчуганъ, упражняясь всего раза три въ недѣлю, успѣлъ столько, сколько не успѣетъ какой нибудь богатый чурбанъ въ пять лѣтъ, платя по дукату за урокъ. Но куда же онъ дѣвалъ мою водку? Вотъ что странно.
Между тѣмъ, явился и ожидаемый цѣловальникъ.
– Ты знаешь этого еврея? обратился къ нему откупной владыка, указывая на уродливаго незнакомца.
– По имени не знаю, а по лицу знаю; онъ часто забираетъ у меня водку.
– Когда онъ у тебя въ послѣдній разъ покупалъ ее?
– За часъ назадъ онъ купилъ штофъ. А вотъ и мой штофъ! добавилъ онъ, указывая на разбитую посуду, лежавшую тутъ же невдалекѣ:– я узнаю его.
– Хорошо. Ступай.
– Извините, раби Зельманъ, что мы напрасно обидѣли и васъ и вашего сына. Всему виною непомѣрныя ваши усышки по подвалу, задобрилъ откупщикъ моего отца. Обратившись къ своему сыну, онъ, съ гнѣвомъ, вознаградилъ его усердіе словомъ «дуракъ», и направился въ покои.
Оказалось, что въ то время, когда кабачный принцъ и его лакея накрыли меня, Хайклъ шелъ туда же, куда стремился и я. Увидѣвъ несчастіе, меня постигшее, онъ тотчасъ смекнулъ, въ чемъ дѣло. Не теряя времени, подбѣжалъ онъ къ коротко знакомому сидѣльцу Разгуляевскаго кабака и подкупилъ его въ свидѣтеия. Затѣмъ, побѣжалъ вслѣдъ за мною и поспѣлъ какъ разъ во время въ великому спасенію моихъ щокъ и моей чести.
По строгому кодексу кабачнаго царства, отецъ мой долженъ былъ лишиться мѣста за нерадѣніе къ откупнымъ интересамъ, и избавился отъ этого наказанія, благодаря исключительно вмѣшательству Хайкеля. Понятно, что отецъ почувствовалъ къ своему спасителю глубокую признательность. Хайклъ былъ приглашенъ моимъ отцомъ въ нашъ домъ, и съ свойственною ему ловкостью пріобрѣлъ довѣріе моей строгой т гордой матери. Онъ какъ брать ухаживалъ за мною во время моей болѣзни и этимъ окончательно пріобрѣлъ ея дружбу. Съ отцомъ же онъ сошелся удивляя его талмудейскою, каббалистическою и научною начитанностью. Этотъ оригинальной человѣкъ обладалъ особенной хамелеоновской способностью приспособлять себя ко всякому нравственному цвѣту: онъ могъ серьёзничать какъ Конфуцій, дурачиться какъ любой арлекинъ и сентиментальничать какъ любая чувствительная барышня. Быть можетъ, для моего будущаго было бы гораздо полезнѣе, еслибы Хайклъ не такъ подружился съ моими родителями. Онъ былъ отъявленной эгоистъ, и дорожа вниманіемъ моихъ родителей, впослѣдствіи совсѣмъ перешелъ на ихъ сторону, а этотъ союзъ, обратившійся въ тріумвиратъ, рѣшилъ мою будущую судьбу…
Могъ ли я предположить, въ то время, когда рабы откупщика тащили меня по улицамъ, съ неоспоримыми уликами моей подлости, что мерзкая исторія эта не только не оставитъ клейма на моей репутаціи, но что, наоборотъ, она распространитъ обо мнѣ добрую славу и возбудитъ сочувствіе? А это именно случилось такъ. Преслѣдованіе кабачнаго принца, вмѣсто того чтобы унизить меня, доставило мнѣ лестную извѣстность въ томъ тѣсномъ откупномъ кружкѣ, въ которомъ я вращался, дотолѣ незамѣченной никѣмъ.
