Текст книги "Записки еврея"
Автор книги: Григорий Богров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 36 страниц)
Раби Давидъ былъ внѣ себя отъ горя.
– Братцы! позвольте мнѣ еще нѣсколько словъ, и затѣмъ я избавлю васъ отъ моего присутствія, попытался онъ еще разъ.
– Говорите, да оканчивайте скорѣе.
– Я вамъ торжественно заявляю, что вы поступаете противъ всѣхъ правилъ религіи, чести и человѣколюбія. Я предлагалъ вамъ выкупъ за Зельмана. Но вы предпочитаете продать его этому крупчатнику. Поконченъ ли торгъ? Попробуйте; можетъ быть, я дамъ больше. За сколько купилъ этотъ старикъ свою жертву?
При этомъ предложеніи и вопросѣ, все общество замолчало, и обратило вопросительный взглядъ на хозяина и его конкурента. Въ этомъ взглядѣ ясно выражалась мысль: «а почему бы, въ самомъ дѣлѣ, и не поторговаться?»
– Любезный! сказалъ рѣзкимъ голосомъ крупчатникъ: – я долго сносилъ твое безстыдство. Прошу не забывать, что не я у тебя нахожусь, а ты – у меня. Убирайся же по добру по здорову отсюда, не то…
– Раби Давидъ! въ свою очередь произнесъ раввинъ, вставши съ мѣста: – вашъ трудъ – напрасенъ. Не корысть играетъ въ этомъ дѣлѣ главную роль, какъ вы полагаете. Сохрани насъ Богъ и помилуй отъ подобнаго смертнаго грѣха. Зельманъ признанъ всѣми нами дурнымъ израильтяниномъ и опаснымъ для нашего молодаго поколѣнія. Выгоняя его изъ города, но предоставляя ему свободу, мы тяжко согрѣшили бы предъ Еговой и его святыми законами; если Зельманъ заберется куда нибудь и испортитъ хоть одну, родную намъ по вѣрѣ душу, то всѣ мы раздѣлимъ его преступленіе и погубимъ нашу вѣчную жизнь. Израильтяне – порукой другъ за друга[25]25
Талмудъ убѣдилъ евреевъ, что вся нація отвѣчаетъ за грѣхи каждаго отдѣльнаго индивидуума. Убѣжденіе это повело къ тому, что каждый еврей, глазами аргуса, слѣдятъ за своими собратіями, и замѣтивъ что-нибудь неправильное, нерелигіозное, передаетъ это на судъ общественнаго мнѣнія, которое наказываетъ вольнодумца не только презрѣніемъ, но и матеріальнымъ вредомъ его дѣламъ.
[Закрыть], вотъ почему, мы рѣшили – и рѣшеніе это неизмѣнно – отдать его въ рекруты, чтобы избавятъ все наше племя отъ заразы. Что сдѣлаемъ мы съ квитанціей, которую за него получимъ, продадимъ ли ее и кому именно продадимъ, это къ дѣлу не относится. Такъ ли выразилъ я ваше желаніе и вашу цѣль? окончилъ раввинъ, обратясь къ собранію.
– Сущую истину изволили вы сказать, почтеннѣйшій раби, отвѣтило хоромъ все собраніе.
Раби Давидъ побагровѣлъ отъ бѣшенства.
– Послѣднее слово, закричалъ онъ охрипшимъ голосомъ. – Вы разбойники и братоубійцы, вы невѣжи и Каины! Если вы не отстанете отъ своей затѣи и завтрашняго же дня не выдадите паспорта, то будете имѣть дѣло уже не съ безсильнымъ ребенкомъ, а со мною.
Эффектъ этой рѣчи былъ поразительный. Староста поблѣднѣлъ, общественный писарь разинулъ ротъ и безсознательно началъ сжимать и разжимать свои костлявые пальцы. Остальные члены общества затаили дыханіе и съ особеннымъ злорадствомъ вперили глаза въ старшинъ, любуясь ихъ крайнимъ замѣшательствомъ. Одинъ только хитрый раввинъ стоялъ невозмутимо, заложивъ толстые пальцы обѣихъ рукъ за широкій поясъ и опустивъ глаза.
– Раби Давидъ, прошипѣлъ ханжа со своимъ медовымъ голосомъ – неужели вы способны сдѣлаться доносчикомъ? Волосы у меня дыбомъ становятся при этой страшной мысли. Нѣтъ, я не могу этому повѣрить!
