Текст книги "Записки еврея"
Автор книги: Григорий Богров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 36 страниц)
Однажды я былъ призванъ въ Тугалову.
– Мнѣ нужны, для моихъ соображеній, всѣ вѣдомости прошлаго года. Слышишь, щеголь, всѣ до единой!
– Слушаю. Онѣ готовы.
– Черновыя?
– Да.
– Самъ ты ѣшь черновыя, мнѣ бѣловыя подай. Я не стану слѣпить себѣ глаза твоими черновыми.
– Въ такомъ случаѣ, я перепишу.
– Переписать и представить мнѣ послѣ-завтра вечеромъ, непремѣнно. Ступай!
Переписать двѣнадцать толстыхъ вѣдомостей въ два дня – вещь невозможная. Я обратился за совѣтомъ къ Ранову.
– Это онъ мститъ тебѣ за твои насмѣшки. И по дѣломъ: будь осмотрительнѣе впредь.
– Но подобную работу… въ два дня…
– Во что бы то ни стало, а переписать нужно. А вотъ, я тебѣ посодѣйствую.
Рановъ созвалъ нашъ интимный кружокъ и раздѣлилъ между членами всѣ черновыя вѣдомости. Всякій, кто только владѣлъ изряднымъ почеркомъ, охотно взялъ на себя трудъ переписки. Мы работали двое сутокъ почти день и ночь, не разгибая спины. Работа была окончена къ сроку.
Довольный, съ цѣлою дюжиной толстѣйшихъ вѣдомостей подъ мышкой я, въ урочный вечерній часъ, явился къ деспоту. По моему мнѣнію, я совершилъ геркулесовскую работу, а потому и имѣлъ такой же гордый видъ, какъ и Геркулесъ, послѣ своихъ пробныхъ работъ.
– Ну, что, переписалъ? грозно спросилъ меня Тугаловъ.
– Вонъ онѣ! я подалъ ему тетради. Онъ скверно улыбнулся, а тетрадей не принялъ.
– То-то. Смѣлъ бы ты, щеголь, ослушаться! Подай-ка мнѣ очки!
Я отыскалъ его громадныя очки въ мѣдной оправѣ, и подалъ ему.
– Нагнись-ка, щеголь, подъ кушетку и достань мою вишневку.
Я досталъ и поставилъ на столъ. Онъ систематически, медленно, съ разстановками вытеръ очки, и осѣдлалъ ими носъ, такъ же медленно налилъ вишневки въ рюмку, поднесъ рюмку къ свѣчѣ и сквозь очки долго любовался бурымъ цвѣтомъ напитка, затѣмъ залпомъ опрокинулъ рюмку въ свою пасть.
– Чего же ты еще ждешь? спросилъ онъ меня, посмакивая и щелкая языкомъ.
– Вѣдомости…
– Унеси ты эту дрянь съ собою. На что онѣ мнѣ? Я ихъ наизусть знаю.
– Зачѣмъ же…
– Ты спрашиваешь, зачѣмъ же я велѣлъ ихъ такъ поспѣшно переписать? Я хотѣлъ посмотрѣть, такъ ли ты, щеголь, прытокъ руками, какъ языкомъ. Ступай, я доволенъ тобою.
Съ бѣшенствомъ въ сердцѣ, я почти выбѣжалъ изъ кабинета. Въ передней я встрѣтился лицомъ къ лицу съ рыжимъ подлецомъ. Онъ нагло посмотрѣть мнѣ въ глаза и залился ядовитымъ смѣхомъ, похожимъ на старческій кашель.
– Доносчикъ! угостилъ я его и выбѣжалъ на улицу.
Ночь была мрачная. Густой туманъ окуталъ и проникъ меня насквозь. Липкая, глубокая грязь всасывала мои ноги почти до колѣнъ. Проклиная и Тугалова, и рыжаго, и свою горькую судьбу, я ощупью пробирался. Путь предстоялъ далекій; надо было въ бродъ, по грязи, пройти весь городъ въ длину до противоположнаго конца. Тугаловъ видимо мстилъ мнѣ, истощая мои молодыя силы въ безплодной работѣ. Я подвергся той участи, какой, говорятъ, подвергаются на каторжныхъ работахъ самые тяжкіе преступники, заставляемые скапывать гору и переносить ее на другое мѣсто, безъ всякой полезной цѣли.
Я прошелъ уже три четверти длиннаго пути, какъ заслышалъ за собою чваканіе скачущей въ галопъ по грязи лошади. Кто-то звалъ меня.
– Конторщикъ! конторщикъ!
Я остановился. Подскочилъ ко мнѣ кучеръ Тугалова, верхомъ, обдавъ меня грязью съ головы до ногъ.
– Хозяинъ зоветъ. Возвратитесь, какъ можно скорѣе.
Я произнесъ какое-то проклятіе, но ослушаться не посмѣлъ. Я едва переводилъ духъ отъ усталости. Чтобы избавиться отъ лишней ноши, я швырнулъ всѣ бѣловыя тетради въ самую глубокую лужу.
Когда я опять явился въ кабинетъ Тугалова, рыжій сидѣлъ уже рядомъ съ своимъ патрономъ. Тугаловъ, облокотившись одной рукою, другою выводилъ какіе-то узоры по столу, размазывая пальцемъ розлитую вишневку. Штофъ былъ опорожненъ.
– Ага, ты тутъ уже, щеголь?
– Что прикажете? спросилъ я хриплымъ голосомъ.
