Текст книги "Записки еврея"
Автор книги: Григорий Богров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 36 страниц)
– Ну, что-жь и сотворимъ все это въ аккуратности. Что за важность, вещи все возможныя.
– Какъ же это устроить, Сруликъ?
– А вотъ какъ. На дняхъ у насъ будетъ постъ семнадцатаго тамуза (іюня). Этимъ днемъ мы воспользуемся и будемъ поститься самымъ строгимъ образомъ, даже не полоща утромъ рта водою. Предъ закатомъ солнца, мы выкупаемся въ общественной миквѣ[56]56
Женская купальня для религіознаго омовенія, по прошествіи четырнадцатидневнаго менструаціоннаго періода.
[Закрыть], затѣмъ придемъ сюда, помолимся и прочитаемъ псаломъ.
Такимъ образомъ мы рѣшили испытать средство сдѣлаться невидимками. Обыкновенно я чувствовалъ ужасныя страданія, когда мнѣ приходилось поститься цѣлыя сутки, но на этотъ разъ, въ виду предстоящаго опыта, я собралъ всю свою силу воли и подчинилъ свой желудокъ высшимъ цѣлямъ. Я постился примѣрно, а о моемъ товарищѣ и говорить нечего. Предъ закатомъ солнца, мы три раза окунулись въ мутно-зеленоватыхъ струяхъ общественной женской купальни, и съ молитвенникомъ и псалтыремъ въ рукѣ, отправились въ нашъ любимый лѣсокъ. Сруль дрожалъ отъ внутренняго волненія, какъ въ лихорадкѣ. Я ободрялъ его, хотя и самъ нуждался въ ободреніи. Какой-то суевѣрный трепетъ охватывалъ меня при мысли, что я невидимъ и совершаю чудеса. Мнѣ какъ-то и не вѣрилось, и въ тоже время хотѣлось вѣрить. Въ лѣсу мы усердно помолились, глубоко вдумываясь въ смыслъ каждаго слова молитвы. Между тѣмъ наступили сумерки; затѣмъ на небѣ кое-гдѣ замерцали далекія звѣзды. Кругомъ стояла мертвая тишина, и съ каждой минутой мракъ въ лѣсныхъ кустарникахъ все больше и больше сгущался. Насъ обуялъ какой-то непонятный ужасъ.
– Сруликъ, бросимъ все и уйдемъ отсюда, началъ умолять меня товарищъ.
– Ни за что. Начали, и кончимъ. Нечего уже отступать назадъ, коли затѣяли. Что будетъ, то будетъ. Псалтырь читать!
Сруль не смѣлъ ослушаться. Семь разъ повторили мы одинъ и тотъ же псаломъ, долженствовавшій завершить чудо изъ чудесъ.
Мы читали ровно, и кончили разомъ.
– Жмурь глаза, Сруль! скомандовалъ я товарищу.
Мы оба зажмурились.
– Открой глаза, Сруль! скомандовалъ я вторично ^черезъ минуту.
Мы оба открыли глаза.
– Ты видишь меня, Сруль?
– Вижу, отозвался Сруль полушопотомъ: – а ты?
– Тоже вижу…
– Кого?
– Тебя.
– Что-жь это такое?
– Стой, Сруль, мы, можетъ быть, видимъ другъ друга потому, что мы оба невидимки; посторонній, быть можетъ, и не увидѣлъ бы насъ…
Въ эту минуту что-то зашелестѣло въ ближайшемъ кустѣ, листья зашевелились и вѣтви раздвинулсь. Мы обмерли со страха, до того, что не могли двинуться съ мѣста.
– Ха, ха, ха. Ослы! Я посторонній человѣкъ и тоже васъ вижу, раздался какой-то необыкновенный голосъ, и въ то же мгновеніе, изъ куста выскочилъ человѣкъ и схватилъ насъ за руки.
– Шла Іероэлъ[57]57
«Внемли Израиль! Нашъ Іегова есть Богъ единый». Восклицаніе этой чудотворной фразы срывается съ устъ еврея при всякомъ испугѣ. Евреи вѣрятъ, кто восклицаніе это парализуетъ всякое діавольское навожденіе.
[Закрыть], дико закричалъ мой товарищъ и рванулся, но напрасно: его крѣпко держали.
Я совсѣмъ потерялся и не дѣлалъ ни малѣйшаго движенія.
– Чего горланишь, чего отмаливаешься, дуракъ? Я не чортъ. Такой же жидъ какъ и ты, только поумнѣе.
Съ этими словами человѣкъ этотъ потащилъ насъ за собою до самой окраины лѣска. Мы безсознательно влачились за нимъ.
– Стой, ослятина! Тутъ свѣтлѣе. Смотри на меня: чортъ ли я или еврей?
Мы подняли глаза. Предъ нами стоялъ еврей, держа насъ крѣпко за руки и насмѣшливо смотря намъ въ глаза. Я былъ убѣжденъ, что чортъ никогда не бываетъ похожъ на еврея, онъ и чернѣе и храбрѣе. Я ободрился и нѣсколько смѣлѣе посмотрѣлъ на этого человѣка, выскочившаго какъ будто изъ-подъ земли.