– Предать справедливому суду людей, торгующихъ свободою и жизнью несчастнаго сироты, не значитъ еще быть доносчикомъ. Я буду только орудіемъ Божьей мести.
– Знаете ли вы, раби Давидъ, что по повелѣнію талмуда, разрѣшается убить доносчика, даже въ великій судный день[26]26
Законъ этотъ точно существуетъ въ талмудѣ. За эту жестокость талмудистокъ впрочемъ обвинять. не слѣдуетъ. Въ тяжкія для евреевъ среднѣвѣковыя и позднѣйшія времена, когда малѣйшій анонимный доносъ подвергалъ цѣлыя тысяча людей безчеловѣчной пыткѣ и ауто-да-фе, нельзя было иначе смотрѣть за крупныхъ и мелкіхъ доносчиковъ, какъ на бѣшеныхъ собакъ.
[Закрыть]?
– Знаю. Но, вопервыхъ, я не доносчикъ, а защитникь слабаго; а вовторыхъ, я васъ объ. этомъ предваряю и отъ васъ самихъ зависитъ не доводить меня до этой крайности.
Съ этими словами Раби Давидъ вышелъ изъ комнаты, сильно хлопнувъ дверью.
Онъ не могъ не замѣтить того потрясающаго впечатлѣнія, которое произвела на публику его угроза. Дѣло, по его мнѣнію, было окончательно выиграно. Онъ торжествовалъ: въ выдачѣ паспорта его любимцу не было уже сомнѣнія. Воротившись домой и плотно поужинавъ, онъ улегся въ постель, какъ около полуночи разбудилъ его шумъ нѣсколькихъ голосовъ, и неистовый стукъ въ наружныя окна и двери. Онъ вскочилъ и, дрожавъ страха, едва смогъ зажечь свѣчу. Въ то же время выскочила и хозяйка квартиры, въ глубочайшемъ неглиже, блѣдная, какъ смерть.
– Караулъ! Воры! не кричала, а шептала она, смотря на постояльца глазами помѣшанной и судорожно вцѣпившись въ него.
Отецъ мой спалъ глубокимъ сномъ человѣка выздоравливающаго; онъ ничего не слышалъ.
Повторяемый неоднократно стукъ и крикъ снаружи отрезвили немного раби Давида. Онъ оттолкнулъ хозяйку и подошелъ къ окну.
– Кто тамъ и что нужно? спросилъ онъ дрожащимъ голосомъ.
– Дверь отворить, скотина! крикнулъ сиплый голосъ снаружи: – впустить сейчасъ полицію!
При этомъ магическомъ словѣ хозяйка ахнула и окончательно растерялась. Она побѣжала въ ту комнату, гдѣ слалъ больной, я залѣзла подъ кровать. Раби Давидъ отворилъ дверь. Въ комнату вошелъ квартальный, а за нимъ два десятскихъ.
– Ты кто? грубо спросилъ квартальный.
– Я мѣщанинъ города М., Давидъ Ш.
– Паспортъ?
– Сейчасъ.
Раби Давидъ досталъ бумажникъ, отыскалъ паспортъ и вручилъ его блюстителю закона.
Квартальный прочелъ вслухъ содержаніе драгоцѣнной грамотѣ, но на примѣтахъ остановился.
– Подойди-ка поближе къ свѣчѣ, голубчикъ!
Храбрый предъ еврейскимъ кагаломъ, раби Давидъ совсѣмъ струсилъ предъ грознымъ квартальнымъ. Марсъ, по волшебному мановенію краснаго околышка, превратился въ мокрую курицу. Онъ робко подошелъ къ свѣчѣ.
– Носъ умѣренный, произнесъ начальникъ глубокомысленнымъ тономъ, растягивая каждый слогъ: – какой умѣренный? вскрикнулъ онъ строгихъ и рѣзкимъ голосамъ – у тебя носъ длинный. Гм! Да и всѣ примѣты не твои. Голубчикъ, этотъ паспортъ не твой. Тотчасъ сознайся!
– Помилуйте, ваше благородіе, это мой паспортъ, я примѣты мои.
– А если это твой паспортъ, то отчего ты не заявилъ его въ полицію?
– Извините, ваше благородіе, я все былъ занятъ; собирался завтра зайти собственно для этого въ полицію.
