Текст книги "Записки еврея"

Автор книги: Григорий Богров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 36 страниц)

– Какая ты хорошенькая, Сара! приласкался я къ ней, и ущипнулъ ея розовую щечку.

– Убирайся, ты! вознегодовала она на меня. – Ты испачкаешь меня и сомнешь платье, а потомъ мнѣ же достанется.

– А знаешь, Сара, для чего это тебя такъ нарядили?

– Для чего?

– За тебя сватаются…

– Не ври, пожалуйста.

– Ей-богу, сватаются.

– Кто? спросила Сара, заалѣвшись какъ маковъ цвѣтъ.

– Не скажу.

– Голубчикъ, Сруликъ, скажи. Сестра, въ свою очередь, начала ласкаться ко мнѣ.

– Убирайся, отстань, кафтанъ сомнешь, потомъ мнѣ же достанется изъ-за тебя, передразнилъ я ее пискливымъ, сердитымъ голосомъ.

– Смотри, пожалуйста, какія радости! прикрикнула на насъ мать, появившаяся внезапно на порогѣ.– Тебѣ, кобыла, больше дѣла нѣтъ, какъ только болтать. Ступай въ кухню. Борщъ весь выкипитъ. Да осторожнѣе; платье новое береги. А ты, батракъ, чего баклуши бьешь? дѣла себѣ не отыщешь?

– Да какое же дѣло?

– Мало книгъ вонъ тамъ на полкѣ? Всѣ небось наизусть знаешь?

Мать съ каждымъ днемъ дѣлалась сварливѣе, отецъ – угрюмѣе.

Наступилъ жданный канунъ субботы. Какъ только солнце собралось къ закату, я влѣзъ въ свои новые сапоги, и напялилъ на себя модный кафтанъ. Въ первый разъ въ жизни я съ такимъ нетерпѣніемъ порывался въ синагогу. Я вознамѣрился дойти до нее окольными путями, чтобы хоть издали мелькомъ посмотрѣть на флигелекъ милыхъ Руниныхъ.

– Куда это ты такъ торопишься? спросила меня мать, когда я собирался перешагнуть порогъ.

– Въ синагогу хочу.

– Ишь какъ приспичило! Обожди, вмѣстѣ пойдемъ.

Въ субботу, утромъ, я всталъ раньше обыкновеннаго и поторопился опять въ синагогу. Но меня преслѣдовала какая-то невидимая сила, насмѣхавшаяся надъ моимъ преступнымъ нетерпѣніемъ.

– Постой, воспрепятствовалъ отецъ – со мною вмѣстѣ пойдемъ.

Да проститъ мнѣ Богъ! я въ эту субботу очень невнимательно молился. Я больше занимался засучиваніемъ своихъ ненавистныхъ рукавовъ, чѣмъ перелистываніемъ толстѣйшаго молитвенника. Рукава эти издавали какой-то звукъ, не то шелестъ, не то скрыпъ, и всякій разъ скользили обратно, совершенно погребая мои пальцы въ своихъ нѣдрахъ.

Едва кончился субботній обѣдъ, едва только родители отправились на боковую, какъ я, крадучись, пробрался за дверь, и пустился со всѣхъ ногъ бѣжать.

– Сруликъ, постой, куда ты? позвала меня разряженная Сара. Но я притворился неслышавшимъ и быстрыми шагами пошелъ по улицѣ.

Черезъ четверть часа, съ трепетавшимъ сердцемъ и съ прерывающимся дыханіемъ, я приблизился къ жилищу Руниныхъ.

Трудно передать то, что я чувствовалъ въ эту минуту. Всѣ пережитыя мною, въ виднѣвшемся издали полуразрушенномъ, грязномъ флигелькѣ, ощущенія, всѣ картины прошлыхъ дѣтскихъ страданій и наслажденій, всѣ рожи уличныхъ, безжалостно преслѣдовавшихъ меня мальчишекъ, всѣ морды дворовыхъ собакъ, бросавшихся на меня, звуки скрипки и фортепіано, ругань яги-бабы, материнскія ласки незабвенной Маріи Антоновны, сладкія губки Оли, искалеченные пейсы, – всѣ эти образы и впечатлѣнія вдругъ вынырнули изъ моей памяти и закружились предо мною.

Я остановился. Сердце билось въ груди, внутреннія, безотчетныя слезы душили меня и захватывали дыханіе. Чего я волновался? Откуда эти болѣзненныя ощущенія? я тогда себѣ отчета не давалъ.

Видъ Рунинскаго жилья очень измѣнился. Домикъ снаружи не блестѣлъ уже бѣлой штукатуркой, въ окнахъ не видать было хорошенькихъ занавѣсокъ и горшковъ съ цвѣтами, словомъ, отъ него вѣяло какой-то мрачною пустынностью и запущенностью. Я долго смотрѣлъ въ окна недоумѣвающими глазами, теряясь въ предположеніяхъ.

Окно отворилось. Выглянула какая-то старая еврейка. Я подошелъ.

– Чего тебѣ? спросила меня еврейка довольно грубо.

– Тутъ еще Рунины живутъ? обратился я къ еврейкѣ, нерѣшительно, на еврейскомъ жаргонѣ.