Онъ былъ низкаго роста, съ широкими коренастыми плечами, съ горбами спереди и сзади, колченогій, съ непомѣрно большимъ брюхомъ, съ длинными костлявыми руками, съ громадной головой на короткой и толстой шеѣ. Лицо его было свеобразно не менѣе всей его странной фигуры. Высокій, широкій, выпуклый и бѣлый какъ мраморъ лобъ, занималъ большую часть лица, оставляя очень мало мѣста для остальныхъ своихъ сосѣдей. Оттого его широкій носъ, стиснутый высокими скулами, не находя для себя довольно простора, ринулся какъ-то вверхъ и вздернулся самымъ смѣшнымъ образомъ. Уши его откинулись назадъ и какъ будто прижались въ затылку, какъ у лошади, собирающейся кусаться. Маленькій угловатый подбородокъ, съ одной стороны украшался пучкомъ щетинистыхъ, пыльнаго цвѣта, волосъ. Надъ верхней губой разбросаны были пучки такихъ же волосъ. Впалыя щеки, противорѣчившія своей страшной худобой громадному брюху, были желтоватаго цвѣта и совершенно свободны отъ волосъ; казалось, что на этой мертвой почвѣ всякая растительность должна была увядать при самомъ ея зародышѣ.
За то толстыя, мясистыя, красныя какъ кровь губы, широкій ротъ, похожій на звѣриную пасть, большіе, бѣлые, правильные зубы, а главное – два сѣрыхъ, выпуклыхъ, блестящихъ большихъ глаза, путь отѣненныхъ жидкими, рыжими бровями и рѣсницами, придавали всему его лицу какую-то необыкновенную плотоядность. Вообще лицо это отличалось необыкновенною подвижностью всѣхъ чертъ, и какими-то улыбками, порхавшими неуловимо гдѣ-то вокругъ глазъ и укладывавшимися въ незамѣтныхъ складкахъ на переносицѣ, въ то время, какъ губы и ротъ были почти угрюмы. Весь человѣкъ этотъ, общей своей массой, являлъ смѣсь силы и слабости, болѣзненности и геркулесовскаго здоровья, худобы и тучности, ума и идіотства, доброты и злости, комизма и серьёзности. Ни прежде, ни потомъ, я такого человѣческаго созданія не встрѣчалъ въ жизни. Костюмъ этого человѣка тоже былъ оригиналенъ въ своемъ родѣ. На головѣ или лучше сказать на затылкѣ, едва держалась маленькая, плисовая, полинялая фуражка съ громаднымъ растрескавшимся козырькомъ, непокрывавшая и половины его плѣшиваго черепа, украшеннаго двумя обрывками тощихъ, рыжихъ пейсиковъ. Воротъ его грубой и грязной рубахи былъ на распашку, такъ что часть волосатой груди свободно глядѣла на божій міръ. Нанковый его кафтанъ, украшенный почти новыми, плисовыми, каймами и обшлагами, былъ весь въ пятнахъ, и мѣстами съ зіяющими прорѣхами. Грязные чулки съ вытоптанными ступнями и рыжеватыя туфли, довершали нарядъ.
Съ изумленіемъ, смѣшаннымъ со страхомъ, я долго смотрѣлъ на этого удивительнаго человѣка, не имѣя силъ оторвать своихъ взоровъ отъ его глазъ.
– Ну, что, насмотрѣлся вдоволь, а? спросилъ меня незнакомецъ. – Красивъ я, какъ ты думаешь?
– Нѣтъ, сорвалось у меня съ языка.
– Молодецъ! Люблю. Правду сказалъ.
Онъ выпустилъ наши руки.
– Садитесь, дѣтки, потолкуемъ. Но чуръ не бѣжать. Не то обращусь въ домоваго, догоню и буду верхомъ разъѣзжать на васъ, до самыхъ пѣтуховъ.
Мы все стояли въ какомъ-то оцѣпенѣніи. Онъ схватилъ насъ за руки и насильно усадилъ на траву.
– Вы постились?
– Да, отвѣтилъ я.
– Дураки. Вы голодны?
– Да, отвѣтили мы оба.
– Еще ба! Цѣлые сутки не ѣсть, да еще… Впрочемъ, что я болтаю?
Онъ засуетился, вытащилъ изъ кармана бублики, сушенный сыръ и фрукты, разложилъ ихъ на травѣ, и съ невѣроятнымъ, при его лицѣ и фигурѣ, добродушіемъ, началъ насъ угощать.
– Ѣшьте же, дѣтки; кушайте на здоровье, я набилъ себѣ уже брюхо: едва дышу. Онъ сильно хлопнулъ ладонью по своему брюху.
При видѣ съѣдомаго, мы оба забыли о странности нашего положенія и жадно начали набивать себѣ рты.
– Ну теперь отвѣчайте, кто вы такіе?
Сруль назвалъ себя.
– Ты-то – школьная крыса, это по носу видно. Насидѣлъ шишки надъ талмудомъ, небось. А ты кто таковъ? обратился онъ во мнѣ.
– Я – Сруликъ, сынъ откупнаго подвальнаго.
– А, откупной гусь. Ладно. Такъ васъ обоихъ Срулями зовутъ?
– Да.
– Какъ же васъ различать прикажете? А вотъ какъ: тебя (онъ указалъ на моего товарища) я буду называть Сруличекъ; ты слабенькій да плаксивенькій, тебя же, птаха (онъ взялъ меня за подбородокъ), я стану называть Срулемъ; ты крупнѣе и забористѣе. Ладно?
– Ну, а васъ какъ звать? осмѣлился я спросить его, въ свою очередь.
– Если ты мнѣ будешь говорить «вы», а не «ты», то а тебѣ оборву уши. Ишь, какой откупной модникъ!
Отъ его словъ и движеній вѣяло необыкновенной добротою. Я засмѣялся.
– Ну, а тебя же какъ звать? поправилъ я свой вопросъ.
– Меня-то? Ицикъ-Шпицикъ, Хайкелъ-пайкелъ, Эли-Гели-Айзикъ-Лайзикъ.
Мы прыснули со смѣху.
– А что, тараканы, весело со мной?
– Очень весело.
– Теперь – по домамъ. Ваши отцы и матери, вѣроятно, ждутъ не дождутся васъ…
Меня кольнуло прямо въ сердце отъ этого напоминанія.
– Если хотите короче со мной познакомиться, приходите завтра предъ вечеромъ. Я тутъ буду съ полными карманами.
Мы ваялись за руки и дружно побѣжали въ городъ.
– Какъ тебѣ нравится этотъ человѣкъ? спросилъ я товарища.
– Я увѣренъ, что это вовсе не человѣкъ, отвѣтилъ пресерьёзно Сруль.
– А кто-жь это такой, по твоему?
– Если не самъ чортъ, то покрайней мѣрѣ лецъ[58]58
Демонъ-сатиръ, который, существенно не вредя людямъ, довольствуется однимъ подшучиваніемъ надъ ними.
[Закрыть].
– А вотъ, завтра увѣримся. Если онъ придетъ въ лѣсъ послѣ обѣда, то онъ – такой же человѣкъ, какъ и мы съ тобою: черти и лецы не являются днемъ.
– Увидимъ.
Съ робостью, чуть ступая, перешагнулъ я порогъ родительскаго жилья. Я предчувствовалъ грозу, и предчувствіе не обмануло меня. Отецъ, мать и всѣ члены семейства сидѣли за столомъ и оканчивали уже ужинъ, когда я появился на сценѣ. Отецъ грозно посмотрѣлъ на меня, стукнувъ по столу кулакомъ. Мать вспрыгнула съ мѣста, подбѣжала, схватила меня за руку и яростно притащила къ отцу.
– На, любуйся на своего сынка. Вотъ плоды твоей откупной науки.
– Гдѣ ты шлялся? грозно спросилъ отецъ, повернувшись ко мнѣ. Я никогда не видѣлъ его такимъ взбѣшеннымъ. Я началъ бормотать что-то въ свое оправданіе, но онъ меня и слушать не хотѣлъ.
– Молчать! крикнулъ онъ громовымъ голосомъ, и въ первый разъ въ жизни поднялъ на меня руку…
Сара заплакала, и это подѣйствовало на отца. Онъ мгновенно отрезвился, опустилъ руки и отвернулся. Мать не унялась. Она подбѣжала вторично во мнѣ и взглянула мнѣ въ лицо.
– Такъ вотъ какъ, голубчикъ? ты уже и покушать изволилъ спозаранку? Такъ вотъ какъ ты постился? Вишенками? хорошо-жъ, дружочекъ. Ужина для тебя я не готовила… Вонъ!
Я дешево отдѣлался: всего однимъ толчкомъ, двумя пинками и самымъ жиденькимъ подзатыльникомъ. Я улегся спать безъ ужина. Болѣе всего меня мучилъ поступокъ отца; я его считалъ добрымъ и благоразумнымъ, а онъ поднялъ на меня руку, чтобы угодить матери. Когда все въ домѣ уснуло, Сара подкралась во мнѣ.
– За что ты, Сруликъ, сердишься на маму? Вѣдь ты же виноватъ.
– Я не виноватъ.
– Ты не постился?
– Постился почище твоей мамы.
– Гдѣ же ты пропадалъ до поздней ночи?
Я не выдержалъ и разсказалъ Сарѣ всѣ событія этого дня.
– И что же, сдѣлались вы невидимками? спросила наивно Сара.
– Еслибы я сдѣлался невидимкою, то могла ли бы мать меня видѣть и толкать?
Передала ли Сара матери мое оправданіе или нѣтъ, я не знаю, но мать на утро начала ко мнѣ очень мягко подъѣзжать и ласково заговаривать, предлагая какой-то роскошный завтракъ. Я не отвѣчалъ и не посмотрѣлъ даже на нее. Я простилъ бы ей, какъ всегда, толчки и пинки, полученные мною отъ ея руки, но никакъ не могъ простить ея того, что она подбила отца на меня.
– Что молчишь? прикрикнула она да меня. – Будешь завтракать, или нѣтъ? Смотри, пожалуйста, еще просить его нужно.
– Сама ѣшь! отвѣтилъ я рѣзко и грубо.
– А! Такъ ты еще дерзости…
Я не дослушалъ и ушелъ въ контору. Мой характеръ видимо началъ портиться отъ домашняго деспотизма, возмущавшаго меня.
– Отчего же ты вчера не показывался на глаза, цѣлый день? Гдѣ пропадалъ? спросилъ меня Кондрашка. (Я съ нимъ дошелъ уже до фамиліярности).
– Развѣ ты не знаешь, что вчера былъ у насъ постъ?
– А ты, дурачокъ, развѣ цѣлыя сутки ничего не ѣлъ?
– А то какъ же? Конечно, не ѣлъ.
– Глупъ же ты, какъ посмотрю я на тебя.
Послѣ обѣда, во время котораго отецъ, мать и я были надуты (мать молчала, догадываясь что она меня вывела уже изъ терпѣнія), а Сара – необыкновенно грустна, мы съ Срулемъ поспѣшили въ нашъ лѣсокъ. Подъ раскидистымъ деревомъ лежалъ нашъ вчерашній незнакомецъ. Подложивъ свои костлявыя руки подъ шарообразную голову, онъ храпѣлъ самымъ варварскимъ образомъ. Мы усѣлись поодаль отъ этого сатира въ образѣ человѣческомъ и смотрѣли на него молча. Чрезъ нѣкоторое время онъ потянулся, зѣвнулъ, открылъ свои сѣрые глаза и повернулъ къ намъ голову.
– Ага, вы ужь тутъ, тараканы? Подойдите-ка поближе.
Мы подошли. Онъ протянулъ намъ руки.
– Подымите-ка меня. Дружно! Ну!
Мы начали тянуть его изъ всѣхъ силъ, но вмѣсто того, чтобы его поднять, мы сами попадали прямо къ нему на горбатую грудь.