– Замѣчательный мальчикъ! говорили обо мнѣ:– онъ всему научился самъ, безъ учителей! Какъ онъ хорошо знаетъ талмудъ, какъ онъ читаетъ, пишетъ и говоритъ порусски, какой дока въ ариѳметикѣ! Да еще музыкантъ, на скрипкѣ играетъ, на самомъ трудномъ инструментѣ!
Меня хвалили и возносили до небесъ, а сердце моей матери прыгало въ груди отъ радости. Я пересталъ прятаться отъ нея. Она собрала послѣдніе гроши и сама купила мнѣ какую-то некрашеную скрипицу малороссійскаго издѣлія. Я пилилъ въ ея присутствіи, а она съ удовольствіемъ слушала, особенно тѣ раздирательныя еврейскія мелодіи съ вскриками, взвизгами и стонами, которыя такъ сладко сотрясаютъ всякое набожное еврейское сердце. Отецъ мой, хоть и горячо любилъ музыку, внималъ моей игрѣ съ нѣкоторымъ пренебреженіемъ, увѣряя, что тратить слишкомъ много времени на эту дѣтскую забаву не слѣдуетъ, и что музыка пріятна только подъ пьяную руку.
Дружбы моей начали заискивать крупные мужи откупнаго свѣта, даже самъ тузъ управляющій, обладавшій дочерью, бренчавшій на гитарѣ. Въ довершеніе моего величія, когда я совсѣмъ выздоровѣлъ, я былъ приглашенъ къ откупщику, желавшему собственными ушами убѣдиться въ моемъ талантѣ.
По случаю этого приглашенія, происходила бурная стычка между отцомъ и матерью.
– Мой сынъ – не обезьяна и не клезмеръ (музыкантъ по профессіи). Онъ жалованья у твоего откупщика не получаетъ, слѣдовательно и не обязанъ забавлять его своей скрипкой! говорила мать.
– Пойми же ты меня, наконецъ, что это послужитъ къ чести твоего сына. Нечего задирать носъ, мы люди маленькіе, зависимые.
Но всѣ доводы отца ни къ чему не повели бы, еслибы тутъ не вмѣшался Хайклъ и самъ раби Левикъ, дававшій мнѣ уроки уже на дому. Они убѣдили мать отпустить меня вмѣстѣ съ моимъ учителемъ, чтобы доказать этимъ богатымъ скотамъ, что и мы, молъ, люди, созданные по подобію Божію. Лично я былъ невыразимо счастливъ этимъ приглашеніемъ; мнѣ хотѣлось блеснуть своимъ искусствомъ и ослѣпить имъ моего врага, бездарнаго сына откупщика. Долго возилась со мною мать, охорашивая и наряжая меня, пока осталась довольна моей наружностью.
– Теперь ступай, мой сынъ, да не робѣй. Они такіе же евреи, какъ и мы! напутствовала она меня.
Легко сказать: не робѣй! Безсознательно робѣешь, очутившись въ непривычной обстановкѣ, невиданной во всю жизнь. Роскошь комнатъ откупщика, паркетный скользкій полъ, громадныя позолоченныя зеркала, отражавшія мою персону съ головы до пятокъ, мягкіе, пестрые ковры, десятки свѣчей въ серебряныхъ гигантскихъ подсвѣчникахъ, – все это разомъ ослѣпило и поразило меня. Я боялся поднять глаза. Мнѣ показалось, что полъ уходитъ изъ-подъ моихъ ногъ и я чуть не падалъ. Я не зналъ, куда дѣвать мои руки, болтавшіяся то туда, то сюда. Въ довершеніе моей робости и неловкости, я замѣтилъ насмѣшливые и презрительные взгляды тѣхъ самыхъ лакеевъ, которые тащили меня недавно, какъ вора. Я помню, что въ залѣ сидѣло семейство откупщика и еще какія-то наряженная личности обоего пола, но я никому не поклонился. Мнѣ было страшно; я считалъ себя такимъ некрасивымъ и смѣшнымъ…
Должно быть, я возбудилъ къ себѣ состраданіе. Двѣ или три пожилыя женщины приняли меня подъ свое покровительство и, съ свойственной женщинамъ деликатностью и добротою, обласкали, усадили и начали разспрашивать о моемъ здоровьѣ, о моей матери и сестрахъ. Мало по малу, я очнулся, пришелъ нѣсколько въ себя, поднялъ глаза и сдѣлался смѣлѣе.