– Очень хорошо, голубчикъ, очень хорошо. Одѣвайся-ка и пойдемъ съ нами.
– Ваше благородіе! произнесъ раби Давидъ умоляющимъ голосомъ.
Онъ заискивающимъ взглядомъ посмотрѣлъ на грознаго представителя полицейской власти, и инстинктивно запустилъ руку въ бумажникъ.
– Что-о!? гаркнулъ кварташка. – Взятки? Ты смѣешь предлагать мнѣ взятки, бродяга ты этакой? Живо одѣваться! А вы, пьяныя рожи, чего вы зѣваете – а? обратился онъ къ десятскимъ.
Десятскіе встрепенулись, и начали одѣвать раби Давида самымъ безцеремоннымъ образомъ, пяля на него что попало. Въ минуту туалетъ былъ оконченъ.
Такимъ образомъ, раби Давидъ, превратившійся внезапно въ бродягу, былъ притащенъ въ часть, гдѣ былъ сданъ дежурному и его немедленно втолкнули въ такъ-называемую холодную.
Какъ только полиція увела раби Давида, хозяйка его, пришедшая между тѣмъ нѣсколько въ себя, выползла изъ-подъ кровати, робко вышла въ другую комнату и, призвавъ на помощь весь запасъ храбрости, заперла дверь и легла, не потушивъ уже свѣчи.
Но этой ночи суждено было сдѣлаться самою роковою и ужасною ночью въ жизни несчастной Фейги-Хаесъ. Не прошло и часа со времени ухода полиціи, какъ стукъ въ двери и окна повторился съ большей еще силой и неистовствомъ. Дѣлать было нечего; Фейга, съ своей служанкой, дрожа, какъ осиновый листа, подошли къ двери и трепещущимъ голосомъ спросили, кто стучитъ.
– Свои, свои, отвѣтили на еврейскомъ жаргонѣ.
– Что вамъ угодно? спросила Фейга, немного храбрѣе, убѣдись, что имѣетъ уже дѣло съ своимъ братомъ, а не съ краснымъ воротникомъ.
– Да отворяйте же, любезная Фейгоню! отвѣтили снаружи ласкающимъ голосомъ. – Мы хотимъ узнать, что тутъ случилось. Что сдѣлала здѣсь проклятая полиція, и за что арестовала бѣднаго раби Давида?
Фейга отъ души обрадовалась этому неожиданному участію къ любимому ею постояльцу и быстро отодвинула засовъ. Отъ сильнаго напора снаружи, дверь широко распахнулась. Нѣсколько человѣкъ, не останавливаясь въ сѣняхъ, пробѣжали мимо хозяйки прямо въ комнату. Вслѣдъ за ними бѣжала и недоумѣвающая Фейта.
Два ловца[27]27
Въ прежнія времена, когда евреи страшась рекрутчины пуще смерти, тщательно укрывались отъ своей очереди, бродяжничая и нищенствуя вдали отъ своей родины, еврейскія общества имѣли такъ называвшихся ловцовъ. Въ должность эту выбирались преимущественно люди физически-сильные, грубые, жестокіе и пьющіе. Играли же ловцы эти ту же гнусную роль, какъ и охотники за бѣглыми неграми, въ Америкѣ.
[Закрыть] быстро скрылись за дверью комнаты, гдѣ спалъ мой отецъ, и чрезъ нѣсколько мгновеній раздался страшной крикъ его. Вслѣдъ за тѣмъ и онъ самъ показался на порогѣ, ведомый подъ руки двумя личностями звѣрской наружности. Однимъ взоромъ окинувъ все общество и сцену насилія, онъ понялъ въ чемъ дѣло и безъ словъ опустился въ обморокѣ на колѣни.
– Кончайте скорѣе, приказалъ старшина – надѣньте на него кандалы, да тащите вонъ.