– Видите, тараканы! такъ всегда бываетъ: видишь лежачаго человѣка и берешься его поднять, а онъ, лежачій-то человѣкъ, еще тебя повалитъ. Помните же все, что я вамъ говорю, ослята! Это первый урокъ.
– За что же ты бранишь насъ? спросилъ я, вставая на ноги: – насъ и дома бранятъ достаточно.
– Дома бранятъ тебя ослы, а тутъ бранитъ тебя человѣкъ. Понимаешь ли ты?
– Нѣтъ, не понимаю.
– Все равно послѣ поймешь. – А ты, таімудейская крыса, понимаешь ли, что говорятъ? обратился онъ къ Срулю.
– Что говорятъ – понимаю, но не понимаю, для чего ругаться.
– Скажу – поймешь. Вы выросли на пинкахъ и брани. Отъ этихъ нѣжностей вы оглупѣли. Слѣдовательно, чтобы выгнать дурь изъ вашей головы, надобно опять васъ бранить и опять бить: клинъ клиномъ выбиваютъ. А покуда, садитесь-ка, дѣтки, поболтаемъ.
Мы подсѣли къ нему. Этотъ страшный человѣкъ обаятельно дѣйствовалъ не только на меня, но и на моего, совсѣмъ несообщительнаго товарища.
– Скажите-ка, тараканы, что вы тутъ вчера дѣлали? Только, чуръ не врать.
Я ему разсказалъ все, чистосердечно. Онъ пресерьёзно слушалъ.
– Да. это очень хорошая штука быть невидимкой. А что бы вы сдѣлали, еслибы вамъ и на самомъ дѣлѣ удалось сдѣлаться невидимками?
Сруль повторилъ свою идею о полицеймейстерѣ и о евреяхъ.
– Ты замѣчательно глупъ, крыса. Еслибы тебѣ вздумалось побуждать всѣхъ полицеймейстеровъ міра сего въ пользу евреевъ, то пришлось бы бѣгать, какъ собакѣ, день и ночь. Евреи раз бросаны по цѣлому свѣту, и вездѣ ихъ одинаково давятъ, какъ клоповъ. Не тронь ихъ. «Не поднимай лежачаго, онъ тебя повалитъ».
– Ты самъ еврей, – и не любишь евреевъ…
– Врешь, я ихъ люблю, только по своему… Тебѣ этого не понять. Ну, а ты что сотворилъ бы, будучи невидимкой? обратился онъ ко мнѣ.
Я ему передалъ свою идею объ англійскомъ милордѣ, о спящихъ дѣвахъ и проч.
– Что-то не понимаю. Разскажи-ка мнѣ умное содержаніе сихъ книжицъ.
На переносицѣ у него зашевелилась улыбка. Я передалъ ему, какъ могъ, сюжеты тѣхъ книгъ.
– Ну, и это глупо. Дѣвъ спасать также не слѣдъ. Этотъ народъ самъ себя спасаетъ. Это тоже лежачій. Не тронь – повалитъ.
– А ты что сдѣлалъ бы, будучи невидимкой? спросилъ я его, въ свою очередь.
– Я? Я ѣлъ бы, пилъ бы, спалъ бы…
– И только?
– Нѣтъ, бралъ бы у богатыхъ дармоѣдовъ и раздавалъ бы…
– Нищимъ?
– Къ чорту нищихъ! ихъ гнать нужно. Я раздавалъ бы тѣмъ труженикамъ, которые не въ состояніи выработать себѣ насущнаго хлѣба, тѣмъ… Ну, да что съ вами толковать, таракашки! вы еще ничего не смыслите; больно зелены.
– А можно сдѣлаться невидимкою?
– Еще бы; конечно, можно.
– Какимъ же образомъ?
– Я даже знаю средство превратить обыкновеннаго человѣка въ пророка.
– Неужели? Какъ же? полюбопытствовалъ Сруль.
– Такъ, какъ полиція это дѣлаетъ.
– Полиція дѣлаетъ пророковъ? Какъ же?
– Очень просто, крыса. Кладутъ человѣка рожей внизъ. Онъ ничего не видитъ, а знаетъ что наверху дѣлается… потому что его порютъ.
Мы засмѣялись.
– Ну, а невидимкой какъ сдѣлаться?
– Поститься цѣлыя сутки, молиться усердно, прочитать извѣстную главу псалтыря нѣсколько разъ – и дѣло въ шляпѣ.
– Да мы же вчера все это дѣлали.
– И что-жь?
– Не помогло.
– Не помогло потому, что вы все это дѣлали не во время. Ты гдѣ это вычиталъ?
– Въ Кицеръ-шело.
– То-то. Тамъ дальше сказано: «Средство это употреблять во время самой важной опасности, напримѣръ: когда нападутъ разбойники». Видишь, крыса, если на тебя, когда нибудь, нападутъ разбойники, ты имъ и скажи: «Господа разбойники! дайте мнѣ сроку сутки, а потомъ разрѣшаю гамъ убить меня и ограбить». Эти сутки ты употреби на постъ, молитву, чтеніе псалтыря – и тогда сдѣлаешься невидимкою и, конечно, спасешься отъ смерти.
Я посмотрѣлъ на Сруля, а Сруль на меня. Мы оба разомъ покраснѣли.
– Вотъ видите, ослята, какъ васъ одурачили. Евреевъ всегда дурачили самымъ наглымъ образомъ. Захотѣлось какой нибудь синагогической голодной крысѣ вдругъ сдѣлаться великимъ раввиномъ, – онъ и написалъ толстую книгу, напичкалъ туда всякой чепухи. Будто человѣкъ не можетъ врать перомъ, точу такъ же, какъ и языкомъ! добавилъ онъ грустнымъ и задумчивымъ голосомъ.
