Текст книги "Записки еврея"
Автор книги: Григорий Богров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 32 (всего у книги 36 страниц)
– Лучше собакамъ пусть достанется, чѣмъ тебѣ! злобно произнесъ Лейба, обращаясь къ оторопѣвшему Бенѣ.
Беня заплакалъ и убѣжалъ, угрожая намъ видали кулаками.
– Ты злой мальчикъ, упрекнулъ я Лейбу.
– Онъ отсталъ отъ насъ, зачѣмъ-же въ нуждѣ къ намъ опять лѣзетъ?
– Можетъ быть, его ужь черезчуръ били, онъ этимъ и хотѣлъ облегчить себя.
– А насъ по головѣ гладятъ?
Я погналъ свое стадо назадъ, условившись съ Лейбою сходиться каждый день къ полудню для общаго обѣда.
Черезъ нѣсколько дней, мы, какъ всегда, расположились обѣдать. Вдругъ, вдали показались два человѣка, быстрыми шагами направлявшіеся прямо къ намъ. Въ одномъ изъ нихъ я узналъ своего хозяина. Другой – былъ хозяинъ Лейбы. За ними шелъ Беня, снявши шапку и отвратительно улыбаясь.
Съ какимъ-то ревомъ хозяинъ бросился на меня, смялъ подъ себя и началъ душить, давить и бить. Долго-ли это продолжалось – не знаю, но когда хозяинъ пересталъ топтать меня ногами, я продолжалъ лежать, ничего не слыша. Онъ нѣсколько разъ пытался поставить меня ни ноги, но я падалъ опять, какъ снопъ. Должно полагать, что онъ самъ испугался послѣдствій своей жестокости, потому что засуетился, побѣжалъ за водою и начавъ меня отливать. Какъ однако ни мучился онъ со мною, а я идти не могъ: одна нога была какъ деревянная и когда я пробовалъ ступить ею, такъ болѣла, что я невольно падалъ. Проклиная меня, онъ оставилъ меня одного, погнавъ стадо домой. Я лежалъ полуубитый, растерзанный, съ закрытыми глазами и горько рыдалъ. Мнѣ показалось, что кто-то гладитъ меня ко головѣ и плачетъ вмѣстѣ со мною. Я съ усиліемъ открылъ глаза. Возлѣ меня, на землѣ, положа руку на мой лобъ, сидѣлъ Беня и горько плакалъ. Я отшатнулся отъ него какъ отъ змѣи.
– Прочь отъ меня! прошепталъ я. – За что ты меня погубилъ? Что я тебѣ сдѣлалъ?
– Не тебѣ, Ерухимко, хотѣлъ я повредить, ты мальчикъ добрый, а подлецу Лейбѣ, отдающему собакамъ то, о чемъ просятъ у него братъ.
– Какой ты намъ братъ! замѣтилъ я и отвернулся.
Пришелъ хозяинъ еще съ однимъ мужикомъ и потащили меня домой. Хозяинъ былъ разстроенъ, угрюмъ и молчалъ во всю дорогу. Меня положили въ хлѣву на соломѣ. Черезъ часъ хозяинъ привелъ какого-то отставнаго солдата коновала. Солдатъ ощупывалъ и вытягивалъ мою ногу, причиняя мнѣ нестерпимую боль, и наконецъ рѣшилъ, что перелома нѣтъ, а только сильный вывихъ.
Я валялся долго, пока выздоровѣлъ и началъ ходить, нѣсколько прихрамывая. Во все время моей лежачки, старуха приносила мнѣ два раза на день какіе-то помои, крохи и объѣдки и при этомъ всегда обзывала меня лѣшимъ и ублюдкомъ, и никакъ не могла простить мнѣ выпитаго тайкомъ молока.
Когда я совсѣмъ выздоровѣлъ, – наступила уже осень, а за нею потянулась суровая, страшно-холодная зима. Осень и зима посвящались моимъ хозяиномъ лѣсному промыслу. Онъ рубилъ тонкій и строевой лѣсъ и по санной дорогѣ свозилъ въ свой просторный дворъ, откуда, въ началѣ весны, при полноводіи рѣки, сплавлялъ въ городъ. Къ этому лѣсному промыслу хозяинъ началъ употреблять меня. Въ то время, когда онъ подрубливалъ толстыя высокія деревья, я собиралъ валежникъ и рубилъ молодыя, тонкія деревья. Работа эта начиналась съ самаго ранняго утра и оканчивалась позднимъ вечеромъ. Питались мы съ хозяиномъ однимъ хлѣбомъ и солью, а изрѣдка соленою, сухою и тягучею, какъ подошва, рыбою. Хозяину было тепло: онъ былъ одѣтъ въ двухъ кожухахъ, а я какъ собака мерзъ и дрогъ въ своемъ казенномъ полушубкѣ, совсѣмъ оплѣшивѣвшемъ и въ дырявой шинелишкѣ. Особенно зябли ноги, не смотря на постоянное мое постукиваніе и припрыгиваніе. За то, возвращаясь вечеромъ въ жарко натопленную избу, похлѣбавъ горячей барды съ хлѣбомъ и уложившись у печки, я чувствовалъ себя невыразимо хорошо и засыпалъ сладкимъ сномъ. Меня не били и почти не ругали. Хозяинъ былъ доволенъ моимъ усердіемъ. Все шло какъ нельзя лучше, когда со мною приключилась новая бѣда.