Не взирая на то, что отецъ мой былъ безъ чувствъ, его оковали но рукамъ и ногамъ и выволокли на улицу. Затѣмъ заперли въ какой-то общественной конурѣ. Приговоръ общества былъ написанъ и подписанъ. Крупчатникъ заплатилъ уговорную сумму. Раввинъ, старшины, общественный писарь и ловцы были награждены особо. На другой день снарядили сдатчика[28]28
Для сдачи рекрутъ въ рекрутское присутствіе, всякое общество имѣло своего выборнаго сдатчика, обязанность котораго состояла въ томъ, чтобы конвоировать рекрутъ въ губернскій городъ, кормить и поить ихъ на убой. Сначала, сдаютъ онъ болѣе зрѣлыхъ и здоровыхъ; худыхъ же и тощихъ оставлялъ на десертъ, стараясь между тѣмъ откормить ихъ какъ гусей. На обязанности сдатчика лежалъ и трудъ подмазыванія членовъ рекрутскаго присутствіи. Нельзя себѣ вообразить, какія крупныя суммы расходовались сдатчиками при сдачѣ рекрутъ. Не подвергаясь никакому контролю въ своихъ мутныхъ дѣлахъ, сдатчики наживались на своихъ должностяхъ очень быстро. Должность эта была одна изъ самыхъ доходныхъ кагальныхъ должностей.
[Закрыть] и бѣднаго моего отца, въ цѣпяхъ, при общественной стражѣ, увезли въ губернскій городъ для сдачи въ рекруты.
На другой день около полудня, дверь холодной, гдѣ былъ заключенъ раби Давидъ, отворилась. Полицейскій служитель просунулъ голову въ дверь.
– Эй! кто тутъ, безпаспортный жидъ, пойманный ночью? Маршъ за мною въ полицію!
Раби Давидъ отправился подъ строжайшимъ карауломъ къ высшей полицейской власти. Въ сѣняхъ полиціи ему пришлось долго ждать своей очереди. Наконецъ, его ввели въ самый храмъ правосудія, гдѣ возсѣдала высшая власть въ лицѣ городничаго, и поставили у дверей.
Его высокоблагородіе изволило занижаться. Оно какъ-будто прочитывало цѣлую кипу разноцвѣтныхъ бумагъ, но на сакомъ дѣлѣ только перелистывало молча, уносясь мыслью куда-то далеко, далеко. Раби Давидъ окинулъ испытующимъ взглядомъ всесильное лицо, съ которымъ ему предстояло имѣть дѣло, и мѣстность театра дѣйствій.
Въ небольшой, неправильной формы, каморкѣ, украшенной всѣми принадлежностями полицій, стѣны и мебель которой были изобильно покрыты паутиной, пылью, грязью и огромными чернильными пятнами, въ видѣ скорпіоновъ, находилось всего двое лицъ. У большаго четырехугольнаго стола, покрытаго сукномъ неопредѣленнаго цвѣта, сидѣлъ, въ ветхомъ креслѣ, городничій въ военной формѣ. Это былъ мужчина роста ниже средняго. Голова его была низко острижена подъ гребенку, и усыпана маленькой сѣдоватой растительностью, придававшей его головѣ видъ арбуза, усѣяннаго инеемъ. Лицо, сотворенное по солдатски-казенной формѣ, съ своими черными, донельзя нафабренными, торчавшими вверхъ, усами, имѣло чрезвычайно злое и жестокое выраженіе. Грудь его была не такъ развита отъ природы, какъ выпучена отъ старо-военной привычки раздувать ее внутреннимъ напоромъ легкихъ и наружнымъ нажиманіемъ головы къ плечамъ. Изъ-подъ стола виднѣлась его деревяшка. Въ сторонѣ у стола сидѣлъ письмоводитель.
Наконецъ, допросъ начался.
– Ты кто?
– Я еврей.
– Это послѣ. Ты мѣщанинъ, купецъ, чортъ или дьяволъ?
– Мѣщанинъ.
– Откуда? Изъ какого болота?
– Изъ Могилева.
– Дальняя птица. Какъ зовутъ?
– Давидъ.
– Царь Давидъ. А отца какъ?
– Ицко.
– Фамилія?
– Шапиро.
– Какого вѣроисповѣданія? Ну, да жидовскаго. Это видно по твоей рожѣ. Сколько тебѣ лѣтъ?
– Сорокъ-пятый пошелъ.
– Ого! Сорокъ-пять лѣтъ шахруешь; порядочно, должно, наплутовалъ. Женатъ, холостъ?
– Женатъ.
– Еще бы! Вѣдь вы родитесь женатыми. Дѣти есть?
– Есть.
– А много?
– Семь человѣкъ.
– Хватилъ. Плюжка! пиши «семь жиденятъ». Черти эти плодятся какъ клопы.