Я еще мало понималъ этого человѣка, но уже сочувствовалъ ему. Онъ говорилъ такъ плавно, такъ убѣдительно-просто, съ такой душевной теплотою, что не вѣрить ему было рѣшительно невозможно. Товарищъ мой, почувствовавшій вѣроятно то же самое обаяніе, что и я, но будучи набожнѣе и трусливѣе меня, испугался грѣховныхъ рѣчей и попытался заткнуть уши. Незнакомецъ замѣтилъ этотъ маневръ, побагровѣлъ и сдѣлалъ угрожающее движеніе.
– Ты чего затыкаешь уши, дуралей? загремѣлъ онъ на него: – непріятная микстура, а? Развѣсь лучше свои ослиныя уши, да слушай; одного слова ее пророни изъ того, что честные оборванцы, какъ я, тебѣ говорятъ. Такіе даровые уроки рѣдко тебѣ достанутся въ жизни.
– Да вѣдь грѣхъ, попробовалъ Сруль оправдаться.
– Какой грѣхъ? Слушать, говорить, думать, ѣсть, пить и спать, – не грѣхъ. Подличать, врать, тратить божію жизнь на пустяки, дурачить человѣчество, – вотъ грѣхъ.
– Кто же тратитъ жизнь на пустяки, кто дурачитъ? спросилъ я, желая, чтобы онъ продолжалъ горячиться.
– Кто? ты желаешь знать, кто? Тѣ, которые собрали всякую изустную болтовню раввинистовъ въ одну кучу и заставили невѣжественную еврейскую массу стать на колѣни, поклоняться этой кучѣ различнаго сора, какъ золотому тельцу; тѣ, которые роются въ этой кучѣ цѣлую жисть!
Онъ оглянулся. На травѣ ле. кали двѣ-три книги, принесенныя нами.
– Это что? спросилъ онъ, указывая на книги.
– Талмудъ.
– Какой томъ?
– Нида[59]59
Менструаціонный уставъ.
[Закрыть].
– А! по части акушерства? Пріятное и поучительное чтеніе для такихъ молокососовъ, какъ вы. А это что?
– Клаимъ.
– А! по части землемѣрства и математики? Остроумная штука. Ну, бери-ка, крыса, эти книги, вскрой ихъ наобумъ и прочитай нѣсколько словъ, гдѣ ни попало.
Сруль лѣниво поднялъ книги. Раскрывъ одну на самой ея серединѣ, онъ прочелъ нѣсколько словъ, совершенно невязавшихся между собою. Онъ не началъ съ точки, потому что въ талмудѣ никакихъ знаковъ препинанія не полагается. Не успѣлъ Сруль произнесть десяти словъ, какъ незнакомецъ, съ зажмуренными глазами, сталъ продолжать наизусть, безостановочно, какъ будто читая въ самой книгѣ. Онъ читалъ цѣлую четверть часа, не заикнувшйсь ни разу и гримасничая преуморительно.
– Будетъ, остановилъ его Сруль, въ лицѣ котораго изобразилось крайнее изумленіе.
– Эта чепуха напечатана на сто двадцать-второмъ листѣ, на правой сторонѣ. Ты началъ читать съ третьяго слова восьмой строки.
Мы окаменѣли отъ удивленія, при видѣ такой образцовой памяти.
– Что, крыса, каково? А хотите знать, какъ Раше, Тосфесъ, Маграмъ, Магаршо (комментаріи) умничаютъ при этомъ случаѣ? Извольте, дурачки.
Онъ разсказалъ послѣдовательно, плавно и понятно всѣ хитрые вопросы, силлогизмы и выводы этихъ мудрыхъ разумниковъ, распѣвая принятымъ, въ еврейскихъ хедерахъ, голосомъ и жестикулируя толстыми пальцами своихъ рукъ.
– Это удивительно, изумились мы.
– А знаете вы, отчего всѣ эти мефоршимъ (комментаторы) взбеленились? Они, неучи, не знали грамматики талмудейскаго языка. Еслибы они знали, что слово N (онъ намъ его объяснилъ) имѣетъ вотъ какое значеніе, а не то что они думаютъ, то не было бы ни вопросовъ, ни отвѣтовъ, и у тысячи тебѣ подобныхъ крысъ было бы теперь одной геморроидальной шишкой меньше.
Сруль, пораженный его высокой ученостью, пришелъ въ неописанный восторгъ. Онъ подбѣжалъ и бросился къ нему на шею.
– Ахъ, Боже мой, говорилъ онъ: – можно ли называть глупостью такую ученость, какъ тамудейская! Вѣдь тутъ всевозможныя науки…
– Науки? Какія науки! Медицина, толкующая о чертовщинѣ и колдовствѣ, астрономія, вертящая солнцемъ, акушерство, примѣняемое къ одной скотской похоти брачнаго ложа[60]60
Во время менструаціи, впродолженіе почти четырнадцати дней, супруги обязаны до того чуждаться, что не имѣютъ права не только прикасаться другъ къ другу, но и брать что либо одинъ у другаго непосредственно изъ рукъ. Менструаціонная кровь въ прежнія времена считалась самою нечистою и оскверняющею. Для отличенія ея отъ обыкновенной крови и для обсужденія всякихъ не предвидимыхъ случайностей по этой части, написанъ цѣлый объемистый талмудейскій томъ подъ заглавіемъ «Нида» и цѣлая куча различныхъ комментарій. Эта полезная и назидательная наука преподается юношеству въ самомъ незамаскированномъ видѣ…
[Закрыть], физика, трактующая объ одномъ омовеніи новой посуды[61]61
Всякая новая посуда должна быть окунута въ живомъ источникѣ и благословлена извѣстной краткой молитвой; иначе, она запрещена къ употребленію. Посуда въ родѣ горшковъ, стакановъ и проч. не должна быть опускаема въ воду краями внизъ, потому что давленіе внутренняго воздуха не даетъ водѣ войдти внутрь, по физическому закону.