– А вотъ что, мой голубь! Ты вѣдь у меня ученый? Неправда ли?
Я молчалъ.
– Представь ты себѣ, цѣлый часъ я спорю съ этимъ рыжимъ псомъ. Разрѣши ты, кто изъ насъ правъ.
Я продолжалъ молчать. Владѣй я силою Геркулеса, я схватилъ бы за ноги рыжаго пса и его подлою головою размозжилъ бы черепъ пьянаго тирана.
– Эта собака утверждаетъ, продолжалъ Тугаловъ, не обращая на меня вниманія: – эта собака утверждаетъ, что всякій еврей, какъ бы онъ ни былъ честенъ и набоженъ, какъ бы ни былъ безгрѣшенъ, а годикъ, все-таки, еще ему придется прохлаждаться въ аду для окончательнаго очищенія. Я нахожу это несправедливымъ и спорю противъ этого. Какъ твое мнѣніе на этотъ счетъ? Ты вѣдь у меня – ученый?
– Не знаю, отвѣтилъ я рѣзко. – Изъ талмуда я помню только одно, что доносчикамъ придется очень жутко на томъ свѣтѣ. Талмудъ разрѣшаетъ убивать всякаго доносчика, какъ бѣшеную собаку, даже въ великій судный день.
– Видишь, рыжій песъ? Сколько разъ я предостерегалъ тебя, дурака, не доносить на своихъ сослуживцевъ? Вонъ съ моихъ глазъ, каналья, не то…
Тугаловъ схватилъ пустой штофъ и собрался-было пустить его прямо въ доносчика, но тотъ успѣлъ уже улизнуть.
– Это я за тебя отомстилъ, щеголь. Ступай домой. А языкъ держи впредь на привязи.
Было уже за полночь, когда я приплелся домой, испачканный, разбитый тѣломъ и убитый духомъ.
– Безстыдникъ, распутникъ! привѣтствовала меня жена. – Шляешься со своими друзьями по цѣлымъ ночамъ, а я одна, вѣчно одна. Того и. гляди, что меня когда-нибудь зарѣжутъ тутъ, въ глуши.
– Ручаюсь за твою долговѣчность, отвѣтилъ я язвительно.
– Онъ весело проводитъ себѣ вечера, а я…
– Дай Богъ тебѣ провести такой же пріятный вечеръ, какъ я провелъ этотъ – пожелалъ я женѣ искренно, отъ всего сердца, и завалился спать.
Да не заподозрятъ меня читатели въ преувеличеніи: я разсказываю совершенную истину, безъ всякихъ прикрасъ. Злая судьба наталкивала меня очень часто на странныхъ, оригинальныхъ, необыкновенныхъ субъектовъ, оказавшихся теперь очень пригодными для моихъ записокъ; такъ, въ слову, служа у своеобразнаго Тугалова, я имѣлъ случай столкнуться съ одною весьма оригинальною административною личностью.
Столкновеніе это произошло во время отсутствія управляющаго Ранова. Въ казенной палатѣ было взведено на откупъ какое-то крупное обвиненіе, пахнувшее большою отвѣтственностью. Хотя всѣ дѣятели палаты и состояли, по обыкновенію тогдашняго времени, на жалованьи у откупа, но жалованье это, при оказіяхъ, выходящихъ изъ ряда обыкновенныхъ, оказывалось иногда недостаточнымъ. При такихъ оказіяхъ выдавались экстраординарныя взятки, въ видѣ единовременныхъ наградъ. Съ одной изъ самыхъ крупныхъ взятокъ Тугаловъ, къ несчастью, командировалъ къ главной власти казенной палаты меня. Тугаловъ не снабдилъ меня надлежащей инструкціей, поручилъ только передать пакетъ предсѣдателю лично, прося его о прекращеніи извѣстнаго дѣла. Я нетолько не былъ знакомъ съ этой сильной личностью, но до того ни разу ея даже не видалъ.
Я явился къ предсѣдателю на-домъ, утромъ, и просилъ доложить о себѣ, какъ о посланномъ Тугалова. Меня ввели въ длинный, очень узкій кабинетъ и велѣли ждать. Всѣ стѣны этой комнаты были обставлены шкафами и шкафиками. Во всемъ кабинетѣ стояло только одно кресло у стола, покрытаго зеленой скатертью. По всѣмъ, угламъ кабинета висѣли цѣлыя группы образовъ изящной работы въ дорогихъ оправахъ; на особомъ, великолѣпной отдѣлки, кругломъ столикѣ стояло на малахитовомъ пьедесталѣ распятіе изъ слоновой кости, и лежало Евангеліе въ позолоченномъ переплетѣ. Я стоялъ у дверей и съ робостью ждалъ появленія его превосходительства.
Черезъ нѣкоторое время вышелъ ко мнѣ предсѣдатель, одѣтый во всей формѣ, съ множествомъ орденовъ на груди. Это былъ высокій, но нѣсколько согбенный, сухоточный старикъ съ однимъ клокомъ сѣдыхъ волосъ на затылкѣ, съ сѣрыми впалыми глазами, и съ беззубымъ, ввалившимся ртомъ. Онъ медленно подошелъ во мнѣ, конвульсивно двигая челюстями, какъ будто что-то пережевывая. Я поклонился.
– Тебѣ… что? прошамкалъ онъ старчески.
– Я посланъ къ вашему превосходительству г. Тугаловымъ.
– Ты кто?
– Его бухгалтеръ.