– Подъ судомъ и слѣдствіемъ сколько разъ бывалъ?
– Ни разу.
– Ой ли?
– Ей-богу, не былъ.
– А зачѣмъ таскаешься безъ паспорта?
– Какъ безъ паспорта? Я квартальному отдалъ паспортъ.
– Отдалъ, да не свой.
– Нѣтъ, мой, ваше благородіе!
– Какое я благородіе? Высокородіе я, мерзавецъ! Ты знаешь, предъ кѣмъ стоишь? Предъ кѣмъ? Предъ кѣмъ?
– Вы, кажется, господинъ городничій?
– Нѣтъ, врешь. Я не городничій, я полиціймейстеръ. Я начальникъ города, то-есть градоначальникъ. Какъ же ты смѣешь мнѣ тыкать благородіемъ?
– Ошибся, ваше благородіе…
– Опять? Плюжка, запиши, что арестантъ при допросѣ нанесъ мнѣ грубости.
– Извините, ваше высокородіе, умилосердитесь.
– Я-те задамъ, погоди. Это твой паспортъ – а?
– Мой, ваше высокородіе.
– А подчистку и поправку кто смастерилъ? глянь-ка.
– Ваше высокородіе, на моемъ паспортѣ подчистокъ и поправокъ не было.
– Откуда жь онѣ взялись?
– Клянусь Богомъ, не знаю.
– Ага! напасти. А вотъ промаршируешь по этапу недѣльки двѣ, такъ узнаешь.
– Ваше высокородіе! не губите. Сжальтесь.
– Жалѣть? А самому изъ-за тебя, жидовская рожа, кривить душою предъ законами? Нѣтъ, шалишь! Я скорѣе повѣшу сотню вашего брата, чѣмъ имѣть одно пятно на своей совѣсти. Плюжка! Дай вотъ эту бумагу вновь переписать, и стой тамъ въ канцеляріи надъ душою, чтобы опять не напакостили. Ступай!
Письмодитель мѣшалъ. Его командировали подальше.
– Ваше высокородіе! попросилъ арестантъ немного смѣлѣе, понявъ маневръ. – Я буду благодаренъ вашему высокородію.
– А что? въ синагогѣ за меня помолишься, небойсь?
– Помолюсь за васъ и дѣтей вашихъ.
– Только-то? спросилъ городничій, зявкнувъ оригинальнымъ образомъ, и многозначительно прищуривъ лѣвый глазъ.
– Буду благодаренъ. Я не бѣдный.
– А вотъ попался, почтеннѣйшій! Ты, значитъ, бродяга и есть. Иначе, съ какой стати совался бы съ благодарностями?
– Нѣтъ, ѣаше высовородіе! Я не бродяга я этотъ паспортъ мой. Здѣшнее еврейсвое общество меня преслѣдуетъ. Вѣроятно, подкупили квартальнаго; онъ и сдѣлалъ подчистку на мою погибель.
Городничій опустилъ глаза. Арестантъ сказалъ ему не новость…
– Ну, что-жь, братецъ, я могу для тебя сдѣлать? спросилъ городничій мягкимъ и нѣсколько ласковымъ голосомъ.
Перспектива возможной благодарности, вѣроятно, благодѣтельно подѣйствовала на его доброе сердце.
– Отпустите меня, ваше высовородіе.
– Этого не проси. Невозможно, рѣшительно невозможно. Все, что я могу для тебя сдѣлать, это – не высылать по этапу, а забрать справки изъ могилевской думы. Если справки получатся въ твою пользу, то отпущу, непремѣнно отпущу.
– Боже мой, Боже мой! А долго придется ждать?
– Недѣльки двѣ, я думаю, если не мѣсяцъ. Раби Давидъ понялъ теперь всю мерзкую штуку, сыгранную съ нимъ.
– Ваше высокородіе! окажите божескую милость, отпустите домой. Мнѣ время дорого. А не то, если ужь невозможно, то отправьте меня по этапу какъ можно скорѣе. Все-таки я скорѣе буду дома, чѣмъ сидя здѣсь въ заперти, въ ожиданіи справокъ, которыя, безъ ходатайства, могутъ получиться чрезъ полгода.
Городничій разсвирѣпѣлъ, или напустилъ на себя искусственную ярость, чтобы запугать арестанта.