[Закрыть], химія, толкующая о трафномъ и каширномъ, о молочномъ и мясномъ, географія, опредѣляющая положеніе рая и ада, и проч. Хорошія науки!
Трудно передать, съ какимъ желчнымъ тономъ онъ произнесъ все это. Онъ отвернулся отъ насъ, опрокинулся на траву лицомъ внизъ, и долго лежалъ безъ движенія. Мы мало понимали изъ того, что онъ намъ говорилъ, но увидѣли въ очію, что имѣемъ дѣло съ человѣкомъ ученымъ. Сруль посматривалъ на меня, пожималъ плечами я разводилъ руками отъ изумленія. Я долго думалъ, что мнѣ дѣлать, какъ выразить чувство, переполнявшее меня. Осторожно подкрался я къ нему, внезапно опустился на траву возлѣ него и схватилъ его руку съ намѣреніемъ поцѣловать.
– Прочь, лапъ моихъ не трогай! Въ такія минуты онѣ способны задушить тебя. Успѣешь еще и послужить на двухъ собственныхъ лапахъ и полизать чужія.
Мы не замѣтили, какъ улетѣло послѣобѣденное время. Наступилъ вечеръ.
– Ну, дѣтки, маршъ до квартирамъ! скомандовалъ незнакомецъ. – Поздно.
– Добрый! милый! приступили мы къ нему, дружно, какъ будто сговорившись. – Когда мы тебя еще увидимъ?
– Если буду свободенъ, буду по послѣобѣдамъ приходить сюда. Если же не приду, значитъ – нельзя.
– Ну, а зовутъ тебя какъ?
– Зовутъ меня Хайкелъ. А знаете ли, почему меня такъ зовутъ?
– Почему?
– Потому что я играю на пайкль (бубны).
– Какъ на бубнахъ?
– А вотъ какъ! Онъ чрезвычайно удачно началъ подражать металлическимъ звукамъ, издаваемымъ мѣдными побрякушками бубенъ, пощелкивая языкомъ и ударяя въ ладоши.
– Нѣтъ, ты все шутишь.
– Не шучу же, ослята. На будущей недѣли будетъ еврейская свадьба у рѣзника Б. Приходите. Вы меня увидите тамъ. О, я великій человѣкъ… Я… батхенъ[62]62
Шутъ, паяцъ, клоунъ, имѣющійся при каждомъ еврейскомъ оркестрѣ. Обязанность его состоитъ въ увеселеніи почтеннѣйшей публики, на свадьбахъ, тримасами, остротами, прыжками, импровизаціями, а иногда и копеечными фокусъ-покусами. Въ числѣ этихъ шутовъ попадаются нерѣдко евреи, ученые въ еврейскомъ смыслѣ этого слова, пародирующіе талмудейскія изрѣченія для потѣхи публики.
[Закрыть] при здѣшнемъ еврейскомъ оркестрѣ.
Мы вытаращили глаза. Онъ, скорчивъ гримасу, быстро ушелъ въ противоположную отъ насъ сторону и скоро скрылся.
– Сруль! обратился я къ товарищу: – какъ ты думаешь, вретъ ли онъ или правду говоритъ?
– Право, не знаю. Я отъ этого человѣка съ ума схожу.
Возвратившись домой, я не могъ сдержаться, чтобы не подѣлиться моей тайной съ Сарой. Она очень много и очень подробно разспрашивала о батхенѣ.
– Что ты о немъ думаешь, Сара?
– Должно быть, пьяница, рѣшила Сара: – я бы тебѣ совѣтовала раззнакомиться съ нимъ, а то, если мама узнаетъ, она загрызетъ тебя.
– Не загрызетъ. Самъ, небойсь, умѣю уже огрызаться. Сара сомнительно покачала головою.
Дня три батхенъ Хайкелъ не являлся.
Мы съ Срулемъ выходили въ лѣсокъ исправно каждый день, выносили туда и наши книги, но ученая работа какъ-то не спорилась. Мы то и дѣло оглядывались по сторонамъ, не выскочитъ ли Хайкелъ изъ-за какого-нибудь куста. На четвертый день онъ пришелъ, издали крича:
– Уфъ! чортъ бы побралъ всѣхъ дураковъ, женящихся съ дуру. Сами въ петлю лѣзутъ.
– Гдѣ ты пропадалъ, Пайкеле? подразнилъ я его.
– Ай крыса, молодецъ, славно прозвалъ. Такъ впередъ меня и называйте.
– Гдѣ пропадалъ? Отвѣчай.
– Прежде вы отвѣчайте, крысы. Почему для похоронъ достаточны два дрючка, а для свадьбы необходимы четыре?[63]63
Носилки, въ которыхъ экспедируются еврейскіе мертвецы, устроены изъ двухъ дрючковъ, связанныхъ деревянными поперечниками. Вѣнчаніе происходитъ подъ бахдахиномъ, поддерживаемымъ четырьмя дрючками.
[Закрыть]
– Кто его знаетъ.
– А потому, что въ первомъ случаѣ хоронятъ одного, а въ послѣднемъ – хоронятъ двухъ.
– Развѣ на свадьбѣ хоронятъ?
– Похоронятъ и тебя, тогда узнаешь.
– Но, гдѣ ты былъ?
– Вы знаете, крысы, что гдѣ-то, тамъ, далеко, очень далеко, существуютъ людоѣды?
– Слышали. Говорятъ, что они жарятъ людей живыми, и потомъ съѣдаютъ.