– Ну?
– Онъ прислалъ…
– По дѣлу… какому?
– Въ казенной палатѣ…
– Гм… Ну что же?
– Проситъ…
– О чемъ?
– О прекращеніи…
– Прекращу, любезный, прекращу… не дѣло; нѣтъ… не дѣло, а его мошенничества. Такъ ты ему и скажи: «Прекратятъ, моль, его превосходительство, не дѣла ваши, а ваши мошенничества». Такъ ты и передай, любезнѣйшій.
– Слушаю-съ.
– Ступай.
– Ваше превосходительство!
– Что еще?
– Г. Тугаловъ прислалъ….
– Что?
– Пакетъ-съ…
– Съ чѣмъ?
– Съ… съ… съ деньг…
– Съ деньгами? Взятку?? Мнѣ?? какъ ты смѣешь, негодяй? Эй!
Предсѣдатель схватилъ колокольчикъ и зазвонилъ какъ на пожаръ. Я стоялъ ни живъ ни мертвъ отъ страха. Я не зналъ еще тогда, что иные взяточники такъ-же церемонны, какъ и иныя проститутки.
Вошелъ, не торопясь, съ ноги на ногу переваливаясь, старый, плѣшивый, небритый лакей, съ какимъ-то птичьимъ лицомъ.
– Вонъ его!.. веди… Представь! приказалъ предсѣдатель съ пѣной у рта, указывая на меня дрожащимъ, крючкообразнымъ пальцемъ.
Лакей, какъ-то особенно улыбаясь, не торопясь, приблизился ко мнѣ, дернулъ за рукавъ и шепнулъ:
– Положь!
Я не понялъ и стоялъ оторопѣлый.
– Скатерть вонъ! шепнулъ онъ сердито и прибавилъ вслухъ:
– Чего стоишь еще? Приказано идти, оглохъ что ли?
Я сначала вытащилъ изъ кармана пакетъ, но, не совсѣмъ понявъ лакея, зашагалъ къ двери. Лакей грубо вырвалъ пакетъ изъ моихъ рукъ и, осмотрѣвъ его со всѣхъ сторонъ, сунулъ подъ зеленую скатерть.
Предсѣдатель какъ-то безучастно, молча, слѣдилъ за этой сценой. Когда пакетъ покоился уже подъ сукномъ, онъ приблизился къ столику, на которомъ стояло распятіе, упалъ на колѣни и громко и набожно произнесъ.
– О, Господи, накажи и покарай ты Іуду искусителя, яко совратителя моего, и помилуй мя, смиреннаго раба твоего!
Я вышелъ, тащимый за рукавъ лакеемъ. Въ передней лакей ласково усадилъ меня.
– Ну, присядь, милый, оправься маненько, а то испужался больно. А пужаться-то, понастояшему, и нечего; они у насъ лаять-то точно залаютъ, а кусаться, ни ни; смирные!
– Коли пакетомъ не брезгаютъ, то за что же они на меня кричать изволили? осмѣлился я спросить камердинера.
– Дурятъ маненько. Сказано – барство. Да и то сказать, глуповатъ и ты. Чего подъ носъ прямо и суешь? Разѣ бары берутъ? Имъ положь… Вотъ што! Ну, а нашъ братъ… напрямикъ этакъ. На руку, молъ, прямо…
Лакей протянулъ ко мнѣ руку. Я понялъ намекъ, и положилъ собственный мой полтинникъ.
– Благодарствую. А ты доложи своему хозяину, что дѣло сдѣлано будетъ. Мой старина на эвтотъ счетъ завсегда въ акуратѣ.
За обиду, нанесенную моими насмѣшками самолюбію Тугалова, я дешево отдѣлался, но я задѣлъ еще и его интересы. Это повело къ болѣе серьёзнымъ послѣдствіямъ.
Тугаловъ содержалъ откупъ не одинъ, а въ компаніи съ однимъ евреемъ. Компаньонъ Тугалова былъ человѣкъ хорошій, честный. Соединивъ свои интересы съ интересами Тугалова, безсовѣстнаго плута, компаньонъ его оградилъ себя тѣмъ, что имѣлъ отдѣльный штатъ служащихъ, особое отдѣленіе конторы, особый подвалъ и проч. Словомъ, онъ старался не вдаваться въ лапы Тугалову, зная по опыту, что наживетъ процессъ и останется въ накладѣ. Вражда и недовѣріе, питаемое однакожъ откупщиками-компаньонами другъ къ другу, не распространялись на ихъ служащихъ, жившихъ между собою въ большой дружбѣ. Служащіе враждебныхъ сторонъ очень часто дѣлали одолженія и займы другъ другу конфиденціальнымъ образомъ, и честно, добросовѣстно разсчитывались между собою, не доводя до свѣдѣнія принципаловъ.