– Ты осмѣливаешься мнѣ указывать, какъ съ тобою, бродягой, поступать – а? Еще не нанялъ, а ужь погоняешь? Да я тебя, чортовъ сынъ, въ бараній рогъ скручу. Ишь! посылай его по этапу. А куда посылать? Дьяволъ тебя знаетъ, откуда ты есть, шутъ гороховый. Пригонишь тебя въ Могилевъ, отвѣтятъ – не здѣшній, гони дальше. Не думаешь ли ты, что войско содержится только для того, чтобы прогуливаться съ такими скоморохами, какъ ты? Нѣтъ, ты посидишь у меня, голубчикъ, пока не узнаю, куда именно гнать тебя надо. Эй, конвой! Увести арестанта назадъ!
Раби Давида увели, не давъ пикнуть. Теперь онъ окончательно убѣдился, что его задержаніе куплено у городничаго, и что городничій, какъ честный человѣкъ, намѣренъ выполнить предъ покупщиками дѣловое свое обязательство. Дѣлать было нечего. Въ прежнее время, городничій въ своемъ городишкѣ игралъ роль маленькаго паши. Жаловаться некуда, да и безполезно. Пока высшія власти разберутъ, и что-нибудь сдѣлаютъ, самому городничему надоѣстъ держать напрасно арестованнаго. Раби Давидъ опять прибѣгъ къ своему краснорѣчивому кошельку за помощью. За деньги квартальный, жившій при части, отдалъ ему особенную комнату въ своей квартирѣ, хотя арестантъ по бумагамъ числился при холодной. Хозяйка Фейта приносила ему обѣдать. Отъ нея онъ узналъ о похищеніи моего отца и о томъ, что его уже увезли въ губернскій городъ. Раби Давидъ приходилъ въ отчаяніе отъ своего безсилія и безвыходности положенія. Одинъ день, одинъ часъ можетъ рѣшить будущность его любимца, а онъ, единственный человѣкъ, принимающій участіе въ горькой судьбѣ сироты, задержанъ, прикованъ, какъ на цѣпи, на неопредѣленное время.
Отца моего, между тѣмъ, привезли въ губернскій городъ. Его кормили и поили на убой. Подмазали гдѣ слѣдуетъ, чтобы онъ не былъ забракованъ. Привезенный рекрутъ былъ слишкомъ худъ, щедушенъ и слишкомъ блѣденъ, для того, чтобы сдѣлаться годнымъ воиномъ, а потому никакая подмазка не жалѣлась, лишь бы колеса рекрутскаго присутствія вращались свободно и быстро, туда куда слѣдуетъ… Судьба распорядилась однакожь иначе: рекрутъ не вынесъ этого новаго несчастія; прежняя болѣзнь, при этомъ удобномъ случаѣ, возвратилась, и вцѣпилась въ свою жертву еще съ большей силой. Рекрутъ впалъ въ горячку. Дѣло общества города Р. до поры до времени расклеилось. Рекрута нельзя уже было весть, а необходимо было весть въ пріемъ. Будь рекрутъ самый опасный больной, одержимый чахоткою, падучей болѣзнью и даже тихимъ помѣшательствомъ, но будь онъ въ состояніи продержаться часа два на ногахъ, его бы представили и ему забрили бы лобъ. Но больнаго, въ бреду, въ страшной горячкѣ, никакъ нельзя было сдать въ солдаты, несмотря даже на подмазки. Отца моего помѣстили въ еврейскую больницу. Сдатчикъ терпѣливо дожидался исхода болѣзни. Онъ, во всякомъ случаѣ, собирался вести моего отца, или въ рекрутское присутствіе или – на кладбище.
Между тѣмъ, срокъ, уговоренный между городничимъ и крупчатникомъ или еврейскимъ кагаломъ, на задержаніе раби Давида, кончился. Въ одно счастливое утро, потребовали арестанта, не въ полицію, а къ городничему на домъ.
– Поздравляю тебя, любезнѣйшій, съ полученными на твой счетъ справками, встрѣтилъ его начальникъ, ковыляя на своей деревяшкѣ и скорчивъ свое лицо въ самыя доброжелательныя складки.
Раби Давидъ получилъ уже подробное извѣстіе изъ дому. Отъ догадался, что справки вовсе не были забираемы, иначе онѣ не получились бы такъ скоро. Было ясно, какъ день, что подъ этихъ благосклоннымъ пріемомъ скрывалось поползновеніе на благодарность со стороны арестанта, освобождаемаго великодушнымъ начальникомъ. Но раби Давидъ твердо рѣшился туго держать свой кошелекъ, и хоть этимъ отомстить городничему. Онъ принялъ ласковое поздравленіе городничаго серьезно и сухо.