– Да, жарятъ. Но чтобы жаркое не слишкомъ кричало, его щекотятъ подъ мышками и въ пяткахъ.
– И тѣ несчастные смѣются?
– Смѣются и жарятся въ то же время. Тоже самое дѣлаю и я съ женихомъ и невѣстой: ихъ обоихъ хоронятъ, а я ихъ смѣшу.
Онъ легъ и раскинулся на травѣ.
– Послушай, Пайкеле, неужели тебѣ не стыдно быть паяцомъ, когда ты могъ бы быть великимъ, знаменитымъ раввиномъ?
– А развѣ раввинъ не тотъ же паяцъ? Я гримасничаю и лгу на свадьбахъ, а онъ гримасничаетъ и вретъ въ синагогѣ. Разница только въ томъ: я доставляю людямъ удовольствіе, а онъ – страхъ; я забавляю и смѣшу, а онъ запугиваетъ и доводитъ до слезъ; я свой хлѣбъ зарабатываю честно, а онъ – подло.
– Но развѣ ты свое ремесло не считаешь унизительнымъ?
– Ни мало. Другіе считаютъ, а до другихъ мнѣ дѣла нѣтъ. Я самъ себѣ хозяинъ.
– Но какимъ же образомъ ты дошелъ до этого?
– Убирайтесь. Эта длинная исторія.
– Нѣтъ, разскажи, голубчикъ.
Онъ долго смотрѣлъ намъ въ глаза молча.,
– Ну? ну? понуждали мы его. – Кто были твои родители?
– У меня не было ихъ. Если я только родился отъ кого-нибудь, то не иначе какъ отъ обезьяны и верблюда. Я похожъ на обоихъ. Я терпѣливъ и горбатъ, какъ мой отецъ, и уродливъ, шкодливъ и золъ какъ моя черномазая мамаша.
Онъ раскрылъ свою широкую пасть и такъ звѣрски щелкнулъ зубами, что мы оба невольно откинулись назадъ.
– Ну, вотъ такъ? я явился неизвѣстно откуда, питался чужимъ хлѣбомъ, пока выросъ. А потомъ началъ кусаться собственными зубами и кусаю до сихъ поръ, кого ни попало.
– Но гдѣ же ты учился?
– Въ талмудъ-торе[64]64
Всякое еврейское общество, мало-мальски благоустроенное, имѣетъ извѣстный источникъ доходовъ длх содержанія сиротъ мужескаго пола и для обученія ихъ еврейской грамотѣ и талмуду.
[Закрыть], на общественный счетъ. Меня кормили общественною гнилью, одѣвали въ общественныя тряпки и пороли общественными розгами.
– Ты охотно учился?
– Я? охотно? за кого вы меня принимаете? Я терпѣть не могъ книгъ, но всякая дрянь сама мнѣ въ голову лѣзла, и приставала тамъ какъ смола, такъ что и выжить ее уже нельзя было.
– Ну, а потомъ?
– Потомъ, когда въ моей головѣ накопилось на столько дряни, чтобы прослыть еврейскимъ ученымъ, нашелся какой-то денежный болванъ и нанялъ меня въ мужья своей дочери – уроду. Надоѣла мнѣ тяжкая обязанность, я протеръ глазки приданому жены, и слишкомъ уже закусилъ удила, такъ что долженъ былъ удрать… Теперь я, вотъ тутъ.
– Ну, а дѣтей у тебя нѣтъ?
– Кажется, есть. Впрочемъ, чортъ ихъ знаетъ. Пусть себѣ другіе няньчатся, мнѣ-то какое дѣло!
– Откуда ты набрался научныхъ именъ? Въ талмудѣ же ихъ нѣтъ? полюбопытствовалъ Сруль.
– Я подружился съ однимъ нѣмецкимъ учителемъ, горчайшимъ пьяняцею, а еще болѣе горчайшимъ философомъ. Я его поилъ, а онъ мнѣ вѣчно болталъ. Вотъ я и нахватался вершковъ.
– А ты развѣ понимаешь нѣмецкій языкъ?
– Еще бц. Покажи мнѣ хоть одного еврея, незнающаго говорить понѣмецки или пѣть? Евреи, вообще, странный народъ.
– Чѣмъ?
– Они цѣлые дни моются и вѣчно запачканы; всю жизнь учатся и остаются круглыми невѣждами; вѣчно работаютъ, торгуютъ, шахруютъ – и умираютъ нищими; вѣчно лечатся – и постоянно больны.
– Отчего же это?
– Оттого, что во всей жизни еврея, во всѣхъ его нравственныхъ и физическихъ работахъ, нѣтъ ни системы, ни здраваго смысла. Куда вамъ понять меня, крысы!
– По какому случаю ты удралъ изъ родины?
– Еврейчики вздумали меня наказать.
– За что же?
– Мало-ли за что? за многое: за то, что я смѣялся надъ ними и надъ ихъ мудростью, за то что я ихъ допекалъ и за то, что я кутилъ въ трактирахъ съ моимъ нѣмцемъ, за то что я не питалъ любви къ моей законной уродинѣ. Вздумали-было впихнуть меня въ рекрутскую шинель, да горбы мои показали имъ кукишь.
– Такъ что же заставило тебя бѣжать?
– Сотворилъ крупную штуку. Пустилъ имъ мертвеца.
– Какъ, пустилъ мертвеца?
– А вотъ какъ. Въ городѣ жилъ еврей, ссорившійся постоянно съ кагаломъ. Этотъ еврей – возьми да и умри. Кагалъ, чтобы отомстить ему, заартачился хоронить его, пока дѣти не уплатятъ круглую цифру за его погребеніе. Цифры этой наслѣдники не въ силахъ были уплатить. Трупъ умершаго, обмытый, одѣтый въ загробный бѣлый мундиръ, лежитъ день, другой и ждетъ командировки. Но напрасно. Онъ уже протестуетъ особымъ запахомъ, но кагалъ и знать ничего не хочетъ. Я узналъ, объ этомъ, и забралъ себѣ въ голову подгадить кагалу. Я имѣлъ нѣсколько друзей, такихъ же негодяевъ, какъ и я. Мы и обдѣлали дѣльцо. Недалеко отъ еврейскаго, стараго кладбища, жилъ въ своей хаткѣ на курьихъ ножкахъ одинокій, бѣднѣйшій еврей-мясникъ, нализывавшійся иногда мертвецки. Это тогда случалось съ нимъ семь разъ въ недѣлю, а этотъ разъ продолжалось сутки. Угадайте теперь, когда былъ онъ трезвъ?
– Никогда, отвѣтилъ наивно Сруль.
– О, умница! Изъ тебя выйдетъ великій математикъ. Вотъ къ этому мяснику и отправился я съ однимъ изъ моихъ друзей, запасшись штофомъ крѣпчайшей водки и двумя простынями. Зашли мы къ нему въ качествѣ могильщиковъ, собирающихся приступить къ своей печальной работѣ. Чрезъ часъ, мясникъ лежалъ уже мертвецки пьянымъ. Мы раздѣли его, сшили ему саванъ по всей формѣ, и одѣли. Этимъ временемъ, нѣкоторые изъ нашихъ союзниковъ отправились къ кагальному старостѣ и убѣдили его позволить имъ перенесть мертвеца, за погребеніе котораго шелъ еще торгъ, и въ то же время пустили слухъ о смерти мясника. Какъ только получено было дозволеніе, мы принесли настоящаго мертвеца въ хату мясника и положили тутъ ногами къ двери, какъ водится, а пьянаго мясника отнесли на кладбище и положили въ хатѣ сторожа. Часа чрезъ два, когда было все обдѣлано, явились молодцы изъ хевра-кадиша (общество погребенія) и обрадовавшись, что мы совсѣмъ приготовили мнимаго мясника въ погребенію, взвалили трупъ его на телегу, наскоро вырыли яму и похоронили бѣдняка безъ особенныхъ торжественностей. Такимъ образомъ нелюбимецъ кагала былъ похороненъ кагаломъ же безъ собственнаго его вѣдома. Мясникъ, между тѣмъ, спалъ сномъ праведниковъ въ хатѣ сторожа, охраняемый однимъ изъ нашихъ[65]65
Евреи никогда не оставляютъ своихъ мертвецовъ однихъ, до самаго погребенія; ихъ стерегутъ днемъ и ночью, въ томъ убѣжденіи, что если они останутся безъ охраны, то въ нихъ легко можетъ забраться нечистая сила (клипа), отчего они могутъ ожить во вредъ себѣ и другимъ. Охраненіе мертвецовъ имѣетъ, конечно, похвальную цѣль предохранить отъ гибели мнимоумершихъ. Но цѣль эту облекли въ такую мистическую форму, что она теряетъ все свое значеніе. Однажды – разсказываютъ – одинъ изъ сторожившихъ мертвеца замѣтилъ, что мертвецъ начать шевелиться. Будучи убѣжденъ, что мертвецомъ шевелитъ нечистая сила, сторожъ схватилъ топоръ и раскроилъ мертвецу черепъ. Этотъ несчастный мертвецъ былъ – мнимоумершій.
[Закрыть]. Молодцы. заглянувъ туда, нашли все въ порядкѣ и ушли домой, мы тоже убрались во свояси. Далеко за полночь мясникъ просыпается и видитъ себя въ нарядѣ мертвецовъ. Долго думаетъ онъ о своемъ странномъ положеніи и рѣшаетъ наконецъ, что вѣроятно онъ уже давно умеръ, а теперь находится на походномъ положеніи (кафакалъ)[66]66
Евреи вѣрятъ, что души тяжкихъ грѣшниковъ не попадаютъ послѣ смерти непосредственно въ рай или адъ; души, переселяясь въ различныя тѣла людей и животныхъ, скитаются по міру цѣлыя столѣтія, пока какой нибудь цадикъ не спасетъ ихъ отъ тартара (кафакалъ).
[Закрыть]. Горько было бѣдняку сознаться въ собственной смерти, а еще хуже, что голова у него трещитъ, а опохмѣлиться нечѣмъ. Долго не рѣшался онъ попытаться встать, но наконецъ надоѣло лежать. Смотритъ, недалеко отъ кладбища – еврейскій кабакъ. Онъ отправляется туда, стягиваетъ штофъ водки, и удравъ обратно на кладбище, забирается въ глубокій ровъ, гдѣ и просыпаетъ до слѣдующей поздней ночи. Между евреями пошелъ гвалтъ. Утверждали, что въ мертвеца, оставленнаго на кладбищѣ, въ хатѣ сторожа, безъ надлежащаго надзора, вкралась нечистая сила, а поэтому онъ исчезъ. Затѣялись общественные посты и читанія псалмовъ въ синагогахъ. Это продолжалось бы богъ-знаетъ сколько, еслибы сторожъ кладбища, какъ-то нечаянно, не наткнулся на пьянаго мертвеца. Тогда только вся исторія выяснилась, главный зачинщикъ угаданъ и открытъ. Я не захотѣлъ ждать благодарности за свою дѣятельность и навострилъ лыжи. Долго разъѣзжалъ я на собственной парѣ, пока не добрался сюда и не зажилъ припѣваючи. Помните, дѣтушки, что только одни пьяные мертвецы разгуливаютъ по бѣлу-свѣту, трезвые же спятъ спокойно, не тревожась ничѣмъ и не трогая никого.