Однажды кассиру Тугалова не хватило крупной суммы въ срочному взносу въ казну. Кредитомъ отъ частныхъ лицъ плутоватый Тугаловъ не пользовался. Чтобы остаться исправнымъ предъ казною, кассиръ Тугалова одолжился у кассира компаньона его, до сбора выручки, значительною суммою. Тугаловъ пронюхалъ объ оплошности кассира его компаньона и строго на строго приказалъ своему кассиру денегъ этихъ не платить до окончанія имъ, Тугаловымъ, какихъ-то личныхъ счетовъ съ компаньономъ. Оба кассира были въ отчаяніи: одному, довѣрившему деньги своего вѣрителя безъ разрѣшенія, угрожали удаленіе отъ должности, тюрьма и уголовная отвѣтственность какъ за захватъ, а другой сознавалъ себя единственною причиною несчастія своего друга. Случай этотъ возмутилъ всѣхъ насъ до глубины сердца. Подъ предательствомъ Ранова собрался весь нашъ кружокъ, чтобы держать совѣтъ, какъ спасти и выпутать обоихъ кассировъ. Сколько ни судили, а трудную дилемму эту разрѣшить никакъ не могли. Если кассиръ-должникъ не уплатитъ занятыхъ денегъ, то погибнетъ кассиръ-кредиторъ, въ противномъ же случаѣ Тугаловъ загубитъ своего кассира; одинъ изъ кассировъ очевидно долженъ былъ пострадать, но кто именно долженъ пасть жертвой?
– Господа! сказалъ послѣ долгаго размышленія Рановъ: – я кажется, нашелъ средство спасти обоихъ кассировъ. Всѣ съ любопытствомъ попросили его объяснить свою мысль.
– А вотъ что: пусть нашъ конторщикъ выдастъ кассиру-кредитору заднимъ числомъ формальную квитанцію въ полученіи заимообразно денегъ, съ обязанностью уплатить къ извѣстному сроку. Тугаловъ противъ такой квитанціи, подкрѣпляемой нашей кассовой книгою, спорить не посмѣетъ и, волей-неволей прикажетъ заплатить.
Совѣтъ этотъ былъ одобренъ всѣми, исключая меня.
– Что-жь это такое, господа? Вы приносите меня въ жертву? Вѣдь я за это отвѣчать буду.
– Послушай, другъ, успокоилъ меня Рановъ – ты отвѣчать не будешь, потому что квитанцію эту ты, яко-бы, выдалъ въ то, время, когда еще не послѣдовало приказанія Тугалова объ удержаніи этихъ денегъ. Понимаешь?
– Квитанцію эту можетъ выдать и самъ кассиръ; зачѣмъ же именно я?
– Кассиръ имѣлъ глупость уже объявить, что онъ никакихъ документовъ не выдавалъ.
Я не могъ рѣшиться на подобный рискованный шагъ, при всемъ моемъ состраданіи къ участи несчастныхъ кассировъ.
– Послушай, обратились ко мнѣ товарищи. – Ты рискуешь подвергнуться только брани, а кассиры рискуютъ уголовною отвѣтственностью, и по меньшей мѣрѣ лишеніемъ хлѣба.
– А я развѣ не могу лишиться хлѣба?
– Нѣтъ. Но еслибы даже и такъ, то у тебя всего одинъ только грудной ребенокъ; у тебя отецъ арендаторъ, у котораго ты можешь въ крайнемъ случаѣ хоть временно пріютиться, а у этихъ несчастныхъ цѣла куча дѣтей. По удаленіи ихъ отъ должности, они на другой же день не будутъ имѣть на что пообѣдать.
Я все еще колебался. Мой собственный хлѣбъ висѣлъ на волоскѣ.
– Я считалъ тебя благороднѣе и добрѣе, сказалъ Рановъ, съ упрекомъ посмотрѣвъ на меня.
Я выдалъ требуемую квитанцію. Деньги были уплачены; кассиры были спасены. Но о той брани, которой я подвергся за поступокъ, отлично понятый хитрымъ откупщикомъ, мнѣ гадко и страшно припоминать теперь….
Съ этого дня мой собственный хлѣбъ сдѣлался ненадежнымъ. Тугаловъ очевидно держалъ меня только до тѣхъ поръ, пока явится другой, свѣдущій по откупной счетной части, способный замѣнитъ меня. Мнѣ сдѣлались отвратительны и Тугаловъ, и его нищенскій хлѣбъ, и вся откупная казенщина. Куда нибудь, лишь бы подальше отъ этого вертепа мошенничества и деспотизма! мысленно рѣшилъ я въ это время.
Я твердо вознамѣрился не дожидаться той унизительной минуты, когда подлый Тугаловъ меня позорно выгонитъ; я рѣшился уволиться своей волей и какъ можно скорѣе. Но что было дѣлать? что предпринять? чѣмъ жить? – всѣ эти и подобные вопросы неотступно тяготили меня – и я, сколько ни думалъ, не умѣлъ найти имъ хотя сколько-нибудь удовлетворительнаго рѣшенія.