Хозяинъ имѣлъ привычку очень толстыя, высокія деревья не сваливать совсѣмъ, а дѣлать въ самомъ низу ствола глубокую надрубку и такъ оставлять. Первый сильный вѣтеръ или вьюга валили надрубленныя деревья безъ помощи человѣческой силы. Такихъ деревьевъ съ надрубками было въ лѣсу множество. Разъ случилось, что хозяинъ, отправившійся куда-то изъ дому, нарядилъ меня въ лѣсъ одного, приказавъ къ вечеру привезть валежнику для домашняго обихода. Утро было безвѣтренное, тихое, солнце ярко свѣтило. Мнѣ предстояла тяжелая работа, но я былъ веселъ. При мысли, что я не буду цѣлый день понукаемъ хозяиномъ, буду работать, отдыхать и грызть свой черствый паекъ на свободѣ, я обрадовался до того, что запѣлъ веселую еврейскую пѣсенку, какъ-то сохранившуюся въ моей памяти. Меринъ, казалось, сочувствовалъ моему настроенію духа и съ усердіемъ взбирался на крутую гору, весело мотая головою. Предъ нимъ, лая и ежеминутно озираясь и завертывая въ сторожу, прыгалъ косматый, любимый мой песъ, Куцъ, который всегда сопровождалъ меня въ лѣсъ, и съ которымъ я охотно дѣлилъ свою порцію хлѣба. Забравшись въ глубину безлиственнаго лѣса, я отпрегъ мерина, привязалъ его къ розвальнямъ, наполненнымъ сѣномъ и принялся за, работу, напѣвая во все горло. Проработавъ такимъ образомъ безъ роздыха нѣсколько часовъ и собравъ цѣлую кучу валежника, я съ аппетитомъ поѣлъ и улегся въ сани, чтобы немного отдохнуть, зарывшись въ сѣно. Торопиться было не къ чему. Я зналъ, что если возвращусь раньше урочнаго часа, мнѣ зададутъ новую работу, а потому мѣтилъ подогнать время своего возвращенія какъ разъ къ заходу солнца, чтобы свободно завалиться на ночь у любимой печки. Мой косматый другъ взобрался во мнѣ на ноги и пріятно ихъ согрѣвалъ. Мы оба – я и Куцъ – какъ видно, крѣпко заснули. Меня пробудилъ меринъ, порывавшійся освободиться отъ привязи, сильно дергая розвальни, къ которымъ онъ быль привязанъ. Когда я выкарабкался изъ подъ сѣна, я, къ крайнему испугу своему, увидѣлъ, что солнце близится уже въ закату. Оно тускло свѣтило, укутанное въ какія-то сѣрыя, туманныя тучи. Погода разыгралась. Рѣзкій, порывистый, холодный вѣтеръ неистово ревѣлъ въ лѣсу и сильно шаталъ деревья. Мелкій снѣгъ цѣлыми массами валилъ сверху и, направляемый вкось вьюгою, больно хлесталъ въ лицо и залѣплялъ глаза. Меринъ, побуждаемый холодомъ, вѣтромъ и хлесткимъ снѣгомъ, упирался передними ногами и подавался назадъ, съ видимымъ намѣреніемъ разорвать недоуздокъ, удерживавшій его у саней. Я встревожился. Мнѣ предстояло еще нагрузить сани валежникомъ и добраться заблаговременно домой. Я заторопился надъ свѣтлою работою, а вѣтеръ и вьюга съ каждой минутой крѣпчали. Все страшнѣе и сильнѣе ревѣло въ лѣсу, солнце все тусклѣе и тусклѣе свѣтило, и наконецъ совсѣмъ скрылось. Моя работа близилась уже къ концу, какъ вдругъ, когда я нагнулся подъ одно толстое высокое дерево, чтобы подобрать валежникъ, надъ самыхъ моимъ ухомъ раздался страшный трескъ. Въ туже минуту на меня навалилось упавшее дерево всей своей тяжестью и придавило меня къ землѣ. къ счастью моему, снѣгъ былъ глубокъ и рыхлъ: дерево, упавшее поперегъ моего крестца, глубоко вдавило меня въ снѣгъ, но, зацѣпившись своей верхней частью за что-то, не раздавило меня какъ букашку разомъ. Однакожъ, ничтожная частица тяжести, доставшаяся на мою долю, была болѣе чѣмъ достаточна для того, чтобы ошеломить меня. Я лежалъ подъ бревномъ лицомъ внизъ, глаза, носъ и уши были залѣплены снѣгомъ, въ спинѣ я чувствовалъ какую-то тупую боль. Я попробовалъ выкарабкаться изъ подъ бревна, но всѣ моя усилія оказались напрасными: я только барахтался руками и ногами, но не подвигался ни на волосъ впередъ. Свистъ разсвирѣпѣвшей вьюги заглушалъ мой дѣтскій голосъ до того, что еслибы помощь была отъ меня въ десяти шагахъ, то и тогда мой крикъ никакой пользы не принесъ бы мнѣ. Одинъ песъ услышалъ меня и прибѣжалъ, издавая короткій лай. Онъ понялъ мое страшное положеніе и суетился, визжа, лая, облизывая и обнюхивая мое лицо. Потерявъ голосъ и не имѣя болѣе силъ барахтаться, я притихъ. Вскорѣ холодъ началъ проникать въ самое сердце; руки и ноги коченѣли, почти мертвѣли, а кругомъ продолжало ревѣть, выть и кружиться. Вдругъ я встрепенулся, сердце дрогнуло въ груди и по всему тѣлу прошла страшная дрожь. Въ воздухѣ пронесся какой-то ужасный, протяжный вой. Въ одну минуту вой этотъ, какъ будто повторяемый тысячью отголосковъ, раздался со всѣхъ сторонъ и слился въ одинъ завывающій гулъ и стонъ. Съ сверхчеловѣческимъ усиліемъ я приподнялъ голову и началъ всматриваться въ крутящуюся снѣжную завѣсу. Я замѣтилъ нѣсколько паръ ярко огненныхъ шариковъ, быстро перемѣщающихся съ одного мѣста на другое. Страшная истина предстала предъ глазами: я былъ окруженъ волками…. Какъ только раздался первый волчій вой, мой косматый Куцъ, уложившійся у моей головы, задрожалъ весь и жалобно, чуть слышно, завизжалъ. Я былъ въ страшномъ отчаяніи, но въ эту гибельную минуту вдругъ раздалось душу раздирающее ржаніе бѣднаго мерина. Вслѣдъ за ржаніемъ услышалъ я глухой топотъ скачущей по снѣгу лошади. Топотъ слышался все ближе и ближе и наконецъ что-то тяжелое перепрыгнуло чрезъ меня и умчалось. Черезъ минуту чрезъ меня же, съ легкостью собаки, перепрыгнули десятки животныхъ съ разинутыми пастями, съ свѣтящимися глазами, и исчезли. Вмѣстѣ съ ними исчезло и мое сознаніе….
Открывъ глаза, я увидѣлъ себя въ хозяйской избѣ. Меня оттирали снѣгомъ. Куцъ суетился вокругъ меня и дышалъ мнѣ прямо въ лицо. Изба едва освѣщалась утреннимъ полусвѣтомъ.
– Что, Яроха? спросилъ меня ласково хозяинъ: – болитъ?
– Нѣтъ, прошепталъ я почти безсознательно.
Меня оттерли, влили водки въ ротъ, тепло окутали, и я заснулъ глубокомъ сномъ. Проснувшись, я почувствовалъ нестерпимую боль въ поясницѣ. Я не могъ шевельнуть тѣломъ безъ того, чтобы не вскрикнуть отъ нестерпимой боли. Болѣли также пальцы рукъ и ногъ, уши и конецъ носа. Опять отставной солдатъ коновалъ явился во мнѣ на помощь.
Этотъ случай произвелъ перемѣну въ моемъ существованіи: хозяинъ возвратилъ меня казнѣ. Меня повели дальше въ страну и отдали священнику. Мнѣ было хорошо жить у него. Работа была легкая, кормили хорошо, да попадья упорно захотѣла быть моей крестной матерью. Я бы, можетъ быть, и согласился, но прощальныя слова отца, угрожавшія проклятіемъ, не давали мнѣ покоя. Убѣдившись въ моемъ упорствѣ, меня вытурили и оттуда. Я нѣсколько разъ мѣнялъ своихъ хозяевъ. Мало-по-малу я втянулся въ свое рабское существованіе и чѣмъ дальше, тѣмъ меньше чувствовалъ его и тѣмъ меньше страдалъ. Эта тяжкая жизнь, до наступленія извѣстныхъ лѣтъ, не зачислялась мнѣ въ службу. Я зналъ, что мучусь не въ зачетъ. Сначала, я молилъ Бога ускорить наступленіе моей дѣйствительной военной службы, но потомъ отупѣлъ и огрубѣлъ до того, что совсѣмъ пересталъ думать о будущемъ. Я былъ счастливъ, когда на половину утолялъ голодъ, когда на мою долю выпадалъ день безъ побоевъ, когда забывался сномъ изнуреннаго животнаго.