– Тутъ. А тебѣ на что?

Обрадовавшись я, не отвѣчая еврейкѣ, вбѣжалъ во дворъ и въ одну секунду былъ уже въ сѣняхъ. Еврейка тоже уже была тутъ.

– На что она тебѣ?

– Нужно. Я давно уже знакомъ.

Еврейка смѣрила меня сердитымъ и презрительнымъ взглядомъ.

– Ого! какъ рано началъ ты уже знакомиться, голубчикъ.

Я вытаращилъ на нее глаза, не понимая, что хочетъ она этими словами сказать.

– Гдѣ они, скажите мнѣ пожалуйста? попросилъ я еврейку. Она, не отвѣчая мнѣ, отворила дверь въ кухню и позвала:

– Груня!

Вышла какая-то толстая женщина, не то баба, не то дѣвка, испачканная, босая, въ хохлацкой плахтѣ.

– А що? спросила эта женщина у еврейки.

– А вотъ, какой-то волоцюга тебя спрашиваетъ. Дѣло, ишь, имѣетъ, славное должно быть дѣло! Если ты такая… то топить больше не приходи[55]55
  Евреямъ запрещалось закономъ имѣть христіанскую прислугу, а какъ со субботамъ еврейская прислуга не дотрогивается до огня, то поневолѣ приходилось имѣть субботнихъ истопниковъ и истопницъ изъ христіанъ, въ качествѣ поденныхъ работниковъ.


[Закрыть]. Такихъ… мнѣ не нужно.

– Тобі що? накинулась на меня разъярившаяся хохлуша. – Яке діло маешь, бисового сына? Оце, якъ візьму я рогачь, та мазну я тебе по пыці, то будетъ ты памятоваты ажъ до новыхъ вінікивъ!

Съ этими словами она бросилась въ кухню, вѣроятно за кухоннымъ оружіемъ, а я, не дожидаясь угощенія, бросился бѣжать во всѣ лопатки.

Вышло недоумѣніе: я спрашивалъ Руниныхъ, а еврейкѣ показалось, что я подбиваюсь къ ея истопницѣ, Грунѣ.

Нѣсколько дней снѣдала меня грусть по Руиннымъ. Я цѣлые дни бродилъ по улицамъ, отыскивая кого-нибудь изъ школьныхъ товарищей, въ надеждѣ узнать что-нибудь, но изъ прежнихъ друзей и знакомыхъ я никого отыскать не могъ. Городъ П., какъ показалось мнѣ, совсѣмъ перемѣнился, какъ будто всѣ прежніе люди исчезли. Родители моего бѣднаго друга Ерухима тоже куда-то перекочевали, а мой первый учитель переѣхалъ куда-то къ своей дочери, послѣ того, какъ его дражайшая Леа отправилась въ Елисейскія поля, вслѣдствіе разлитія желчи.

Я предавался праздности. Товарища мнѣ не назначали. Я свободно бродилъ по улицамъ, никто у меня не требовалъ огчота въ моихъ поступкахъ. Отецъ былъ вѣчный труженикъ, а мать была озабочена приведеніемъ въ порядокъ своего хозяйства въ ожиданіи гостей, въ числѣ которыхъ долженъ былъ явиться и будущій женихъ Сары. Нѣсколько дней къ ряду, у насъ въ квартирѣ бѣлили, мыли, скребли и чистили. У насъ (о, роскошь!) появилась даже временная еврейская служанка.

Въ одинъ торжественный вечеръ явились, наконецъ, давно жданные гости. Всѣ они были откупные сослуживцы отца. Между этими евреями только два, три были совершенно похожи на евреевъ, какъ по костюмамъ, такъ и по манерамъ, остальные же принадлежали уже въ новому еврейскому типу, начавшему зарождаться сначала на откупной почвѣ. Нѣкоторые изъ нихъ были чисто выбриты, въ короткихъ сюртукахъ, въ черношелковыхъ манишкахъ, въ панталонахъ, спускавшихся до самой ступни. Въ первый разъ въ жизни я узрѣлъ еврейскихъ щеголей. Такъ вотъ они, эти безбородники и голозадники, къ которымъ такъ презрительно относилась мать въ своемъ ночномъ разговорѣ съ отцомъ! подумалъ я, удивленно разинувъ ротъ, при видѣ этихъ новыхъ для меня людей.

Между этими людьми бросился мнѣ въ глаза одинъ молодой блондинъ. Это былъ молодой человѣкъ, лѣтъ двадцати-двухъ, довольно красивый собою, съ чрезвычайно выхоленнымъ лицомъ, и съ голубыми, но водянистыми, телячьими глазами. Станъ его былъ очень строенъ, сюртукъ сидѣлъ на немъ какъ вылитый. Сапоги его скрипѣли самымъ пѣвучимъ образомъ, когда онъ ступалъ по землѣ; а ступалъ онъ очень увѣренно, гордо поднявъ голову, напомаженную и надушенную. На рукахъ его красовались кирпичнаго цвѣта перчатки. Когда онъ сбросилъ бархатную фуражку, на головѣ его оказалась такая же феска, съ огромною шелковою кистью.