IV. Единственный
Послѣ позорной сцены, сдѣланной мнѣ Тугаловымъ за выданную квитанцію, я нѣсколько времени дней дулся на всѣхъ членовъ нашего кружка, впутавшихъ меня въ эту скверную исторію. Но потомъ я опять вошелъ въ прежнюю колею дружбы и согласія, совершенно примирившись какъ со своими друзьями, такъ и съ неутѣшительною будущностью, меня ожидавшею. Этому скорому примиренію содѣйствовало, вопервыхъ, то, что я на каждомъ шагу, во очію, видѣлъ безпредѣльную благодарность кассировъ, окружавшихъ меня необыкновеннымъ вниманіемъ и любовью, и высокое уваженіе всѣхъ моихъ сотоварищей, оцѣнившихъ мою жертву, а вовторыхъ и то, что мое горе сдѣлалось общимъ горемъ. Эгоистическая натура человѣка такъ уже устроена, что при видѣ общаго страданія собственныя горести дѣлаются болѣе сносными; страдалъ же не я одинъ, но и нѣкоторые изъ моихъ сослуживцевъ. Исторія описаннаго мною займа, плутовскія намѣренія Тугалова, выдача мною квитанціи заднимъ числомъ въ пику плуту не остались въ тайнѣ, а разгласились и надѣлали шуму. Огласка эта повредила нетолько мнѣ, но и обоимъ кассирамъ, и даже управляющему Ранову. Компаніонъ Тугалова, узнавъ что его кассиръ осмѣливается, вопреки приказаніямъ своего вѣрителя, выдавать капиталы на рискъ, потерялъ къ нему всякое довѣріе, и гласно объявилъ, что не можетъ быть впередъ спокойнымъ, пока касса не перейдетъ въ болѣе благонадежныя руки; Тугаловъ, признавъ своего кассира дуракомъ, неумѣющимъ служить его интересамъ, тоже собирался вытурить его со службы; Рановъ, по доносу рыжаго, былъ обвиняемъ въ потворствѣ моему безчестному, якобы, поступку и былъ объявленъ Тугаловымъ неблагонамѣреннымъ и негоднымъ къ управленію. Всѣ попавшіе въ немилость къ своимъ хозяевамъ видѣли предъ собою одинаковую грустную перспективу. Нашъ кружокъ собирался, какъ и прежде, по вечерамъ въ кабинетъ Ранова, но не для философствованія и взаимнаго обученія, а для горькаго размышленія и изысканія общимъ совѣтомъ средствъ къ жизни, послѣ потери нашихъ мѣстъ, дѣлавшейся съ каждымъ днемъ болѣе и болѣе вѣроятною. Предлагаемы были разные пути къ достиженію насущнаго хлѣба; но, по зрѣломъ обсужденіи, всѣ они оказывались безплодными или неосуществимыми, или же недосягаемыми. Сверхъ того, наша братская дружба была такъ велика и искренна, что мы рѣшились не разставаться, а найти такого рода занятія или такой промыслъ, которые не заставляли-бы насъ разсѣяться въ разныя стороны, а позволили-бы жить въ одномъ и томъ же городѣ. Но сколько мы ни придумывали, такихъ занятій не представлялось.
Тѣмъ не менѣе, въ концѣ концовъ, мы напали на очень оригинальную мысль, дотолѣ неприходившую никому изъ насъ въ голову, а именно: образовавъ маленькую колонію, исходатайствовать у правительства кусокъ земли, поселиться тамъ и посвятить себѣ земледѣльческому труду. Мы знали, что смотритель нѣмецкихъ колоній Редлихеръ, подъ вѣденіемъ котораго состоятъ и немногія еврейскія земледѣльческія колоніи, человѣкъ хорошій, добрый и честный; что онъ, на первыхъ порахъ, наряжаетъ для каждой еврейской колоніи учителей-нѣмцевъ; нѣкоторые изъ насъ даже знали Редлихера лично. Съ величайшимъ энтузіазмомъ взялись мы за эту мысль, и торжественно поклялись посвятить нашу жизнь хлѣбопашеству и сельскому хозяйству, не отставать другъ отъ друга и жить братьями. Не знаю, какъ было на душѣ у другихъ, но на моей душѣ было свѣтло и празднично. Мое пылкое, услужливое воображеніе рисовало уже прелестныя картины будущей сельской жизни. Все читанное мною по идиллической части, всѣ собственныя деревенскія впечатлѣнія сгруппировались разомъ и манили меня къ себѣ. Всѣ чувства были возбуждены: я слышалъ, казалось, далекій глухой лай деревенской собаки, я видѣлъ колеблющееся мерцаніе далекаго огонька, маяка нашихъ необозримыхъ степей; я внималъ пѣснямъ деревенскихъ красавицъ, я вдыхалъ ароматъ полевыхъ цвѣтовъ и свѣжей травы. Я блаженствовалъ.
Я имѣлъ благоразуміе скрыть свое восторженное состояніе отъ моей ворчливой половины, зная по опыту, что она незамедлитъ обдать меня холодной водою. Эти вспрыскиванія не успокоивали, а раздражали меня еще больше, а потому я пріучился къ скрытности и замкнутости. Въ нравственномъ отношеніи, мы сдѣлались совершенно чужими другъ другу людьми. Когда послѣ этого рѣшенія, мы опять собрались вмѣстѣ, я имѣлъ радость убѣдиться, что ни одинъ изъ нашихъ будущихъ колонистовъ не поколебался въ своемъ намѣреніи; напротивъ, всѣ еще больше утвердились въ немъ.
Разсуждали и спорили цѣлую ночь, и на этотъ разъ планъ дѣйствій былъ установленъ окончательно. Мы должны были обратиться цѣлой массой съ прошеніемъ къ подлежащей мѣстной власти объ отводѣ удобнаго мѣста для колонизаціи на общихъ основаніяхъ, льготахъ и выгодахъ, на которыхъ въ то время колонизировались евреи. Чрезъ нѣкоторое время, должна была прибыть въ городъ очень вліятельная административная личность, командированная спеціально по предмету поселенія евреевъ, отвода имъ земель, постройки избъ и проч. Къ этой личности мы рѣшили отправить депутацію объ испрошеніи нѣкоторыхъ экстраординарныхъ милостей. По отводѣ намъ земли и по постройкѣ избъ, что, по нашему соображенію, не должно было замедлиться, мы обязаны были продать все наше наличное хозяйство и даже гардеробъ, а деньги употребить на сельскохозяйственное обзаведеніе. Между же тѣмъ, одинъ изъ нашихъ долженъ быть немедленно командированъ къ смотрителю нѣмецкихъ и еврейскихъ колоній Редлихеру съ письмами, для испрошенія у него совѣта и содѣйствія въ нашемъ предпріятіи. При чемъ обозрѣть, кстати, и большую еврейскую колонію, подъ вѣдѣніемъ Редлихера состоящую, и узнать можно-ли приступить къ хозяйству при томъ казеиномъ вспомоществованіи, которое было оказано поселенцамъ-евреямъ, и каковъ результатъ ихъ труда. Для этой командировки Рановъ выбралъ меня. Въ заключеніе было условлено, до осуществленія нашего плана, хранить его въ строгой тайнѣ, не сообщая о немъ ни знакомымъ, ни роднымъ, ни даже женамъ.
Чрезъ нѣкоторое время я былъ командированъ Тугаловымъ для подробной ревизіи той части уѣзда, гдѣ резидировалъ Редлихеръ. Снабженный рекомендательными письмами, я явился къ смотрителю нѣмецкихъ колоній и имѣлъ удовольствіе быть принятымъ имъ чрезвычайно ласково и любезно. Любезность эта простиралась до того, что, помимо моего вѣдома, онъ распорядился перенести мой тощій чемоданъ изъ нѣмецкой Wirthshaus, помѣстилъ меня у себя въ свѣтлой комфортабельной комнаткѣ и представилъ своему семейству въ весьма лестныхъ выраженіяхъ.
– Рекомендую тебѣ, Mütterchen, представилъ онъ меня своей супругѣ, жирнѣйшей нѣмкѣ: – рекомендую одного изъ новыхъ евреевъ, признающихъ пользу земледѣльческаго труда. Авось, перестану имѣть только единственнаго…
Я почтительно поклонился, нѣмка сдѣлала пансіонскій книксенъ и протянула мнѣ руку. Въ первый разъ встрѣтилъ я власть съ такимъ простымъ, человѣческимъ обращеніемъ. Со сколькими чиновниками мнѣ ни приходилось сталкиваться, всѣ они, болѣе или менѣе, относились ко мнѣ гордо, небрежно или покровительственно, хотя и состояли на жалованьѣ у откупа.
Прочитавъ мои рекомендательныя письма, Редлихеръ ничего не сказалъ, а только улыбнулся. Вплоть до самаго ужина онъ былъ занятъ.
Чтобы убить время, я гулялъ по нѣмецкой колоніи и любовался чистотою, порядкомъ, тишиною и спокойствіемъ, царствовавшими на улицахъ и въ дворахъ, тогда какъ сотни нѣмецкихъ рукъ работали всюду, методически, не торопясь. Лица всѣхъ встрѣченныхъ мною людей дышали здоровьемъ и невозмутимостью. Я воображалъ себѣ нашу будущую маленькую колонію, и напередъ уже гордился и восхищался ею.
Когда меня пригласили къ ужину, я, признаюсь, нѣсколько поколебался. Еще ни разу я не пробовалъ пищи, приготовленной не еврейскою, каширною кухнею. Я очень трезво смотрѣлъ на этотъ предметъ, сознавалъ всю нелѣпость подраздѣленій пищи, былъ убѣжденъ, что всякая свѣжая и питательная пища одинаково угодна Боту, но привычка сильнѣе всякихъ убѣжденій. Мнѣ казалось, что говядина, невымоченная и невысоленная по еврейскому закону[71]71
Употребленіе въ пищу крови запрещено Моисеемъ; поэтому, евреи обязаны вымачивать и тщательно высаливать говядину къ сыромъ видѣ. А евреевъ не переставали обвивать въ употребленіи въ пищу крови, да еще человѣческой!
[Закрыть], что цыпленокъ, зажаренный не на жирѣ, а на сливочномъ маслѣ[72]72
Моисей, желая искоренитъ всѣ языческіе обычаи, привившіеся къ евреямъ во времена египетскаго рабства, запретилъ, между прочимъ, «варить козленка въ молокѣ его матери». Подобное блюдо приносили язычники въ жертву своимъ идоламъ. Талмудисты, не зная настоящаго смысла Моисеева запрета, или не желая его знать, вывели уродливое заключеніе, что Моисей запрещаетъ вообще смѣшеніе молочнаго и мясного. На этомъ основаніи, талмудисты и раввинисты, съ присущимъ имъ незнаніемъ мѣры, запретили смѣшеніе это до того строго, что если молочное нечаянно попадетъ въ мясное, то вся смѣшанная масса пищи признается трафною и подлежитъ истребленію; также признается трафною вся кухонная и столовая посуда, прикоснувшаяся къ смѣшанной массѣ. Еврей, поѣвши мясной пищи, лишается права употребленія молочнаго впродолженіе шести часовъ, предполагаемыхъ достаточнымъ періодомъ времени для сваренія пищи въ желудкѣ. На этотъ случай написанъ цѣлый пространный уставъ съ комментаріями, подъ именемъ «Гилхесъ босеръ-и-холовъ».
[Закрыть], должны непремѣнно произвесть тошноту и рвоту. Тѣмъ не менѣе, я сѣлъ за столъ съ твердою рѣшимостью преодолѣть мое отвращеніе. Я сообразилъ, что необходимо же къ этому привыкнуть, тѣмъ болѣе, что въ будущей нашей колоній мы общимъ голосомъ рѣшили, между многими нововведеніями, замѣнить еврейскую кухню европейскою, какъ болѣе дешевою и, слѣдовательно, болѣе доступною! (Рѣзника[73]73
Въ смыслѣ гигіеническомъ, Монсей запретилъ употребленіе въ пищу «трафь», то-есть падаль, или животное, растерзанное хищнымъ звѣремъ. Талмудъ, на этомъ основанія, невѣдомо почему, запретилъ въ пищу мясо животнаго, убитаго не посредствомъ перерѣзанія горла. Рѣзникъ долженъ быть непремѣнно спеціалистъ, сдавшій извѣстный экзаменъ. Свойства употребляемаго имъ ножа и обряды, сопровождающіе операцію «перерѣзанія горла», установлены сотнями параграфовъ. Странное противорѣчіе! Великій обрядъ «обрѣзанія» избавленъ отъ подобной щепетильности; тутъ всякій желающій, безъ подготовки, имѣетъ право сдѣлаться операторомъ, на пагубу несчастныхъ дѣтей, нерѣдко погибающихъ отъ невѣжественной руки импровизированнаго хирурга. Такая непослѣдовательность со стороны талмудистовъ, толкователей Моисеева закона, является во многихъ отношеніяхъ. Лихвенные проценты, напримѣръ, строго запрещены Моисеемъ. Но талмудъ не только не усилилъ этого закона но своему обыкновенію, но, напротивъ, далъ средство обойти этотъ неудобный запретъ посредствомъ письменнаго условія (Гетеръ – иске).
[Закрыть], раввина и кантора мы имѣть въ колоніи не намѣревались). Ужинъ кончился для меня благополучнѣе, чѣмъ я ожидалъ; я ѣлъ съ большимъ аппетитомъ и нашелъ трафную нишу вкуснѣе и на видъ привлекательнѣе каширной.
Впродолженіе всего ужина, Редлихеръ и вся семья ѣли молча, серьёзно, запивая каждое блюдо пивомъ и накладывая на мою тарелку гигантскія порціи. По окончаніи ужина, когда нѣмка, поцаловашись съ мужемъ, и дѣти, облобызавъ мозолистую руку отца, убрались спать, Редлихеръ пригласилъ меня въ свой кабинетъ.
– Ну, теперь, я свободенъ. Садитесь, потолкуемъ. Но, прежде всего, закуримъ сигару. Торопиться не слѣдуетъ: langsam und gelassen – всегдашній мой девизъ.
Пока я раскуривалъ копеечную сигару, нѣмецъ глубокомысленно прочелъ еще разъ мои рекомендательныя письма.
– И такъ, junger Mann, васъ нѣсколько человѣкъ желаетъ сдѣлаться колонистами, хлѣбопашцами?
– Да. Насъ наберется человѣкъ пятнадцать.
– Это очень хорошо, очень хорошо. Но чѣмъ могу я быть полезенъ? Я не совсѣмъ понимаю, чего отъ меня просятъ.
– Мы, прежде всего, желали бы состоять подъ вашимъ начальствомъ и попеченіемъ.
– Zu dienen!
– Мы слышали, какъ вы заботитесь о несчастныхъ еврейскихъ колонистахъ, какъ вы имъ помогаете, какъ вы ихъ учите…
Нѣмецъ недовольно покачалъ головою.
– Nein! воскликнулъ онъ, махнувъ рѣшительно рукою – Diese armen sind verloren, изъ нихъ ничего не выйдетъ путнаго. Я усталъ уже съ ними возиться!
– Развѣ они лѣнивы? полюбопытствовалъ я.
– Нѣтъ; напротивъ, они слишкомъ дѣятельны и суетливы, слишкомъ неусидчивы и нетерпѣливы; поэтому, изъ нихъ хорошихъ земледѣльцевъ никогда не создать. Они этого дѣла не любятъ.
– Зачѣмъ же они принялись за него?
– Зачѣмъ? А затѣмъ, чтобы избавиться отъ рекрутской повинности, отъ подушной платы, чтобы выйдти изъ какого-то четвертаго разряда. Они желали бы только именоваться земледѣльцами; на самомъ же дѣлѣ только шляться и шахровать имъ хочется.
Редлихеръ расходился и цѣлый часъ не переставалъ разсказывать о томъ, какъ онъ сначала принялъ близко къ сердцу дѣло еврейской колонизаціи; какъ онъ въ буквальномъ смыслѣ слова обиралъ своихъ нѣмцевъ для пополненія нуждъ еврейскихъ колонистовъ; какъ онъ снабжалъ ихъ безвозмездными учителями изъ зажиточныхъ нѣмцевъ; какъ онъ имъ выстроилъ и бани и синагоги; какъ онъ ихъ кормилъ нѣмецкими общественными запасами и проч. и проч.
– И ваши усилія увѣнчались успѣхомъ?