Но время шло помимо моего желанія. По начальству получился вызовъ. Меня сдали въ этапъ и опять отправили. Долго шелъ я, не заботясь и не любопытствуя даже, куда меня ведутъ. Съ этапомъ мнѣ жилось хорошо. Я находилъ отпускаемую мнѣ пищу великолѣпною, послѣ того собачьяго корма, которымъ я питался у моихъ послѣднихъ хозяевъ; меня не били, не ругали, надо мною даже не издѣвались: меня не признавали за еврея. По наружности и по нарѣчію, я былъ похожъ на полудикихъ, грубыхъ поселянъ той мѣстности, гдѣ я промучился нѣсколько лѣтъ. Я забылъ почти еврейскій языкъ и обряды вѣры. Я помнилъ только одни отрывки изъ утренней молитвы.
Тамъ, куда я наконецъ пришелъ, собралось изъ различныхъ мѣстъ много подобныхъ мнѣ еврейскихъ юношей, отбывшихъ свою беззачотную службу у хозяевъ, взявшихъ ихъ на прокормленіе. Большая часть изъ нихъ потеряла совсѣмъ наружные признаки своей націи, огрубѣла и отупѣла. Радость этихъ горемыкъ была невыразима, когда они опять увидѣли предъ собою собратьевъ по націи, товарищей по страданіямъ. Каждый, со слезами на глазахъ, охотно разсказывалъ свои похожденія и приключенія. Оказалось, что я былъ еще одинъ изъ болѣе счастливыхъ. Были такіе несчастные, которые всякій разъ, когда хозяева ихъ спроваживали, подвергались жестокому тѣлесному наказанію за мнимую неуживчивость. Я хоть этой пытки избѣгнулъ.
Насъ собралось нѣсколько десятковъ человѣкъ. Тутъ насъ сортировали и разсылали по полкамъ или въ гарнизоны. Нѣкоторые забирались въ полковые оркестры, нѣкоторые въ трубачи и барабанщики, а знавшіе сколько-нибудь шить – въ военныя швальни, остальные-же назначались въ деньщики къ офицерамъ. Въ послѣдній разрядъ попалъ и я.
Первый, къ которому я попался въ деньщики, былъ военный медикъ. Это былъ человѣкъ пожилой, холостой, серьезный, тихій, строгій, но справедливый. Онъ требовалъ отъ меня аккуратности и самой строгой чистоплотности. Меня отлично кормили. Я имѣлъ собственную маленькую комнатку съ удобною постелью. По вечерамъ, онъ поздно засиживался за книгами, но меня всегда отпускалъ на отдыхъ до наступленія полуночи, а ночью никогда, не тревожилъ. Я его очень полюбилъ и былъ ему преданъ, какъ собака. Онъ это зналъ и цѣнилъ. Если я иногда заболѣвалъ, онъ вставалъ по ночамъ, чтобы провѣдать меня.
Часто я разъѣзжалъ съ нимъ. Если онъ останавливался въ городѣ, гдѣ жили евреи, то давалъ мнѣ свободу на нѣсколько, часовъ и нѣсколько денегъ.
– Ступай, Ерофей, къ своимъ, повидайся, поболтай на родномъ языкѣ.
Около пяти лѣтъ прослужилъ я у этого добраго барина. Я поздоровѣлъ, пополнѣлъ, сдѣлался веселымъ и научился нѣсколько русской грамотѣ у одного военнаго канцеляриста.
По смерти доктора, меня прикомандировали деньщикомъ къ ротному командиру. Это былъ человѣкъ среднихъ лѣтъ, брюнетъ, высокаго роста, очень толстый, съ большими, сверкающими черными глазами и съ грознымъ, басовымъ голосомъ. Онъ былъ жестокъ съ солдатами до того, что подчиненные трепетали одного его взгляда. Въ первый часъ моего поступленія къ нему, я получилъ отъ него такой ударъ кулакомъ по лицу, что кровь такъ и хлынула изъ носа; ударъ послѣдовалъ за то, что я слишкомъ туго набилъ табакомъ его трубку.