«Это, должно быть, будущій женихъ Сары. Вотъ красавецъ, такъ красавецъ!» подумалъ я и невольно началъ охорашиваться. Но проклятые мои рукава, при первомъ движеніи, такъ заскрипѣли, что я счелъ за лучшее забиться въ уголъ и совсѣмъ притаиться.

Всѣ дѣти, и Сара въ томъ числѣ, забились въ кухню и не показывали носа. Отецъ и мать суетились вокругъ гостей и угощали чѣмъ Богъ послалъ. Особенно мать хлопотала и острила на каждомъ шагу, глубоко затаивъ свою ненависть къ этимъ голозадникамъ, какъ она ихъ называла.

«Ненужные люди, должно быть», подумалъ я, молчаливо наблюдая за матерью.

Черезъ нѣкоторое время, блондинъ какъ-то нечаянно приблизился ко мнѣ. Окинувъ меня удивленнымъ взоромъ, онъ обратился къ отцу.

– Это вашъ сынъ, раби Зельманъ? Какой же онъ у васъ уже взрослый! Чѣмъ онъ занимается?

– Пока онъ учился въ хедерахъ. Теперь я еще и самъ не знаю, куда его пристроить.

– А русскую грамоту онъ знаетъ? продолжалъ свысока франтъ.

– Нѣтъ, отвѣчалъ отецъ.

– Знаю, вмѣшался я, задѣтый отрицательнымъ отвѣтомъ отца.

– Значитъ, молодецъ! отнесся ко мнѣ блондинъ, покровительственно.

– А знаете, раби Зельманъ, сказалъ одинъ изъ голозадниковъ, подходя къ отцу: – вы бы его отдали къ намъ въ науку. Онъ съ виду расторопный мальчикъ. У него лицо не глупое. Черезъ годика три, четыре, онъ могъ бы кое-чему научиться, и быть полезенъ и себѣ и вамъ.

– Покорно благодарю. Я, признаться сказать, самъ думалъ уже объ этомъ, да какъ-то не посмѣлъ просить васъ, г. конторщикъ.

– Откупной торѣ онъ еще успѣетъ научиться, вмѣшалась недоброжелательно мать. – До бороды ему еще далеко, добавила она язвительно. – А пока пускай-ка посидитъ надъ торой настоящей.

Отецъ укорительно посмотрѣлъ на мать, неумѣвшую выдержать роли своей до конца.

– Ого, раби Зельманъ, у васъ очень набожная супруга. И моя жена такая ужь набожная, что заставляетъ меня молиться чуть ли не пятнадцать разъ въ день, а по субботамъ и праздникамъ и совсѣмъ житья отъ нея нѣтъ.

Всѣ засмѣялись и мать моя тоже. Непріятное впечатлѣніе было замято.

– А вотъ что, любезная Ревекка, продолжалъ неглупый конторщикъ – мы такъ устроимъ, что и волкъ будетъ сытъ и козы цѣлы. Вашъ сынъ можетъ ходить въ хедеръ и продолжать свое дѣло, а послѣ обѣда ходить въ контору и учиться откупной части.

– На это я, пожалуй, согласна, одобрила мать. – Теперь и я вамъ скажу спасибо, добавила она, обязательно усмѣхнувшись.

– Ну, и ладно, будемъ же друзьями, подшутилъ конторщикъ. – Вы, добрая Ревекка, пожалуста не коситесь на мою физіономію за то, что она такая безбородая: я въ мать уродился, оттого безбородый и вышелъ.

Опять всѣ захохотали.

– А что касается до нашихъ короткополыхъ сюртуковъ, продолжалъ конторщикъ: – то за это пеняйте на нашу проклятую профессію: часто сталкиваешься съ чиновниками. Изъ боковаго кармана короткаго чернаго сюртука они какъ-то вѣжливѣе принимаютъ взятку, а то, пожалуй, и примутъ, да паршивымъ жидомъ вдобавокъ обзовутъ.

Смѣхъ раздался вновь. Мать очень снисходительно начала относиться къ остряку.

– Ревекка! спросилъ отецъ – гдѣ же Сара?

– Ты знаешь, какая она у насъ застѣнчивая! Прячется отъ чужихъ людей, да и только.

– Скромность въ дѣвушкѣ – свойство хорошее, вмѣшался блондинъ: – но это уже выходитъ изъ моды; теперь въ ходу развязность, добавилъ онъ, гордо закинувъ голову назадъ.

– Какъ для кого… уязвила его мать.

Отецъ шепнулъ что-то матери на ухо. Мать вышла. Я догадался, что она пошла за Сарой. Я послѣдовалъ за нею.

Сколько мать ни урезонивала Сару явиться на сцену, та упорно не соглашалась. Мать пустила въ ходъ брань и угрозы. Это подѣйствовало. Сара, отстаивая каждый свой шагъ, приблизилась къ двери. Мать внезапно толкнула ее сзади и Сара вдругъ очутилась на сценѣ. Блондинъ подскочилъ со стуломъ въ рукѣ, любезно приглашая ее сѣсть. Сара, не поблагодаривъ вѣжливаго кавалера, какъ-то безсознательно и крайне неловко опустилась на стулъ. Мать недружелюбно посмотрѣла на моднаго любезника.