Подали чай. Я взялся-было за подносъ вмѣсто чашки. Одна изъ моихъ сосѣдокъ вывела меня изъ затруднительнаго положенія.
– Позвольте, дитя мое, я вамъ помогу. Я слышалъ, какъ она шепнула своей сосѣдкѣ: – Бѣдный мальчикъ, совсѣмъ растерялся. Какъ мнѣ жаль его! У него такое хорошее лицо.
Это ободрило меня. Но самымъ отравляющимъ образомъ подѣйствовалъ на меня наглый, насмѣшливый взоръ кабачнаго принца. Самолюбіе расшевелило меня окончательно.
Меня заставили играть, и позвали моего учителя раби Левика, торчавшаго въ передней.
Ради такого торжественнаго случая, учитель предоставилъ въ мое распоряженіе свою знаменитую чернушку, самъ же вторилъ мнѣ на моей бѣлушкѣ. Я игралъ съ жаромъ и увлеченіемъ полонезъ Огинскаго, какую-то безъименную мазурку минорнаго тона и какой-то вальсъ подъ названіемъ «Смѣхъ и слезы». Публика, особенно мои покровительницы, остались очень довольны моей игрой, а вальсъ заставили даже повторить. Я былъ въ седьмомъ небѣ, а мой учитель въ четырнадцатомъ.
Ко мнѣ приблизился господинъ. Я тотчасъ узналъ въ немъ музыкальнаго учителя, о которомъ сказано въ предъидущей главѣ.
– А, здравствуй, мой маленькій гордецъ! Браво! У тебя славный слухъ и хорошія способности. Жаль только, что онъ не учится по методѣ, добавилъ онъ обращаясь къ раби Левику. Я не зналъ значенія слова «метода», и полагалъ, что это какой-то музыкальный инструментъ. Вѣроятно, то же самое полагалъ и раби Левикъ, потому, что онъ очень некстати бухнулъ въ отвѣть:
– Онъ у меня такой понятливый, что если захочетъ, то и на метондѣ будетъ играть.
Публика громко захохотала. Я не зналъ, чему они смѣются. Откупщица сочла своимъ долгомъ пробормотать мнѣ что-то въ родѣ похвалы. Я не понялъ ея словъ и ничего не отвѣтилъ. Окончательно восторжествовалъ я, когда кабачный принцъ удостоилъ меня нѣсколькихъ словъ, сказанныхъ свысока.
– А что, трудно играть на скрипкѣ?
Я, какъ будто нехотя, отвѣтилъ:
– Не знаю. Мнѣ легко.
Откупщикъ все время хранилъ молчаніе. Но когда мой концертъ окончился, онъ не выдержалъ.
– Онъ изрядно играетъ, но какъ-то вяло перебираетъ пальцами; нужно бы его научить шевелить ими скорѣе.
Бодрый и счастливый возвратился я домой. Мать разспрашивала меня и была довольна моимъ успѣхомъ. На утро, часовъ около десяти, старый еврей, служившій чѣмъ-то въ откупѣ, пришелъ къ намъ съ узелкомъ подъ мышкой.
– Съ добрымъ утромъ! Барыня велѣла вамъ кланяться и передать вотъ это, прохрипѣлъ онъ.
– Что это такое? удивилась моя мать.
– Это – гостинецъ вашему сынку. Платье нашего молодого хозяина, еще не старое.
– Убирайтесь вы съ этимъ тряпьемъ! Мой сынъ не нищій какой! загремѣла на него мать.