– Помни скотина! сказалъ онъ мнѣ, пришепетывая и нѣсколько картавя: – Служить мнѣ не по жидовски!
Я лѣзъ изъ кожи, но угодить на него не было возможности. Это былъ человѣкъ въ высшей степени вспыльчивый, капризный и безхарактерный. Я старался подмѣтить малѣйшія его привычки и прихоти, но у него никакихъ прочныхъ привычекъ не было.
Ротный мой былъ человѣкъ бѣдный, но любилъ кутить и играть. Когда онъ проигрывался, то вымѣщалъ свою досаду на мнѣ и бѣдныхъ солдатахъ. Не проходило дня, чтобы я не былъ бить, чтобы кто-нибудь не былъ наказанъ. Синяки и шишки не сходили съ моего лица, головы и тѣла. Я былъ безконечно несчастливъ и терпѣлъ молча.
Полкъ нашъ перекочевалъ въ большой городъ, въ Польшу, гдѣ жило много евреевъ. Мой баринъ закутилъ пуще прежняго. Каждый вечеръ шелъ картежъ до самаго утра. Случилось, однажды, что онъ сильно проигрался. Платить было нечѣмъ. Завязалась ссора. Я подслушалъ, что баринъ отпросился до послѣзавтрашняго дня, обѣщаясь къ тому времени непремѣнно достать деньги и расчитаться. Мнѣ пришла несчастная мысль въ голову прислужиться ему. Еще до того, раза два я отпрашивался у барина въ синагогу. Евреи замѣтили меня, развѣдали, что я служу у пана пулковника, какъ они величали ротнаго командира, и завязали знакомство со мною. Болѣе всѣхъ подмазывался ко мнѣ сѣдой, сгорбленный еврей, почти въ лохмотьяхъ. Онъ старался вывѣдать у меня, богатъ-ли ясневельможній панъ пулковникъ и какую жизнь онъ ведетъ. Не знаю почему, мнѣ вздумалось представить моего барина-голыша страшнымъ богачемъ, обладающимъ несмѣтными богатствами. Бѣдный еврей принялъ мои слова за сущую правду.
– Слушай, Ерухимъ, сказалъ онъ мнѣ: – если твоему барану нужно будетъ занять денегъ на короткое время, то ты мнѣ только скажи, и я для него достану. Ты за это хорошій подарокъ отъ меня получишь.
И вотъ, когда я увидѣлъ барина въ нуждѣ, то вспомнилъ о сѣдомъ евреѣ, предлагавшемъ свои услуги. На другой день, утромъ, я долго переминался на ногахъ, пока осмѣлился открыть ротъ.
– Ваше высокородіе…
– Что? строго спросилъ баринъ, остановившись на бѣгу и грозно посмотрѣвъ на меня.
– Тутъ одинъ богатый еврей просилъ меня… онъ даетъ деньги взаймы.
– А! ласково спросилъ ротный. – Что-жь ты молчалъ до сигъ поръ? Тащи éro ко мнѣ, сію минуту.
Я обрадовался ласковому взгляду и стремглавъ бросился ль еврею. Но его въ городѣ не оказалось. Его ожидали только черезъ два дня. Я наказалъ его домашнимъ прислать стараго, какъ только онъ явится. Я доложилъ объ этомъ барину. Онъ произнесъ крѣпкое словцо, топнувъ ногою.
– Отчего-же ты, болванъ, не справился прежде, чѣмъ докладывать, дома-ли жидъ? – Мнѣ сегодня необходимы деньги. Бѣги къ прочимъ жидкамъ, да выкопай хоть изъ подъ земли. Понимаешь?
Я пошелъ шляться, чтобы не торчать на глазахъ. Я не зналъ, къ кому обратиться. Прошлявшись до вечера, я явился съ докладомъ, что охотниковъ дать деньги подъискать не могъ.
– Пошелъ вонъ, оселъ! удостоилъ меня ротный, напутствуя обычной фразой, примѣняемой имъ ко всякому случаю.
Баринъ былъ до того разстроенъ, что въ этотъ вечеръ приказалъ никого не принимать и рано завалился въ постель. Только что собрался улечься и я, какъ постучались въ наружную дверь. Отворяю – сѣдой еврей. Я до того обрадовался ему, что затащилъ поздняго гостя въ темную залу, смежную со спальнею барина. Я зналъ навѣрное, что баринъ еще не спитъ, а ворочается съ боку на бокъ. Я осторожно пріотворилъ дверь спальни.
– Кто тамъ? спросилъ ротный.
– Еврей, ростовщикъ пришелъ, доложилъ я радостнымъ голосомъ.
Баринъ молчалъ нѣсколько минутъ. Онъ вѣроятно обдумывалъ, какъ поступить.
– И ты, болванъ, тревожишь меня изъ за такихъ пустяковъ? Если жиду нужно что, то можетъ и завтра придти. Убирайся вонъ!
Политика ротнаго удалась какъ нельзя лучше. На другое утро ростовщикъ явился уже безъ приглашенія. Ротный долго заставилъ еврея ждать въ передней, пока его принялъ.
Переговоры между ротнымъ и ростовщикомъ длилась цѣлый часъ. Часто уходилъ еврей, но черезъ четверть часа возвращался съ новой уступкою. Мой баринъ былъ мастеръ своего дѣла. Когда дѣло было улажено, деньги отсчитаны, росписка вручена и ростовщикъ ушелъ, не вспомнивъ обѣщаннаго мнѣ подарочка, ротный призвалъ меня въ кабинетъ. Я не сомнѣвался, что получу хоть словесную благодарность. Но не таковъ былъ ротный.
– Ты сколько получилъ отъ жида за то, что меня продалъ?
– Помилуйте, ваше высокородіе…
– Врешь, бестія, по воровскимъ глазамъ вижу, что врешь. Вашъ братъ жидъ не чихнетъ безъ того, чтобы кого нибудь не надуть.
До сихъ поръ мой ротный жилъ одинокимъ холостякомъ. Но черезъ нѣкоторое время онъ выкопалъ какую-то племянницу, которая и поселилась у насъ. Я вскорѣ наглядно убѣдился, что она была ему гораздо ближе обыкновенной племянницы. Это была молодая блондинка, высокая, стройная, прелестная. Одѣвалась она всегда щегольски и богато. Она постоянно смѣялась, рѣзвилась, ходила въ припрыжку, вѣчно что-то напѣвая рѣзкимъ и звонкимъ голоскомъ. Ея глаза смотрѣли такъ ласково и привѣтливо, на первый взглядъ она казалась доброй, какъ ангелъ. Я, однакожъ, скоро убѣдился, что наружность бываетъ обманчива. Эта красивая барышня была зла, какъ демонъ, ядовита, какъ змѣя и безжалостна, какъ тигрица. Самъ ротный дрожалъ одного взгляда ея прелестныхъ глазъ, темнѣвшихъ всякій разъ, когда у ней разгорался гнѣвъ, не знавшій границъ. Меня она возненавидѣла съ перваго взгляда, не знаю за что. Послѣ, я узналъ изъ ея-же устъ, что она до того терпѣть не можетъ жидовъ, что не прочь-бы передушить ихъ всѣхъ своими собственными руками. Легко вообразить, каково было мнѣ прислуживать и за лакея и за горничную!
Съ той минуты, какъ въ нашемъ домѣ поселился этотъ демонъ въ женскомъ образѣ, мои муки удесятерились. Суся, такъ называлъ ее ротный, возлагала на меня такія обязанности, которыя, при всемъ моемъ усердіи, я выполнить не могъ. Она требовала, чтобы я стиралъ, крахмалилъ и гладилъ. Я изъ всѣхъ силъ старался, но мои неуклюжія руки только портили. Бѣлье и юбки выходили желтогрязными, скомканными, или похожими на тряпки, или-же накрахмаленными до крѣпости жести. Суся, ври видѣ испорченнаго бѣлья, выходила изъ себя, и жаловалась ротному.
– Этотъ жидъ съ умысломъ истребляетъ наше бѣлье, чтобы избавиться отъ работы. Онъ у тебя привыкъ баклуши бить.
– А вотъ я ему баклуши повыбью.
И точно, ротный всякій разъ принимался выбивать баклуши, но при этой полезной операціи былъ такъ неостороженъ, что вмѣстѣ съ баклушами выбивалъ и зубы. Десятки разъ милая Суся собственноручно угощала меня раскаленнымъ утюгомъ, когда я нечаянно прожигалъ ея оборчатую юбку, которую я никакъ не могъ наловчиться разгладить. Иногда жестокости ея выводили меня до того изъ себя, что съ устъ срывался какой нибудь рѣзкій отвѣтъ. Тогда ротный причислялъ мою смѣлость въ разряду нарушеній военной дисциплины и отсылалъ туда, гдѣ мнѣ дѣлали палочныя внушенія по всѣмъ строгимъ правиламъ военной субординаціи. Прошло немного времени и я началъ пить. Это конечно повело въ новымъ побоямъ, новыхъ экзекуціямъ. Я не стану разсказывать дальнѣйшихъ моихъ похожденій на службѣ у этого жестокаго человѣка. Я не разъ покушался и бѣжать, и лишить себя жизни. Наконецъ, судьба, однакожъ, сжалилась надо мною, и меня, въ видѣ исключенія, опредѣлили на дѣйствительную фронтовую службу.
Какъ ни трудны показались мнѣ сначала маршировка, выправка и пріемы, но я скоро къ нимъ привыкъ. Я такъ былъ прилеженъ и съ такой любовью занялся новыми своими обязанностями, что въ короткое время прослылъ хорошимъ, ловкимъ и трезвымъ солдатомъ. Мнѣ поручали обучать другихъ, и я очень часто удостоивался благодарности отъ моего начальства. Я блаженствовалъ, поправился, ободрился и повеселѣлъ. Не будь я евреемъ, я давно былъ-бы уже унтеръ-офицеромъ. Я о томъ, однакожъ, не тужилъ. Мнѣ хорошо служилось, меня не тиранили, не мучили, не наказывали, и я думалъ уже, что дотяну счастливо свою военную службу до конца.
Во все время моей службы я отъ родныхъ никакихъ извѣстій не получалъ. Я свыкся уже съ мыслію, что меня вычеркнули совсѣмъ изъ семейнаго списка, какъ вдругъ, неожиданно, получаю отъ одного изъ моихъ старшихъ братьевъ самое горячее родственное письмо. Братъ увѣдомляетъ меня, что отецъ давно уже умеръ, что семья долгое время бѣдствовала, вспомоществуемая еврейскимъ обществомъ, но что съ нѣкоторыхъ поръ братьямъ повезло въ коммерціи и они значительно разбогатѣли. Желая меня вознаградить за то, что я собственною жизнью искупилъ ихъ свободу, братья рѣшили отыскать меня и, насколько возможно, облегчить мою участь. Они собрали справки и узнали, въ какомъ полку и въ какомъ мѣстѣ я нахожусь. Въ заключеніе, братья просили дать имъ о себѣ вѣсточку. Я, конечно, немедленно отвѣтилъ. Не прошло и двухъ мѣсяцевъ, какъ я получилъ уже отъ братьевъ новое письмо, съ приложеніемъ такой сумны денегъ, что, десять разъ пересчитавъ, я все-таки не вѣрилъ собственнымъ глазамъ. Мнѣ, никогда невидѣвшему въ глаза ничего, кромѣ копеечнаго солдатскаго жалованья, показалось, что богаче меня нѣтъ никого въ мірѣ. Эти деньги были, однакожъ, моимъ несчастіемъ.
Въ томъ городѣ, гдѣ я находился, было два, три отставныхъ еврейскихъ солдата. Окончивъ свою службу и женившись, они занялись мелкою торговлею и въ нѣсколько лѣтъ сколотили себѣ, разными афферами и спекуляціею, изрядную деньгу. Я былъ друженъ съ ними, и не скрылъ отъ нихъ своего счастія.
– Вотъ, если ты съумѣешь повести дѣла свои, какъ мы вели, эти сотни рублей въ нѣсколько лѣтъ выростутъ у тебя въ тысячи, сказали мнѣ мои практическіе друзья.
– Что-же мнѣ для этого нужно сдѣлать?
– Юнкера и мелкіе офицеры вѣчно нуждаются въ рублѣ. Ты и отдавай въ заемъ, подъ росписку, по немножечку. Они за одинъ рубль готовы платить три и четыре рубля, когда ужь очень приспичитъ. Если ты только съумѣешь воспользоваться, то скоро разбогатѣешь.
Такъ какъ я не зналъ, съ какой стороны приступить къ дѣлу, то одинъ изъ моихъ друзей, отставной солдатъ, знакомый со всѣми юнкерами и офицерами, началъ распространять слухи о моемъ богатствѣ, придавая ему преувеличенные размѣры.
– Ты избавишься отъ обязанностей службы и въ большемъ, почетѣ будешь у самого начальства, когда прослывешь богачемъ, увѣрялъ меня мой другъ.