Сара была необыкновенно мила въ своемъ розовомъ ситцевомъ платьицѣ. Заалѣвшись до кончика хорошенькихъ ушей и опустивъ свои густыя, длинныя, черныя рѣсницы, она въ замѣшательствѣ мяла передникъ, не зная, куда дѣвать руки.

На блондина она, повидимому, сдѣлала очень пріятное впечатлѣніе, потому что тотъ схватилъ стулъ и ловко примостился къ ней.

– О, какая же у васъ дочь! Вполнѣ невѣста, сказали хоромъ гости, любуясь замѣшательствомъ дѣвушки. Она пуще прежняго покраснѣла, еще ниже опустила головку и съ большимъ азартомъ принялась тиранить свой невинный передникъ.

– Неужели вы никогда не гуляете? спросилъ ее блондинъ – какъ это я васъ до сихъ поръ ни разу еще не встрѣтилъ?

Сара молчала.

– Вы не гуляете? повторилъ кавалеръ.

– Нѣтъ, отрѣзала сестра полушопотомъ, не поднимая глазъ.

– Отчего же?

– Такъ.

– Вы читаете что-нибудь?

Сара молчала.

– Книги какія-нибудь читаете?

– Да.

– Какія?

– Сара! приказала мать: – пойди, милая, узнай, готова ли закуска. Сара, вырученная изъ бѣды, не пошла, а побѣжала съ кухню.

– Какая прелестная у васъ дочь! сказалъ блондинъ матеря.

– Какъ для кого… отвѣтила мать лаконически.

Видъ Сары, повидимому, привелъ блондина въ розовое настроеніе. Его сердце до того раскрылось, что взлюбило и меня, брата понравившейся ему дѣвушки.

– Какъ твое имя? спросилъ онъ меня, придвинувъ стулъ свой ко мнѣ, на русскомъ языкѣ, которымъ онъ очень гордился.

– Сруль, отвѣтилъ я.

– Неудобное имя; трудно перевести его на русскій языкъ.

– Зачѣмъ переводить? пусть оно будетъ какъ есть.

– Все какъ-то ловче передъ русскими. Сруль… Сруль… Израиль… никакъ не подберу! Шмерко, напримѣръ, Сергѣи. Іоська – Осипъ, Іона – Іоганъ – ну, а Сруль? Право, не соображу.

– А васъ какъ звать поеврейски? осмѣлился я спросить.

– Поеврейски – Палтнэлъ.

– А порусски какъ это выходитъ?

– Кондратъ.

– Какъ?

– Кондратъ.

– Почему же?

– Вотъ видишь, это имя мнѣ очень нравится: настоящее русское.

– Русскіе меня зовутъ Гришей, объявилъ я въ свою очередь.

– На какомъ же основаніи?

– На томъ основаніи, что если Палтнэлъ – Кондратъ, то Сруль можетъ быть нетолько Гришей, но и Ванькой.

Блондинъ засмѣялся.

– Ты, я вижу, очень неглупый малый. Чувствую, что мы скоро будемъ друзьями.

– Я очень радъ.

– Ты порядочно говоришь порусски. Только ты плохо произносишь. При двухъ буквахъ, ш и ц, необходимо щелкнуть, языкомъ. Я тебя этому научу.

– Благодарю васъ.

– Въ контору когда начнешь ходить учиться?

– Не знаю, право.

– Я скажу твоему отцу, чтобъ не откладывалъ.

– Если отецъ позволитъ, то я готовъ хоть завтра.

– Ну, а книги русскія читаешь?

– Читалъ бы, да не имѣю.

– Я тебѣ дамъ, но за то и ты сослужи мнѣ службу.

– Какую?

– Скажи сестрѣ, что я ее очень люблю.

– У насъ этого нельзя. Лучше какъ-нибудь иначе это устройте.

– Или уговори сестру пойдти съ тобою гулять. Поведи ее мимо конторы, да и дай мнѣ знать. Я выйду, какъ будто нечаянно, и пойду съ вами.

– Хорошо.

Я зналъ, что мать моя – врагъ всякихъ гуляній, а потому смѣло обѣщалъ то, чего мнѣ исполнить никогда не пришлось бы.

Поздно вечеромъ гости разошлись. Отецъ и мать очень ласково и любезно проводили гостей. Блондинъ отыскивалъ глазами Сару, но она упорно засѣла въ кухнѣ и не явилась даже попрощаться съ гостями. Она была дика, какъ всѣ еврейскія дѣвушки тогдашняго времени.

– Ну, женишка же ты выбралъ для дочери! подсмѣивалась, мать.

– Отчего же? спросилъ отецъ. – Чѣмъ нехорошъ? Кажется, красивъ, неглупъ и въ состояніи прокормить жену и дѣтей.

– Онъ скорѣе въ ахтеры и комендіанщики годится, чѣмъ, въ мужья моей дочери.

– Э! воскликнулъ съ досадой отецъ, и махнулъ рукою.

– Сара! спросилъ я сестру, когда родители удалились въ спальню. – Неправда ли, красивъ?

– Кто?

– Да тотъ.