– Behütte der Himmel! Все напрасно; иные разбѣжались и гдѣ-то бродяжничаютъ, а другіе – хотя и сидятъ на мѣстѣ, но никуда не годятся. Я собралъ у моихъ болѣе богатыхъ нѣмцевъ штукъ двадцать швейцарскихъ коровъ съ тѣмъ, чтобы раздѣлить ихъ между еврейскими колонистами, наиболѣе многодѣтными. Но между этими коровами были, конечно, и лучшія и худшія. Какъ тутъ сдѣлать совершенно справедливый раздѣлъ? Вотъ я и назначилъ жребій. На рогахъ всякой коровы наклеилъ нумеръ, затѣмъ положилъ въ мою фуражку свернутые въ трубочки билетики съ такими же нумерами по числу коровъ. Всякій вынулъ изъ фуражки билетикъ, и попавшійся нумеръ указалъ ему вмѣстѣ съ тѣмъ и нумеръ коровы. Билетики были разобраны и евреи отправились за своими коровами, ожидавшими своихъ новыхъ хозяевъ въ особомъ загонѣ. Дѣло было послѣобѣденное, и я прилегъ отдохнуть. Но едва успѣлъ я вздремнуть, какъ вдругъ страшный гамъ, крикъ и споръ разбудили меня. А бросился на дворъ. Необыкновенный гвалтъ раздавался въ загонѣ. Я побѣжалъ туда. Вообразите же, что я увидѣлъ! Евреи обратили загонъ въ скотный рынокъ: одни покупаютъ коровъ, другіе – продаютъ, громко расхваливая свой товаръ; одни мѣняютъ своихъ коровъ на худшія, получая рублевыя додачи; въ одномъ углу загона два еврея вцѣпились другъ другу въ бороды, дерутся, а жены, крича караулъ, разнимаютъ ихъ… Я человѣкъ вообще сдержанный, но тутъ не вытерпѣлъ, схватилъ палку и начать лупить кого ни попало, всѣхъ безъ разбора. Затѣмъ, я повторилъ жребій, самъ роздалъ коровъ по нумерамъ и предостерегъ, что если у кого-нибудь окажется не та корова, которая ему досталась по жребію, то я, какую найду, отниму. Недавно узнаю однакожь, что одинъ изъ колонистовъ продалъ свою корову русскому мужику. Я бѣгу къ нему: «Веди меня въ хлѣвъ, покажи твою корову», говорю я ему. Еврей прехладнокровпо приводитъ меня въ хлѣвъ. «Вотъ она!» – «Да вѣдь это коза!» – «Нехай коза», отвѣчаетъ равнодушно еврей. – «Гдѣ же твоя корова?» – «Все равно, ваше благородіе, что коза, что корова; коза только меньше лопаетъ и смирнѣе доится. Мои дѣтки любятъ больше козье молоко, чѣмъ коровье!». Я плюнулъ и ушелъ. Что съ нимъ подѣлаешь?
– Удивляюсь евреямъ, замѣтилъ я нѣсколько сконфуженно.
– Нечего удивляться. Иначе и быть не можетъ. Есть тутъ много причинъ, но я ихъ какъ-то объяснить не могу. Я васъ познакомлю съ моимъ любимцемъ единственнымъ. Онъ вамъ это растолкуетъ.
– Кто же этотъ «единственный»?
– Увидите сами. – Но возвратимся къ дѣлу. Такъ вы хотите поселиться въ моемъ раіонѣ?
– Да. Мы просимъ васъ покорно указать намъ мѣстечко, гдѣ-нибудь у рѣки.
– Такихъ мѣстъ много у меня.
– Потомъ посовѣтуйте, къ кому обратиться и какъ повести дѣло?
– Все это нетрудно. Я вамъ все въ подробности растолкую. Все, что отъ меня зависитъ, сдѣлаю. Но… изъ вашего предпріятія… все-таки, ничего не выйдетъ.
– Почему же? изумился я.
– Да, ничего. Впрочемъ, отложимъ это до завтра.
Этотъ честный чиновникъ очаровалъ меня своей простотою и добротою. Тѣмъ болѣе грустно было мнѣ услышать отъ него такое роковое предсказаніе нашему предпріятію. Я, впрочемъ, не придавалъ большаго значенія этому предсказанію, относя его къ недовѣрію, питаемому всѣми къ способности евреевъ трудиться физически. Какъ мнѣ хотѣлось доказать этому нѣмцу на дѣлѣ, что расовыхъ или національныхъ недостатковъ нѣтъ; что всѣ люди одинаково созданы, только не одинаково воспитаны исторіей, ласкавшею однихъ, какъ родная мать, и отталкивавшею другихъ – какъ жестокая мачиха.
Я поднялся съ зарею; но Редлихеръ предупредилъ меня: онъ уже цѣлый часъ работалъ въ своемъ садикѣ.
– Ага! So! so! хлѣбопашецъ долженъ дорожить разсвѣтомъ, воскликнулъ хозяинъ, завидѣвъ меня издали. – Я скоро кончу. Напьемся кофе и поѣдемъ посмотрѣть, что дѣлается въ полѣ.
Солнце во всей своей величественной красѣ озаряло уже утреннее, безоблачное небо, бросая цѣлые снопы жгучихъ лучей во всѣ стороны, когда Редлихеръ и я, въ нѣмецкомъ покойномъ фургонѣ, рысцой, пробирались между нивами, волновавшимися густою массою колосьевъ. Жатва была въ самомъ разгарѣ. Сотни нѣмцевъ съ покрытыми головами и съ засученными рукавами, множество нѣмокъ всякаго возраста въ широкополыхъ соломенныхъ шляпкахъ трудились какъ муравьи, не разгибая спины. Редлихеръ дружески привѣтствовалъ каждаго труженика, называя его безъ церемоніи Johan, или Jakob. Ему отвѣчали такимъ же привѣтствіемъ, не отрываясь ни на минуту отъ работы. Мы проѣзжали безостановочно. Широкое, добродушное лицо нѣмца-начальника сіяло удовольствіемъ.