– Что же по справкамъ оказалось, ваше высокородіе?
– Оказалось, что ты точно то лицо, которое по паспорту показано. Ну, значитъ, все ладно.
– Что жъ? Свободенъ я?
– Почти, отвѣтилъ городничій съ какой-то очень замысловатой улыбкой.
– Когда же вы освободите меня?
– Когда мнѣ – понимаешь – мнѣ вздумается! заоралъ городничій ужъ благимъ матомъ…
– Паспортъ имѣю, ваше высокородіе, по справкамъ, какъ вы изволили сказать, я не оказываюсь бродягой, что же еще остается?
– Что остается? повторилъ городничій, стараясь подражать голосу и интонаціи еврея, и неистово стуча деревяшкой о полъ. – Ты смѣешь меня допрашивать, неумытое ты рыло, ты жидъ вонючій? Не знаешь чести повалиться въ ноги начальству, да ручку поцаловать за правосудіе и милостивое обращеніе, а еще хорохонишься, конокрадъ ты этакій, шахаръ-махеръ могилевскій? У другаго начальника ты давно бы по этапу прогулялся. Тебя пожалѣли и мигомъ дѣло покончили, а его обезьянная рожа еще надулась. Эка важная птица какая! Маршъ въ холодную! Эй! Десятскій!
– Ваше высокородіе! За что же опять въ холодную? спросилъ струсившій бѣднякъ.
– Справки неполны… и все тутъ.
– Ваше высокородіе! завопилъ еврей, вторично убѣдившійся, что полиція хитра на выдумки: – я чувствую ваше благодѣяніе. Я благодарить хочу.
– То-то же; давно бы такъ, каналья! Сколько?
– Синюю, ваше высокородіе. Я бѣдный человѣкъ.
– Что? Шутишь?
Арестантъ досталъ между тѣмъ изъ кошелька двѣ синихъ ассигнацій и почтительно вручилъ ихъ хромому герою.
– Мало, сказалъ тихо и грустно городничій. – Ну, да Богъ съ тобою; можетъ, ты и бѣдный человѣкъ. Впредь знай, какъ обращаться съ начальствомъ. Ступай къ квартальному, получи паспортъ. Ему уже объ этомъ приказано, а ты ему все-таки дай такъ какую-нибудь мелочь. Прощай, любезный. Приведетъ Богъ еще разъ свидѣться, – поаккуратнѣе сочтемся…
Наконецъ, раби Давидъ получилъ свободу. Въ наивозможно-короткое время онъ покончилъ свои дѣла и уѣхалъ домой. Тамъ онъ узналъ объ опасномъ положеніи его любимца. Несмотря на это, онъ въ душѣ благодарилъ мудрое Провидѣніе, наславшее на отца моего тяжкую болѣзнь, которая одна спасла его отъ козней ожесточенныхъ враговъ. Раби Давидъ, съ свойственной ему энергіей, принялся за двойное спасеніе своего протеже: разумно позаботился о его содержаніи и леченіи въ больницѣ, и въ одно и то же время пустилъ въ ходъ всю хитрость, для избавленія отца отъ угрожавшей ему опасности со стороны рекрутскаго присутствія. Несмотря, однакожь, на всѣ старанія вліятельныхъ лицъ, въ томъ числѣ и начальника губерніи, принимавшихъ живое участіе въ этомъ вопіющемъ дѣлѣ, надежды раби Давида все-таки не осуществились: до такой степени приговоры общества были всесильны. Но въ такой мѣрѣ, какъ одна опасность увеличивалась, другая – уменьшалась съ каждымъ днемъ: болѣзнь разрѣшилась счастливымъ кризисомъ, и больной быстро началъ выздоравливать. Отъ этого выздоравливанія раби Давидъ приходилъ въ отчаяніе. Если несчастный больной такъ быстро будетъ продолжать оправляться, то чрезъ нѣсколько дней – не миновать ему сѣрой шинели.