– Кто тотъ?

– Да этотъ, что говорилъ съ тобою.

– Кто его знаетъ. ъ

– Какъ, кто его знаетъ?

– Я его совсѣмъ не видѣла.

– Ну, ужь врешь, не притворлися.

– Ей-богу, Сруликъ, не видѣла.

– Отчего же не посмотрѣла?

– Мнѣ такъ стыдно было, что даже въ глазахъ совсѣмъ темно стало.

– А выйдешь за него, а?

– Это какъ маменькѣ будетъ угодно. Я ничего не знаю.

На другой день, я посѣтилъ новаго моего знакомаго Палтнэля, онъ же и Кондратъ. Онъ жилъ въ уютной, боковой комнаткѣ конторскаго дома. Комнатка была, по тогдашнимъ моимъ понятіямъ, убрана съ большимъ шикомъ. На столикѣ красовалось очень много незнакомыхъ мнѣ бездѣлушекъ, флаконовъ, банокъ, щетокъ и коробочекъ, на этажеркѣ покоилось съ дюжину непереплетенныхъ книгъ. Хозяинъ меня очень ласково принялъ, хотя эта ласковость не была лишена примѣси нѣкоторой покровительственности. Онъ много болталъ и хвасталъ своими познаніями и положеніемъ, а я внимательно слушалъ и, большею частью, отмалчивался, завидуя въ душѣ его развязности и красотѣ. На прощаніи онъ обратился во мнѣ.

– Ну, а книги русскія дать тебѣ?

– Пожалуйста, дайте. Я ихъ очень люблю, но давно не имѣлъ.

– Вотъ тебѣ для начала одна, самая занимательная. Только обращайся съ нею осторожно; у меня дешевыхъ книгъ нѣтъ, все дорогія.

Я, не разсматривая книги, радостно опустилъ ее въ одинъ изъ бездонныхъ кармановъ моего кафтана.

– Кстати, ты куришь?

– Нѣтъ.

– Какъ можно не курить? Всѣ русскіе курятъ.

Онъ поднесъ мнѣ набитую дымящуюся трубку, а самъ закурилъ другую.

– Ну, вотъ такъ, одобрилъ онъ, когда я съ какимъ-то ожесточеніемъ засосалъ горькій дымъ, выѣдавшій мнѣ глаза: – теперь поболтаемъ. Что сестра?

– Ничего.

– Скажи правду: говорила ли она съ тобою обо мнѣ?

– Нѣтъ.

– Неужели нѣтъ?

– Право, нѣтъ.

Меня затошнило отъ дыму. Я сказалъ, что долженъ спѣшить домой и ушелъ, избавившись разомъ и отъ хвастуна, и отъ его трубки. На порогѣ нашего дома меня встрѣтила мать.

– Ты откуда такъ поздно? Гдѣ шляешься по цѣлымъ днямъ? пристала она ко мнѣ.

– Я ходилъ въ контору…

– Это что? перебила меня мать. – Отъ тебя несетъ дымомъ, какъ изъ трубы?

Я смутился. Я зналъ, что курить, въ глазахъ матери, было равносильно смертному грѣху. Я, совралъ.

– Мнѣ въ конторѣ тошно сдѣлалось и меня заставили потянуть немного дыму изъ трубки.

– Славное средство отъ тошноты, нечего сказать!

Я собирался уже пройти мимо, чтобы избавиться отъ дальнѣйшихъ допросовъ матери, осматривавшей меня подозрительными глазами съ головы до ногъ, какъ вдругъ, она безъ церемоніи запустила руку въ мой карманъ.

– Это что тамъ у тебя?

– Книга.

– Какая книга?

– Это русская, конторская.

Мать, между тѣмъ, вытащила и развернула книгу, держа ее вверхъ ногами. Я былъ совершенно спокоенъ. Мать не знала ни аза, слѣдовательно заглянетъ ли она въ книгу или нѣтъ, было для меня все равно.

– Ой, вей миръ! застонала мать, развернувъ книгу. На первой страницѣ бросилась ей въ глаза какая-то иллюстрація, изображавшая какого-то рыцаря и нѣсколькихъ барынь.

– Такъ съ такими-то мудрыми книгами ты возишься, негодяй! взъѣлась она на меня и собиралась взорвать злополучную книгу въ клочки.

– Мама, ради Бога, не рви книги. Она чужая. Это книга – откупщика. Мнѣ дали писать съ нея!

– Писать съ нея, съ этой гадости? Тотчасъ отнеси ее обратно, не то я разорву ее, а съ ней вмѣстѣ и тебя самаго! прикрикнула мать. Книга полетѣла прямо мнѣ въ лобъ.