– Это заподлинно такъ, одобрилъ еврей порывъ гордости моей матери: – глумятся-таки надъ нашимъ братомъ, служителемъ! Вашъ сынъ – такое золото, что грѣхъ было бы одѣвать его въ старыя лохмотья. Какъ же прикажете, Ревекка, насчетъ тряпья-то?
– Отдайте назадъ этой скрягѣ. Намъ не нужно милостыни.
– Ай, ай ай! Боюсь, разсердится гадюка!
– Пусть ее сердится.
– А не плохо ли будетъ вашему мужу?
– Чего?
– Вѣдь она его выгонитъ изъ службы.
Мать призадумалась.
– Что же дѣлать, однако?
– Что дѣлать? Не надобно принимать, да не нужно и отсылать.
– Да какъ же?
– Знаете что, я отдамъ это старье моему сынишкѣ. Онъ у меня такой паршивенькій, что и этого не стоитъ.
– Убирайтесь же въ чорту! крикнула на эту хитрую тварь мать.
– Ай, ай, ай! какая вы добрая и ласковая еврейка, Ревекка! польстилъ онъ матери и утащилъ съ собою узелокъ.
Цѣлый годъ жизни прошелъ для меня безъ особенныхъ приключеній. Единственный счастливый годъ моей первой юности! Мать смотрѣла на меня съ нѣкоторымъ уваженіемъ и дала мнѣ нѣсколько больше свобода. Я читалъ все, что мнѣ вздумалось, открыто при ней. Она только надзирала, чтобы я, чрезъ мои поганыя книжки, не неглижировалъ талмудомъ и молитвами. По субботамъ и праздникамъ, книжки мои теряли право гражданства и запрятывались подальше отъ бдительныхъ взоровъ набожной матери.
Поверхность откупнаго болота, составлявшаго цѣлый міръ для моей семьи, ничѣмъ не была взволнована впродолженіе этого года. Служащіе въ откупѣ почти нищенствовали и тянули лямку попрежнему, попрежнему процвѣтали кабаки, а съ ними вмѣстѣ блаженствовали: лягушичій царь болота, откупщикъ, его желтая супруга, кабачный принцъ и чиновный міръ, зорко наблюдавшій за своевременнымъ полученіемъ мѣсячныхъ взятокъ подъ формой законнаго жалованья. Какъ вдругъ въ одно утро, все это болото зашевелилось самымъ пріятнымъ образомъ. Зашевелилось оно потому, что въ немъ совершалось одно изъ тѣхъ крупныхъ событій, которыя такъ нетерпѣливо ожидаются всѣмъ подвластнымъ откупнымъ людомъ. Надобно знать, что откупа напоминали собою феодальные порядки среднихъ вѣковъ; они зиждились на мелкой деспотической системѣ, непризнававшей ни права, ни закона. Откупщики такъ же безжалостно угнетали и эксплуатировали своихъ служащихъ, какъ и феодалы своихъ вассаловъ; откупщики дрались между собою такъ же, какъ и рыцари среднихъ вѣковъ, но не на турнирахъ, а въ сенатѣ, на торгахъ; не съ копьями въ рукахъ, а съ оцѣночными свидѣтельствами и кредитными билетами въ карманахъ. Бюрократизмъ тогдашняго времени царствовалъ и въ откупныхъ канцеляріяхъ: писались рапорты, отношенія, донесенія, предписанія и приказы, производились формальныя слѣдствія, составлялись письменные вопросные и отвѣтные пункты, обвинительные акты и т. д. Судьями были управляющіе, а верховнымъ безаппеляціоннымъ судьей фигурировалъ самъ откупщикъ, нерѣдко вполнѣ безграмотный. Откупщикъ, находя нужнымъ поощрять нѣкоторыхъ служащихъ копеечной наградой, облекалъ свои щедроты въ форму офиціальныхъ манифестовъ и рескриптовъ. Въ рукахъ моихъ хранятся и теперь наглядныя доказательства этого комически надутаго стиля, въ слѣдующемъ родѣ:
