Текст книги "Записки еврея"
Автор книги: Григорий Богров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 36 страниц)
V. Изъ огня въ полымя
Евреи роптали и плакали навзрыдъ оттого, что законодательная власть вздумала преобразовать ихъ наружную оболочку; оттого, что сила закона коснулась ихъ пейсиковъ и ермолокъ; оттого, что ихъ женамъ запрещалось стричь или брить головы; оттого, что чужая воля наложила руку на ихъ традиціи…
Въ предшествовавшее царствованіе выпалъ на долю евреевъ такой періодъ времени, когда законъ счелъ полезнымъ вмѣшаться въ частную жизнь евреевъ, подвергнуть строгому контролю ихъ дѣятельность и выработать начала преобразованія.
Вся еврейская нація, живущая въ Россіи, по образу и роду занятій каждаго, была подраздѣлена на четыре разряда. Люди первыхъ трехъ разрядовъ: купеческое сословіе, ремесленный и приказчичій цехи, признавались полезными гражданами, всѣ остальные, невходившіе въ составъ первыхъ трехъ разрядовъ, считались трутнями, тунеядцами и паразитами; они составляли четвертый, вредный разрядъ. Этотъ послѣдній разрядъ долженъ былъ подвергнуться усиленной рекрутской повинности, во избѣжаніе которой необходимо было избрать полезный родъ дѣятельности или же приспособить себя къ правильному труду, т.-е. къ земледѣлію. Правительство охотно колонизировало желающихъ, предоставляя имъ льготы, отводя безплатно земли, снабжая средствами для перекочеванія въ мѣста назначенія и предметами первоначальнаго сельско-хозайственнаго обзаведенія.
Сортировка эта сначала испугала евреевъ не на шутку: въ четвертый разрядъ долженъ былъ попасть весь пролетаріатъ, то-есть большая часть евреевъ тогдашняго времени. Но, благодаря порядкамъ того же времени, мѣра эта не достигла желаемой цѣли. Значительное число зажиточныхъ евреевъ, принадлежавшихъ по своей неопредѣленной дѣятельности къ четвертому разряду, перешагнуло въ дешевый третій рангъ купечества; многіе купили себѣ изъ ремесленныхъ управъ свидѣтельства о ремесленной ихъ дѣятельности, а многіе, фиктивно, приписались приказчиками и повѣренными къ своимъ единовѣрцамъ купеческаго сословія. Свидѣтельства изъ ремесленныхъ управъ выдавались желающимъ за извѣстную плату, преимущественно на такія ремесла, незнаніе которыхъ меньше угрожало обнаруженіемъ подлога. Еслибы кому-нибудь вздумалось составить тогда статистику ремесленнаго еврейскаго сословія, то онъ изумился бы баснословному изобилію стекольщиковъ, красильщиковъ, пивоваровъ, винокуровъ и переплетчиковъ, превосходившему втрое число остальныхъ ремесленниковъ.
Легко себѣ представить послѣ этого, каковы были тѣ, которые уже никакими путями не могли обойти законъ! Въ самомъ дѣлѣ, въ четвертый разрядъ попали только личности, которыя стояли одинокими на свѣтѣ, которыя съ колыбели породнились съ нищетою; тѣ, которыхъ сами евреи считали подонками своего общества. И вотъ эти-то человѣческія подонки были предназначены для колонизаціи, и эти колонисты должны были служить назидательнымъ примѣромъ своимъ единовѣрцамъ! Каковъ могъ быть результатъ?
Сначала, описанная мною мѣра взбудоражила евреевъ, но постепенно явившаяся возможность ускользнуть отъ угрожающаго четвертаго разряда окольными путями, мало по малу, повліяла успокоивающимъ образомъ. Далеко не такъ легко отнеслись евреи въ посягательству на пейсы, ермолки и національный костюмъ.
Едва молва о преобразованіи наружности евреевъ начала распространяться, какъ еврейскіе муравейники взволновались и засуетились. Большая часть евреевъ, впрочемъ, относилась скептически къ этой странной молвѣ: до того казалась она невѣроятною. Вскорѣ, однакожь, обнаружилась страшная дѣйствительность; молва превратилась въ несомнѣнный фактъ: указъ объ измѣненіи одежды евреевъ былъ обнародованъ и прочитанъ мѣстнымъ начальствомъ въ переполненныхъ синагогахъ.
Завопили евреи воплемъ отчаянія. Обойти новый законъ установленный указомъ, не было никакой возможности: наружность спрятать нельзя, а потому полиціи были неумолимы, и подкупы оказались недѣйствительными. Случай этотъ и въ полицейскомъ мірѣ тогдашняго времени выходилъ изъ ряда обыкновенныхъ и ставилъ въ тупикъ самыхъ опытныхъ полицейскихъ чиновъ.
– Каверзная штукенція! сѣтовалъ любезный квартальный надзиратель нашего участка. – Полицействую я цѣлыхъ тридцать лѣтъ, посѣдѣлъ въ мундирѣ и треуголкѣ, а такой невидальщины еще не испытывалъ. Желалъ бы помочь, да не могу. Рожа – не свой братъ – не скроешь; торчитъ проклятая и мозолитъ глаза высшему начальству. Ничего придумать не умѣю. Придется обрубливать жидовскіе пейсики и обрывать длинные кафтаны.
Чины злились на безприбыльную штукенцію и злость свою вымещали на бѣдныхъ евреяхъ. Евреевъ тащили въ полицію къ стрижкѣ, какъ барановъ. Нерѣдко полицейскіе чины самолично исполняли обязанность цирюльниковъ; нерѣдко будочники обрубливали еврейскіе пейсики тупыми топорами. Жестокая, безпощадная рука пьянаго чина зигзагами обрывала полы единственнаго кафтана бѣдняка. Съ еврейскихъ женщинъ грубая рука безцеремонно срывала головныя повязки среди улицъ на базарной площади; стриженыхъ или бритыхъ тащили въ полиціи и запирали въ ямы…
Ни въ свирѣпое холерное время, ни въ печальные дни «беголесъ» не раздавалось такихъ болѣзненныхъ криковъ, не слышалось такихъ частыхъ и глубокихъ вздоховъ, какъ въ періодъ переодѣванія. Синагоги цѣлые дни были биткомъ набиты, совѣщаніе слѣдовало за совѣщаніемъ. Дѣлались баснословныя складчины. Сочинялись краснорѣчивѣйшія прошенія къ высшей власти и посылались депутаціи. Законъ остался несокрушимымъ.
Общества еврейскія раздѣлились на партіи. Небольшое число было за законъ, видѣло въ немъ существенную пользу и начало лучшихъ временъ для евреевъ; большая же часть религіозныхъ пессимистовъ была противъ закона и пророчила безконечно-длинную цѣпь національныхъ бѣдствій. Партіи на общественныхъ сходкахъ горланили, спорили, доказывали, доходили чуть не до драки, но, въ концѣ концовъ, каждая оставалась при своихъ убѣжденіяхъ.
Волненія эти происходили, въ большей или меньшей мѣрѣ, почти во всѣхъ еврейскихъ кагалахъ, по ближе другихъ къ сердцу принимали новый законъ польскіе евреи. Ихъ подстрекали польскіе цадики и хасидацы.
Одинъ изъ моихъ знакомыхъ, проживавшій въ описываемое время въ одномъ изъ губернскихъ городовъ, населенномъ почти одними польскими евреями, разсказалъ мнѣ впослѣдствіи объ одной характеристической сходкѣ, на которой онъ присутствовалъ лично.
Въ томъ губернскомъ городѣ резидировалъ раввинъ-фанатикъ, какихъ мало. До славы цадика онъ не успѣлъ еще дойти, хотя перешагнулъ уже за седьмой десятокъ; но всеобщая молва о его искренней, пуританской, набожности выдвинула его изъ ряда обыкновенныхъ раввиновъ. Съ виду онъ напоминалъ собою египетскую мумію, – до того строгіе посты, молитвы и безсонныя ночи, проведенныя надъ талмудомъ и молитвами, изсушили его тѣло. Онъ вѣчно болѣлъ и страдалъ постоянными флюсами, а потому, и зимою и лѣтомъ, большую часть времени проводилъ въ кровати на своихъ жиденькихъ, ничѣмъ не покрытыхъ пуховикахъ, самъ укутанный пуховикомъ же до подбородка. Одна голова его сообщалась съ комнатнымъ воздухомъ, и то не вся: до бровей она утопала въ ваточной, собольей, хвостатой шапкѣ. На улицу онъ выходилъ не иначе, какъ только подвязавъ предварительно щеки заячьимъ мѣхомъ.
Подъ предсѣдательствомъ этого стараго чудака была устроена сходка, въ которой предстояло рѣшить вопросъ о переодѣваніи. Сходка была въ синагогѣ, конечно. Народу была тьма-тьмущая. Кромѣ важности самаго вопроса, каждаго интересовалъ диспутъ, предвидѣвшійся между раввиномъ и однимъ старикомъ-евреемъ, стяжавшимъ себѣ извѣстность вѣчной оппозиціей противъ мнѣній раввина. Этого старика евреи, впрочемъ, не любили, считая его скрытымъ атеистомъ, но въ глаза льстили ему, ибо онъ былъ богатъ и былъ однимъ изъ крупныхъ коммерческихъ дѣятелей города.
– Братья! началъ разбитымъ, старческимъ голосомъ раввинъ. – Вѣра праотцевъ нашихъ въ большой опасности. Что дѣлать намъ?
– Ничего не дѣлать, а повиноваться. Талмудъ гласитъ: «законъ царя – законъ Божій», рѣзко отвѣтилъ за всѣхъ оппозиторъ раввина.
– Да. Но святой талмудъ гласитъ также: «пожертвуй жизнью, но не измѣняй вѣры».
– Какое отношеніе между вѣрой и ермолкой?
– Какъ? изумился раввинъ.
– Рабби, выслушайте меня до конца. Я хочу высказаться разомъ. Я обязанъ это сдѣлать. Потомъ рѣшайте, какъ знаете.
– Я слушаю васъ, согласился раввинъ не безъ вздоха, предчувствуя сильную оппозицію.
– Маймонидъ сочинилъ цѣлую книгу подъ заглавіемъ: «Тайме гамицвесъ» (Мотивы религіозныхъ постановленій); самой книгой этой нашъ великій авторитетъ доказалъ, что и мы не лишены права доискиваться до подобнаго рода мотивовъ. Этимъ правомъ я и воспользуюсь.
– Маймонидъ… началъ-было ворчать раввинъ, но оппозиторъ не далъ ему продолжать.
– Вы обѣщали выслушать меня; не перебивайте же моей рѣчи, продолжалъ раввинъ. – Пейсиками и бородой законодатель Моисей пожелалъ отличить наружность своего племени отъ прочихъ племенъ, враждебныхъ новому ученію; идолопоклонство въѣлось въ плоть и кровь тогдашняго человѣчества до того, что малѣйшее сближеніе между освобожденными рабами Етита и язычниками могло легко потушить въ первыхъ ту слабую искру вѣрованія въ Единаго Іегову, которую удалось Моисею зажечь въ своемъ народѣ. Но тѣ времена уже далеко за нами. Теперь мы живемъ въ Европѣ, въ странѣ, гдѣ язычника и со свѣчой не съищешь. Спрашивается: къ чему теперь это оригинальное отличіе наружности, выдающее еврея въ цѣлой толпѣ народа? Не для того ли, чтобы недруги легче могли узнать жида и смѣлѣе осыпать его насмѣшками и оскорбленіями?
– Насмѣшки и оскорбленія посылаются намъ свыше, возразилъ раввинъ, закативъ набожно глаза. – Мы въ изгнаніи… Нашъ Іерусалимъ…
– Мы не въ Іерусалимѣ, а въ Россіи, рабби. Я утверждаю, что Моисей самъ освободилъ бы свой народъ въ настоящія времена отъ тѣхъ особенностей, которыя потеряли уже свою первоначальную цѣль.
– Боже великій! Какую ересь онъ проповѣдуетъ! возмутился раввинъ.
– А ермолки? Кому мѣшаютъ наши бѣдныя ермолки? спросилъ одинъ изъ толпы.
– Ермолка – тоже одна изъ безцѣльныхъ особенностей. Да и не Моисей ее выдумалъ. Ермолка занесена предками нашими изъ Азіи – изъ жаркихъ странъ, гдѣ человѣку часто угрожаетъ солнечный ударъ; тамъ она необходима. Но мы живемъ въ умѣренномъ климатѣ; мы скорѣе радуемся солнцу, чѣмъ пугаемся его. Спросите медика, и онъ вамъ докажетъ, какъ вредна ермолка, подбитая толстой кожей, для головки золотушнаго ребенка.
– Ой вей миръ! ермолка вредна! изумились нѣкоторые изъ присутствующихъ. – И длинный кафтанъ и соболья шапка тоже вредны? Ха, ха, ха!
– Знаете-ли вы, что такое вашъ національный костюмъ, ваши кафтаны и хвостатыя мѣховыи шапки? Это – ваше униженіе, ваше клеймо.
– Что, что?!
– Да. Въ тѣ ужасныя времена, когда феодалы, смѣясь, прикалачивали ермолку гвоздемъ къ черепу живаго еврея, въ тѣ безчеловѣчныя времена, когда убіеніе жида польскимъ уголовнымъ уложеніемъ наказывалось штрафомъ въ пятьдесять гульденовъ, евреевъ, для унизительнаго отличія, польскій законъ заставлялъ пялить на себя этотъ безобразный, шутовской кафтанъ, эту смѣшную шапку. Была такая пора, когда еврей сверхъ того обязанъ былъ зашивать кусокъ доски въ спину своего верхняго платья и носить знакъ своего позора, какъ каторжникъ носитъ клеймо своего преступленія. И это клеймо вы считаете святыней, и съ этимъ воспоминаніемъ своего позора вы боитесь разстаться? Мнѣ стыдно за васъ, братья!
– Стыднѣе не быть похожимъ на еврея, стыднѣе одѣваться голозадникомъ! сердито вскрикнулъ раввинъ, терявшій хладнокровіе.
– Покрой платья и манера носить его характеризуетъ образъ занятій человѣка и его жизни, продолжалъ оппозиторъ. – Такъ-называемый національный костюмъ еврейскій былъ какъ нельзя болѣе въ пору тому несчастному еврею, для котораго онъ былъ созданъ. Забитый, гонимый, преслѣдуемый, трусливый еврей, пугаясь собственной тѣни (а пугаться было тогда чего), спрятавшись въ свой длинный до пятокъ балахонъ, всунувъ голову въ глубокую шапку, заткнувъ руки за свой широчайшій поясъ, считалъ себя какъ бы укрытымъ, защищеннымъ отъ насилія, гнавшагося за нимъ по пятамъ. Но тѣ страшныя времена прошли, а еврею и до сихъ поръ какъ-то неловко укоротить длинныя полы своего кафтана: ему кажется, что кто нибудь такъ и вцѣпится зубами въ его обнаженныя икры.
Раздался звонкій смѣхъ. Смѣялись единомышленники либерала. Ихъ было очень немного. Смѣхъ этотъ вывелъ раввина окончательно изъ себя.
– Братья! Израильтяне! вспомните, что приказано намъ Богомъ: «по слѣдамъ другихъ народовъ не идите». Эти слѣды могутъ довести васъ до гибели. Съ національнымъ костюмомъ многіе изъ васъ сбросятъ съ себя и вѣру, и тору, и Бога. Мы обязаны пожертвовать нашей жизнью, но устоять. Вспомните нашихъ великихъ мучениковъ и будьте достойными сподвижниками этихъ столбовъ вѣры, этихъ святыхъ мужой, убіенныхъ и сожженныхъ за вѣру праотцевъ нашихъ.
– Что-же по вашему остается дѣлать, рабби? спросили многіе, склоняясь видимо на его сторону.
– Заявить, что мы ни за что на свѣтѣ не переодѣнемся по кацапски, пусть насъ всѣхъ хоть перерѣжутъ!
– Рабби, серьёзно обратился оппозиторъ къ фанатику. – Если вы такъ смотрите на переодѣваніе, то вамъ остается одно: для примѣра принести себя перваго въ жертву.
– И принесу себя въ жертву. Что я долженъ сдѣлать? Говорите! Я все сдѣлаю.
– Идите сію минуту, немедленно, къ губернатору и рѣшительно объявите, что вы первый не повинуетесь новому закону. Промѣръ заразителенъ; мы всѣ послѣдуемъ за вами. Идите-же, идите!
– Идите-же, идите! возразилъ съежившійся раввинъ, какъ-то комично почесывая указательнымъ пальцемъ подъ ермолкой. – Идите. А если меня сочтутъ бунтовщикомъ и Боже сохрани запрячутъ въ яму!
Раздался гомерическій смѣхъ. Смѣялись уже не только сподвижники оппозитора, но и поклонники раввина.
Какъ ни исключительны казались защитники пейсиковъ и ермолокъ, по ихъ мнѣнія все-таки брали перевѣсъ надъ мнѣніемъ либераловъ. Масса польскихъ евреевъ и до настоящаго времени не можетъ отрѣшиться отъ своего костюма и пушистыхъ пейсиковъ. Невыразимо грустно было видѣть, какъ ухитрялись евреи, когда полиція насильно, при барабанномъ боѣ, превращала ихъ въ европейскихъ франтовъ. Многіе умудрялись поднимать свои длинные пейсы къ верху и завязывать ихъ узломъ на темени, подъ шапкою; въ шапкѣ-же, или фуражкѣ они пришивали коротенькіе пучки чужихъ волосъ, чтобы надуть бдительность начальства. Иные подгибали полы своего кафтана, на манеръ солдатской шинели во время похода, превращая такимъ образомъ кафтанъ, якобы, въ короткій сюртукъ. Еврейскія женщины украшали свои виски шелковыми начесами. Полиціи замѣчали всѣ эти дѣтскія продѣлки, но, наконецъ, утомившись безплоднымъ преслѣдованіемъ, плюнули и махнули рукою.
Но возвращаюсь къ частной моей жизни.
Откупщика Тугалова общественныя и національныя событія не отвлекали ни на одну іоту отъ его кабачнаго міра, въ который онъ былъ погруженъ тѣломъ и душою. Онъ первый узналъ о нашей колонизаторской затѣѣ, но, опасаясь въ одно прекрасное утро очутиться безъ служащихъ, притворялся ничего невѣдающимъ, старался умаслить насъ менѣе грубымъ обращеніемъ и не столь строгою дисциплиною, дѣлая видъ, что исторія о квитанціи давно уже забыта. Но когда проектъ нашъ кончился полною неудачею, онъ тотчатъ сбросилъ съ себя овечью шкуру и, болѣе чѣмъ когда либо, принялся насъ душить. Правда, онъ никого не удалялъ отъ службы (это было не въ его правилахъ), но за то служащимъ, казавшимся болѣе виновными, онъ убавилъ жалованья, пользуясь безвыходностью ихъ положенія. Въ число пострадавшихъ такимъ образомъ попалъ, конечно, я первый, какъ главный виновникъ. Мое положеніе было самое жалкое. Жена моя собиралась сдѣлаться матерью вторично, мое тѣсное жилье необходимо было замѣнить нѣсколько болѣе обширнымъ. Къ тому-же я задолжалъ; жизненные продукты къ предстоящей зимѣ съ каждымъ днемъ дорожали, а тутъ послѣдовала убавка жалованья. Жена осыпала меня упреками, сваливала всю вину на мою глупую гордость, непозволявшую мнѣ явиться къ откупщику съ повинною головою и съ мольбой о прощеніи.
– Что не сдѣлаетъ любящій мужъ для своей жены? упрекнула она меня въ сотый разъ. Я наконецъ потерялъ всякое терпѣніе.
– Любящій…. быть можетъ, укололъ я ее.
– Развѣ ты меня не любишь? приступила она ко мнѣ, побагровѣвъ отъ злости,
– Развѣ ты заслуживаешь любви? спросилъ я въ свою очередь, зло улыбаясь.
– Дай мнѣ разводъ, если такъ.
– Хоть сію минуту.
– А, ты и радъ, голубчикъ? Барышню подцѣпить желательно, книжницу, пѣвицу, плясунью, у которой тоже нѣтъ Бога, какъ и у тебя? Нѣтъ, погоди у меня; измучу я тебя; прежде въ гробъ уложу, а развода не возьму; барышнѣ не видать тебя, какъ своихъ поганыхъ ушей.
– Молчи, пожалуйста. Еслибы ты и впрямь потребовала развода, то у меня нѣтъ средствъ обезпечить тебя. Я нищій, а вытолкать тебя безъ средствъ счелъ бы варварствомъ.
– Конечно, ты – нищій. Но чего-же ты чванишься? Иди къ откупщику, проси, моли на колѣняхъ, авось проститъ.
– И пойду къ нему, только не просить, не молить, а плюнуть въ его пьяную рожу и отказаться отъ должности!
Въ эту минуту мой ребенокъ, первенецъ, подползъ къ матери и, младенчески улыбаясь, ухватился ручонкою за ея колѣно, намѣреваясь подняться на ножки, но мать такъ грубо и сильно толкнула своего ребенка, что онъ, бѣдненькій, упалъ вавзничъ и хлопнулся головкою о полъ съ такой силой, что, въ первую минуту, замеръ на мѣстѣ. Никогда еще я не чувствовалъ такой ярости и ненависти къ подругѣ моей горькой жизни, какъ въ эту минуту.
Я былъ пораженъ этой скверной сценой до мозга костей. Я чувствовалъ, что въ моемъ сердцѣ какъ будто что-то оборвалось; это была послѣдняя нить моей законной привязанности, послѣдняя искра моей казенной любви. Слово «разводъ», однажды сорвавшееся съ языка, не давало уже мнѣ покоя; оно постоянно звучало въ моихъ ушахъ, составляло центръ всѣхъ моихъ помысловъ, служило цѣлью моей жизни.
– Разводъ… разводъ… прошепталъ я, выбѣжавъ на улицу. – Но какъ развестись? гдѣ средства, гдѣ деньги? Ее обезпечить нужно. А скандалъ, еврейская сплетня, суды, да пересуды, ропотъ родныхъ, нападки друзей, непрошенные совѣты?.. Но это все вздоръ; перенесть можно. Деньги, главное – деньги, гдѣ ихъ взять?
Глупецъ, я мечталъ о крупной суммѣ для выкупа моей свободы, моей личности, моей будущности, а въ карманѣ звенѣло нѣсколько серебрянныхъ мелкихъ монетъ, а въ записной книжкѣ кололи глаза нѣсколько минусовъ въ видѣ долговъ. Какъ-то безсознательно поги несли меня по направленію къ гнѣзду Тугалова. Только въ виду этого ненавистнаго мнѣ гнѣзда я очнулся и остановился, какъ вкопанный.
– Зачѣмъ я иду туда? спросилъ я самого себя. – Просить? Но развѣ это послужитъ къ чему-нибудь? развѣ это животное способно на состраданіе?
Со скрипомъ растворилось окно въ домѣ Тугалова.
У окна сидѣла откупщица, молодая еврейка съ жирнымъ лицомъ дюжинной прачки; она няньчила груднаго ребенка и кутала его въ шелковыя одѣяла. Молодая кормилица и нянька-старуха стояли тутъ-же и предлагали ребенку цѣлую кучу дѣтскихъ игрушекъ; ребенокъ хваталъ игрушки и швырялъ ихъ куда-то, заливаясь звонкимъ, дѣтскимъ смѣхомъ. Служанки улыбались, а счастливая мать вторила хохоту своего сына.