Я вышелъ съ твердымъ намѣреніемъ не исполнить требованія матери, а припрятать книгу. Но гдѣ припрятать? Проходя сѣни, мнѣ бросилась въ глаза зіявшая на меня открытая дверь кладовки, въ которой хранился нашъ тощій запасъ дровъ. Я бросился туда съ книгой въ рукѣ, осторожно затворивъ за собою дверь. Надобно было посидѣть съ полчаса, чтобы явиться къ строгой матери съ рапортомъ, что книга возвращена ея владѣльцу. Я усѣлся на толстый обрубокъ и, отъ нечего дѣлать, обратилъ вниманіе на щель, куда пробивался дневный свѣтъ. Подставивъ обрубовъ къ досчатой стѣнѣ кладовой, я всталъ на него и рукою началъ ощупывать эту щель. Оказалась на этомъ мѣстѣ маленькая ставень, забитая на-глухо двумя гвоздиками. Я изо всей мочи рванулъ ставень, гвозди подались, ставень открылась и въ отверстіе хлынулъ свѣтъ.

Съ біеніемъ сердца я подкрался къ двери, осторожно притворилъ ее и дрожащей рукою вытащилъ книжицу. Я раскрылъ ее. На первой страницѣ узрѣлъ я ту злополучную картинку, которая возмутила невинность моей матери. Картинка, на самомъ дѣлѣ, была соблазнительнаго свойства: нѣсколько женщинъ, моюдыхъ и красивыхъ, почти нагихъ, принимали молодаго, прелестнаго юношу въ шлемѣ и латахъ.

«Англійскій милордъ» прочелъ я.

Объ Англіи и англичанахъ я какъ-то слышалъ, но что такое – милордъ, я никакъ не могъ сообразить. Я рѣшился, тутъ же, приступить въ чтенію.

Съ первой страницы, заблудившійся рыцарь, гнавшійся за миловидною газелью, меня чрезвычайно заинтересовалъ. Я слѣдилъ за нимъ съ большимъ участіемъ. Но когда онъ очутился въ замкѣ феи, когда его эти голыя женщины, представленныя на картинкѣ, начали угощать, нѣжить и баловать, я отъ участія перешелъ въ зависти; пылкое мое воображеніе разыгралось до непозволительности. Я былъ теоретически опытенъ, благодаря безцеремонности талмудейскаго ученія, называющаго всякую вещь натуральнымъ ея именемъ. Я очень долго читалъ съ полнымъ забвеніемъ цѣлаго міра, пока не услышалъ сердитый голосъ матери:

– Яжъ ему задамъ. По цѣлымъ днямъ онъ гицлемъ шатается по улицамъ, не знаетъ даже часа обѣда. Вотъ тебѣ знакомство съ голозадниками: утромъ онъ въ карманѣ притащилъ какую-то гадость (мать громко плюнула), а теперь чоргь его знаетъ гдѣ пропадаетъ. Изволь ждать его.

Материнскій діалогъ отрезвилъ меня разомъ. Я припряталъ книжку, притворилъ ставень, и явился на божій міръ съ видомъ человѣка, только что совершившаго тяжкое преступленіе.

Мать бросилась на меня, но отецъ суровѣе обыкновеннаго прикрикнулъ на нее:

– Оставь. Подавай обѣдать. Успѣешь. Мнѣ скоро нужно въ подвалъ. Транспортъ пришелъ.

Впродолженіе всего обѣда мать пилила меня, честя различными эпитетами и предсказывая мнѣ самыя пагубныя послѣдствія… Я машинально ѣлъ, пропуская мимо ушей всѣ ея материнскія нѣжности и наставленія. Мысли мои витали въ фантастическомъ мірѣ англійскаго милорда, гдѣ рождаются на свѣтъ божій такія прелестныя, ласковыя, добрыя созданія женскаго рода, и такіе счастливые рыцари. Я рѣшилъ, во что бы то ни стало, окончить сегодня же чтеніе.

Послѣ обѣда, я возвратился въ кладовую, увѣрившись предварительно, что мать успокоилась на своихъ трехъ пуховикахъ. Я съ жадностью продолжалъ чтеніе и не всталъ съ обрубка до тѣхъ поръ, пока не дочиталъ до конца. Сквозь открытую ставень я замѣтилъ, что солнце собирается уже заходить. Часъ молитвы давно уже наступилъ. Раздраженный голосъ матери тоже не мало пугалъ меня. Чуть онъ приближался къ кладовой, сердце мое замирало отъ страха, и я торопливо пряталъ книгу въ кучу щепокъ и сора…

Въ этотъ вечеръ я былъ до того экзальтировавъ соблазнительной книгой и необыкновенными приключеніями счастливаго милорда, до того былъ переполненъ новыми для меня ощущеніями, что вечеромъ, когда все улеглось, примостился къ Сарѣ и съ воодушевленіемъ передалъ ей содержаніе прочитаннаго мною. Сара съ напряженнымъ вниманіемъ дослушала до конца, ахая при каждомъ, неожиданномъ оборотѣ событій,

– Вотъ сказка, такъ сказка! похвалила она мой разсказъ.

– Какая сказка! Это настоящая правда.

– А развѣ сказка – не правда?

– Конечно, нѣтъ. Сказка – выдумка.

– Сруликъ, помнишь вѣдьму Аксиньку?

– Аксиньки не было. Это ложь.

– А феи бываютъ, Сруликъ? наивно спросила меня Сара.

– Видишь, Сара, это тамъ… гдѣ-то въ Англіи… Можетъ, и бываютъ. Не вездѣ же одинаково.

На утро я отнесъ книжицу моему новому пріятелю и искренно поблагодарилъ его за доставленное мнѣ удовольствіе.

– Хочешь другую? спросилъ онъ меня, и подойдя къ этажеркѣ, отыскалъ какую-то книгу и торжественно поднесъ ее мнѣ.

Я развернулъ книгу. Картинки не было.

– Двѣнадцать спящихъ дѣвъ! изумленно прочелъ я на заглавной страницѣ, и собрался, не теряя времени, бѣжать въ свой кабинетъ.

Въ короткое время я перечиталъ всю замѣчательную библіотеку моего пріятеля Палтналя Берковича, или лучше сказать Кондрата Борисовича, какъ онъ себя величалъ. Я понималъ общій смыслъ разсказа всякой книги, хотя многія слова, выраженія и обороты рѣчи оставались для меня terra incognita. Часто я прибѣгалъ съ разспросами къ моему пріятелю, владѣтелю библіотеки, но онъ рѣдко былъ въ состояніи мнѣ помочь: его познанія въ русской словесности были немногимъ обширнѣе моихъ.

– Я могъ бы тебѣ объяснить, но ты все равно не поймешь меня, оправдывался онъ, когда уже окончательно убѣждался въ своей безпомощности.

Я очень хорошо видѣлъ, что онъ виляетъ, но обладалъ на столько житейскимъ тактомъ, чтобы смолчать во время и не разоблачать его безграмотности. Я какъ-то особенно удачно умѣлъ всегда нащупать слабыя стороны тѣхъ людей, съ которыми въ жизни приходилось мнѣ сталкиваться, и старался не дотрогиваться до этихъ сторонъ безъ крайней необходимости.

Кондратъ Борисовичъ пытался удостоить насъ нѣсколькими визитами, но мать, такъ убійственно-холодно, даже грубо принимала его всякій разъ, а Сара такъ тщательно отъ него пряталась – хоть онъ ей и приглянулся – что онъ счелъ за лучшее прекратить свои посѣщенія. Онъ было-попытался пересылать чрезъ меня какія-то записочки Сарѣ, но когда я ему объявилъ рѣшительно, что это ни къ чему не поведетъ, потому что Сара безграмотна, то онъ прекратилъ и эти попытки.

– Знаешь, объявилъ онъ мнѣ однажды – я никогда не прощу себѣ, что познакомился съ твоей матерью и сестрою. Мать твоя очень злая женщина и грубая, а Сара…

– Сару не брани – мы съ нимъ были уже на ты. – Она добрая, но боится матери.

Я пристрастился къ чтенію русскихъ книгъ до того, что идеаломъ счастія воображалъ себѣ громадный шкафъ съ книгами такого свойства, какъ книги моего пріятеля, и чистую комнатку, гдѣ бы я могъ читать днемъ и ночью. Мой своеобразный кабинетъ-кладовушка, вѣчно переполненный вонючими міазмами, въ послѣднее время, когда наступили теплые дни лѣта, сдѣлался до того невыносимъ, что приходилось невыразимо страдать. Тѣмъ не менѣе, я продолжалъ чтеніе сжимая пальцами носъ, и вдыхая живительный воздухъ еврейскаго чернаго двора, однимъ ртомъ. Мало по малу я даже привыкъ къ этому воздуху.

Но и для продолженія долбленія талмуда отыскался прилежный товарищъ, почти однихъ лѣтъ со мною. По странному случаю, товарища тоже звали Срулемъ. Это была личность блѣдная, болѣзненная, мягкая, робкая и добрая. Онъ былъ дока въ талмудейской мудрости, благодаря необыкновенной памяти к необыкновенному прилежанію. Я съ перваго дня убѣдился, что я – просто школьникъ противъ него. Тѣмъ не менѣе, товарищъ мой, забитый и задавленный бѣдностью и воспитаніемъ, съ перваго же дня подчинился мнѣ, и исполнялъ мою волю. И я злоупотреблялъ его слабостью. Тиранизируемый въ домашнемъ быту, я всю злость вымещалъ на этомъ добромъ созданіи, я помыкалъ имъ самымъ варварскимъ образомъ, хотя любилъ его не менѣе, чѣмъ онъ меня.

По утрамъ я уходилъ изъ дома будто въ откупную контору для изученія кабачной мудрости, но чаще забирался въ свой кабинетъ и читалъ вплоть до обѣда. Только тогда, когда запасъ книгъ Кондрата Борисовича кончился, я прилежнѣе началъ заниматься въ конторѣ. Въ короткое время, благодаря вниманію конторщика и его помощниковъ, уважавшихъ моего отца, я научился разграфливать самымъ изящнымъ образомъ откупныя табели о продажѣ питей. Это считалось большимъ искусствомъ въ откупномъ мірѣ. Я научился выкладывать на счетахъ и красиво переписывать канцелярскія бумаги. Многочисленные, почти безграмотные повѣренные, служившіе на побѣгушкахъ по кабакамъ, начали обращаться ко мнѣ съ просьбами изготовлять имъ рапорты, рапортички и вѣдомости. У меня завелась своя деньга, хотя и мѣдная. Она была очень кстати, потому что я уже привыкъ курить.