Оставался единственный выходъ изъ этого положенія – достать наемщика[29]29
Достать наемщика было чрезвычайно трудно въ былое время, не потому чтобы тогда, какъ и въ настоящее время, нельзя было найти людей, готовилъ продать себя за кусокъ хлѣба, людей, для которыхъ все равно гдѣ бы ни влачить жалкую жизнь и мыкать горе, а потому что правительство, неізвѣстно для какой цѣли, затрудняло эту статью. Наемный охотникъ долженъ былъ быть того же вѣроисповѣданія, того же сословія и изъ того же самаго общества, какъ и наниматель. На нравственную сторону набираемыхъ рекрутъ вниманія тогда не обращалось; что же за разница государству имѣть солдатомъ еврея, киргизца, мѣщанина или купца?
[Закрыть]. Денегъ раби Давидъ не жалѣлъ. Возникало другія, болѣе крупныя затрудненія. Если еврей желалъ поставить за себя охотника, то этотъ охотникъ долженъ былъ бытъ непремѣнно тоже еврей, и не иначе, какъ изъ среды того же самаго общества, въ которомъ состоялъ наниматель. Раби Давидъ, однакожъ, безъ устали хлопоталъ, разослалъ факторовъ, пустилъ въ ходъ различныя тайныя пружины, и съ помощью счастливаго стеченія обстоятельствъ отъискалъ желаемое. Наемщикъ нашелся, содралъ съ нанимателя громадную сумму, и сверхъ того тиранилъ, издѣвался надъ раби Давидомъ, и капризничалъ въ самомъ безобразномъ видѣ. Но раби Давидъ, однажды рѣшившись, во что бы то ни стаю, снасти отца моего, переносилъ все его съ стоическимъ хладнокровіемъ. Наконецъ, наемщикъ былъ представленъ въ пріемъ, и ему, по техническому выраженію тогдашняго времени, дали лобъ. Отецъ мой былъ спасенъ.
Отъ больнаго скрывали всѣ колебанія его участи, и вотъ въ одно, истинно-прекрасное утро, послѣ окончательнаго пріема наемщика, раби Давидъ, запыхавшись, раскраснѣвшись и весь облитый потомъ, вбѣжалъ въ ту палату, гдѣ находился больной, бросился ему на шею, и со слезами радости вскрикнулъ:
– Богу молись, Зельманъ! Ты спасенъ. Теперь ты мой.
Пролетѣло лѣто и осень, наступила зима съ ея длинными вечерами. Раби Давидъ, болѣе свободный по зимамъ, началъ по вечерамъ посвящать отца моего въ сферу тѣхъ незначительныхъ свѣдѣній по части технической механики, которыми онъ руководствовался на практикѣ, при постройкѣ винокуренныхъ заводовъ. Сверхъ того отецъ мой, пользуясь совершенною свободой, въ досужее время, бросился съ жадностью на изученіе математики и астрономіи, къ которымъ чувствовалъ непреодолимое влеченіе. Частыя бесѣды опытнаго и разумнаго раби Давида пріучили моего отца къ практическому взгляду на жизнь и людей. Угаръ, вынесенный имъ изъ той среды, изъ которой его изгнали, мало помалу началъ проходить, забитость уступала мѣсто постепенно возникающему сознанію собственнаго достоинства. Онъ смѣлѣе посмотрѣлъ на жизнь и не опускалъ уже взора при встрѣчѣ со взоромъ людей, твердо на него глядѣвшихъ. Слѣдствіемъ этой смѣлости было то, что встрѣтившись однажды съ глазами дочери раби Давида, живой и бойкой смуглянки, и твердо выдержавъ ея взглядъ, онъ имѣлъ случай убѣдиться, что глаза эти смотрятъ на него съ особенною нѣжностью и любовью. Съ этой минуты глаза его слишкомъ часто останавливались на подвижномъ лицѣ дѣвушки. Чрезъ нѣкоторое время старикъ, по своему обыкновенію, безъ всякихъ предисловій, прямо предложилъ отцу моему жениться на своей любимицѣ Ревекѣ. Счастіе моего отца было безгранично: онъ сдѣлался мужемъ, раздѣлялъ труды своего тестя по постройкѣ и управленію винокуренными заводами, составилъ себѣ небольшой капиталецъ, и сдѣлался наконецъ самостоятельнымъ механикомъ. Въ довершенію счастія, родился и я на свѣтъ божій, чтобы умножить собою число евреевъ – страдальцевъ тогдашняго времени.