И точно, какъ только молва о моей денежности разнеслась по полку, на меня начали смотрѣть другими глазами, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, начали осаждать со всѣхъ сторонъ мелкими и крупными займами. Я почти никому не отказывалъ, пока хватало денегъ. Когда-же потомъ, за неимѣніемъ денегъ, я вынужденъ былъ отказывать, на меня начали смотрѣть недовѣрчиво, враждебно. Я былъ вполнѣ зависимъ отъ своихъ должниковъ, а потому они и не торопились уплатою. Чтобы не потерять расположенія тѣхъ, которые облегчали мнѣ службу, я обратился къ братьямъ, съ просьбою снабдить меня еще кое-какими деньгами, которыми, какъ увѣрялъ я, могу скоро разбогатѣть. Братья удовлетворили моей просьбѣ и снабдили меня вновь сотнями двумя. Скоро и эти деньги были розданы. Но требованія росли, съ каждымъ днемъ, росли и увеличивались, а я не могъ удовлетворить всѣхъ, тѣмъ болѣе, что мои должники и не думали мнѣ уплачивать. Увидѣвъ себя въ одинъ прекрасный день совершеннымъ бѣднякомъ, на котораго, сверхъ того, косятся, какъ на скрягу, я приступилъ къ нѣкоторымъ офицерамъ съ неотступными требованіями объ уплатѣ. Денегъ я, конечно, не получилъ, но за мою дерзость начали ко мнѣ придираться по службѣ на каждомъ шагу. Въ строю и внѣ строя я началъ подвергаться оскорбленіямъ, побоямъ и фухтелямъ. Эта несправедливость внушила мнѣ роковую мысль жаловаться высшему начальству. Нѣкоторымъ я отомстилъ: ихъ заставили уплатить, или вычли изъ жалованья. Но за то меня начали преслѣдовать, на меня стали неветать и взваливать чужія вины, за что я ежедневно подвергался побоямъ и всевозможнымъ наказаніямъ. Я отъ души проклиналъ и свои деньги, и свою строптивость и самую жизнь. Эти ученія длятся и до сихъ поръ…
Вотъ моя жизнь, моя военная карьера, заключилъ свой разсказъ Ерофей. Если вы сдержите слово и освободите меня, я готовъ вамъ отдать свою душу, сдѣлаться вашимъ вѣчнымъ рабомъ; но если это невозможно, то…
* * *
– Что-же, тогда что, Ерофей? спросилъ я.
– Увидимъ… Я вамъ скажу тогда, что я рѣшился сдѣлать.
Я на бѣднаго, полумертваго Ерухима смотрѣлъ, какъ на мученика, вполнѣ отбывшаго свой искусъ. Съ помощью госпитальнаго подрядчика и другихъ вліятельныхъ евреевъ, я пустилъ въ ходъ всѣ канцелярскіе крючки, чтобы придать Ерофея неизлечимо-больнымъ. Сначала дѣло шло на ладъ. Медицинское начальство освидѣтельствовало Ерофея и признало его негоднымъ къ продолженію службы. Мѣстное начальство снеслось объ этомъ обстоятельствѣ съ непосредственнымъ начальствомъ Ерофея, я мы уже заблаговременно радовались успѣшному результату, въ которомъ были вполнѣ увѣрены. Но наша радость оказалась преждевременною: скоро полученъ былъ приказъ непосредственнаго начальства Ерофея о немедленной высылкѣ послѣдняго, въ полкъ.
Горько было объявить о такомъ плачевномъ оборотѣ дѣла несчастному солдату. Онъ чуть не свалился съ ногъ при этомъ страшномъ для него извѣстіи.
– Видишь, братъ Ерофей, все сдѣлано, что было въ нашихъ силахъ. Видно судьба твоя такова. Придется дострадать до конца.
– Нѣтъ, я служить больше не буду, сказалъ онъ мрачнымъ, рѣшительнымъ голосомъ.
– Что-же ты сдѣлаешь?
– Вамъ я скажу. Вы мнѣ добра желаете. Я убѣгу. Переберусь въ Австрію, граница на далека.
– Не дѣлай этого, Ерофей. Поймаютъ.
– Не поймаютъ. Я нашелъ надежныхъ евреевъ, которые берутся меня перевести черезъ границу и паспортомъ снабдить. Это недорого обойдется. Обѣщаетесь собрать мнѣ еще небольшую сумму въ послѣдній разъ?
– А если тебя поймаютъ, что тогда съ тобой будетъ? Подумай хорошенько.
– Если поймаютъ, я во всемъ признаюсь, выдумаю на себя еще какія нибудь преступленія. Пусть разомъ добиваютъ. Не хочу больше мучиться.
Черезъ нѣсколько дней, Ерофей выписался изъ больницы и вслѣдъ за тѣмъ исчезъ. Но рокъ преслѣдовалъ его. Пограничная стража наткнулась совсѣмъ неожиданно на двухъ контрабандистовъ, переводившихъ Ерофея черезъ границу. Проводники успѣли убѣжать, но Ерофей, въ партикулярномъ платьѣ, съ подложнымъ паспортомъ въ карманѣ, былъ пойманъ, представленъ, узнанъ и отправленъ куда слѣдуетъ для суда и расправы.
Когда я случайно узналъ о несчастіи, постигшемъ бѣднаго Ерофея, онъ былъ уже далеко отъ меня.
– Твое желаніе, несчастный, сбудется, подумалъ я. Теперь добьютъ.