Послѣ-обѣденное время посвящалось эубренію еврейскихъ предметовъ. Я съ своимъ товарищемъ занимался иногда въ лачугѣ его вдовствовавшей матери, или же у насъ, но когда настали лѣтніе, жаркіе дни, я рѣшилъ придерживаться методы Сократа и заниматься учеными предметами на чистомъ воздухѣ. Гуляя однажды съ моимъ пріятелемъ Кондратомъ за городомъ (по городу онъ не рѣшался ходить со мною, стыдясь за мой слишкомъ ужь національный костюмъ), мы открыли въ сторонѣ отъ большой дороги, въ лощинѣ, небольшой, но густой, одичалый лѣсокъ. Лежа на сочной высокой травѣ подъ листвой раскидистаго дерева и передавая моему другу впечатлѣнія кабинетнаго моего чтенія, мнѣ невольно взбрело на мысль сравненіе между коимъ вонючимъ кабинетомъ и этимъ прелестнымъ прохладнымъ лѣсномъ, гдѣ дышалось такъ легко и свободно.

– Вотъ мѣсто для чтенія, произнесъ я въ раздумья.

– Зачѣмъ же дѣло стало? Можешь каждый день выходить сюда и тутъ читать.

– Я боюсь одинъ.

– Чего?

– Могутъ набрести на меня мужики или русскіе мальчишки и побить.

– Это правда. Твой кафтанъ такой мерзкій, жидовскій. Вотъ я такъ этого не боюсь. Меня никто не признаетъ за еврея.

Онъ былъ правъ. Я вздохнулъ и замолчалъ. Идея обратить прелестный лѣсокъ въ мѣсто занятій не давала мнѣ покоя. При первой встрѣчѣ съ товарищемъ Срулемъ, я сообщилъ ему объ этомъ.

– Да, это было бы очень удобно. Наши домашнія мухи не даютъ просто покоя, и такъ больно кусаютъ, что то и дѣло отбивайся отъ нихъ. Какое тутъ ученіе!

– Значитъ, ты согласенъ?

Долго отнѣкивался Сруль, но наконецъ, какъ всегда, подчинился моей волѣ. На слѣдующій день, мы съ еврейскими книгами подъ мышкой пришли въ лѣсокъ, расположились на травѣ и съ большимъ удовольствіемъ занимались. Въ головѣ было какъ-то свѣтлѣе, на душѣ – веселѣе. Мы чувствовали, что съ каждымъ движеніемъ нашихъ легкихъ мы вдыхаемъ и новую силу. У насъ проявилось даже непреодолимое влеченіе побѣгать по лѣсу и пошалить, чего съ нами прежде не случалось.

Однажды, окончивъ занятія наши, я уже собралъ книги и всталъ, чтобы возвратиться въ городъ. Сруль лежалъ еще на травѣ, глубоко о чемъ-то раздумывая.

– Ты уснулъ, что ли? тронулъ я его ногою. – Пойдемъ.

– Садись-ка, Сруликъ.

– Чего тебѣ?

– Садись. Я хочу поговорить съ тобою.

Меня крайне удивила его необыкновенная таинственность. Я сѣлъ.

– Ну?

– Слушай, Сруликъ. Ты читалъ когда нибудь Кицеръ-шело?

– Нѣтъ, не читалъ.

– Тамъ я вычиталъ такія вещи, такія вещи…

– Какія же удивительныя вещи ты тамъ вычиталъ?

– Видишь, книга эта учитъ средству сдѣлаться невидимкой.

– Какъ невидимкой?

– А такъ. Ты все и всѣхъ видѣть будешь, а тебя никто не увидитъ, какъ будто тебя и на свѣтѣ нѣтъ.

– Хорошая штука.

– Ты понимаешь, что съ такимъ средствомъ сдѣлать можно?

– Еще бы! Можно натворить чудеса еще почище англійскаго милорда!

Я засмѣялся. Онъ обидѣлся.

– А ты что сдѣлалъ бы, будучи невидимкой? продолжалъ я испытывать его.

– Я ночью явился бы къ полицмейстеру и сказалъ бы ему на ухо: «Если съ завтрашняго дня ты строго-на строго не прикажешь твоимъ квартальнымъ и десятскимъ не обижать евреевъ и не грабить ихъ, то я тебя задушу».

– А еслибы онъ тебя зашиворотъ, да розгами?

– Да вѣдь я же невидимка!

– Ахъ да! Я и забылъ объ этомъ.

– Какъ бы я былъ счастливъ тогда! Сруль даже прослезился при этой мысли.

– Въ чемъ же дѣло стало? Попытайся.

– Легко сказать: попытайся, а какъ?

– Въ той книгѣ описывается же средство сдѣлаться невидимкою, – ну, и слѣдуй ему.

– Ахъ, это вѣдь трудно!

– Что-жь надобно для этого сдѣлать?

– Надобно строго поститься цѣлыя сутки. Это вопервыхъ. Потомъ, надобно съ Кавона (сосредоточено) молиться, потомъ съ большимъ вниманіемъ нѣсколько разъ повторить одинъ извѣстный псаломъ, да надобно еще предъ молитвой очистить себя купаньемъ въ живомъ источникѣ.