Я чувствовалъ то, что чувствуетъ, вѣроятно, негръ, впроголодь прислуживающій у сытнаго стола своего властелина, то, что испытываетъ несчастный рабочій людъ, при видѣ жирныхъ, здоровыхъ, пресыщенныхъ дѣтей фабриканта.
– Тебѣ что нужно, щеголь? заслышалъ я голосъ Тугалова, звучавшій веселой нотой (я не замѣтилъ откупщика, стоявшаго за спиною у счастливой матери и улыбавшагося во всю ширь своей пасти, при видѣ радости своего дѣтища).
Отступать было поздно; я вошелъ въ его грязный кабинетъ. Онъ не замедлилъ туда явиться.
– Что нужно? спросилъ онъ меня уже обыкновеннымъ, грубымъ и рѣзкимъ басомъ.
– Г. Тугаловъ, вы убавили мое жалованье?
– Гм… Убавилъ. Что-же?
– Мнѣ и прежде жить было нечѣмъ. Я ожидалъ прибавки. Вы не разъ обѣщали, а теперь и совсѣмъ и умирать съ голода приходится.
– Вообрази, щеголь, что ты еврейскій колонистъ: такъ и живи.
– Но, вѣдь я не колонистъ. Я живу въ городѣ, квартира необходима, топить тоже нужно, ѣсть и одѣваться.
– По мнѣ хоть въ одной рубахѣ щеголяй, въ моихъ глазахъ все щеголемъ останешься. Ха, ха, ха…
– Вѣдь я не одинъ… вообразите…
– Знаемъ, знаемъ, пѣсня не новая. Дороговизна, долги, дѣти, жена беременная. Кто виноватъ? Занимайся дѣломъ, не твори дѣтей. Ха, ха, ха!
Кровь прилила къ головѣ, въ вискахъ застучало, кулаки конвульсивно сжались.
– Вы… подлецъ! сорвалось у меня съ языка. Я выбѣжалъ вонъ.
Въ тотъ самый день я сдалъ откупной архивъ Ранову. Тугаловъ, желая наказать меня за дерзость, хотѣлъ подвести меня подъ какой-то параграфъ питейнаго устава, подъ какую-то уголовщину за несдачу какого-то отчета, за какой-то небывалый захватъ откупной выручки; словомъ, хотѣлъ сотворить ту самую подлость, къ какой прибѣгали откупщики, иногда самые крупные, для вымещенія своего гнѣва на несчастныхъ служащихъ; но благодаря дружбѣ Рапова и свойству моей обязанности, заключавшейся въ одной запискѣ мертвыхъ цифръ, ему это не удалось.
Я остался безъ средствъ. Существовать было нечѣмъ. Я рѣшился отправить семью къ моей матери въ деревню, самому же остаться въ городѣ и, перебиваясь кое-какъ, отыскать частную службу. О намѣреніи своемъ я объявилъ женѣ.
– Я не поѣду отсюда, съ мѣста не тронусь. Ты избавиться отъ меня вздумалъ, пожуировать на свободѣ захотѣлось? рѣшительно осадила меня жена.
– Чѣмъ же мы жить будемъ?
– Это не мое дѣло. Ты обязанъ кормить, ты на то мужъ.
– Обязанъ! Но если нечѣмъ?
– Всѣ не имѣютъ, а достаютъ. Ты мы къ чему не способенъ, ты виноватъ. – Горькая моя доля! лучше бы я вышла сапожника, за водовоза, только не за тебя.
– Да… лучше было бы, согласился я.
На другой день посѣтилъ меня Рановъ.
– Я, братъ, въ тебѣ съ радостной вѣсточкой.
– А что?
– Подрядчикъ Клопъ ищетъ грамотнаго помощника. Работы мало, а вознагражденіе хорошее. Для тебя это мѣсто тѣмъ болѣе сподручно, что тутъ ты избавишься отъ всякой глупой дисциплины и отъ личныхъ оскорбленій, которыя переваритъ не умѣешь.
– Что это за личность, этотъ Клопъ? Судя по фамиліи…
– Фамилія некрасивая. Но она, однакожь, не мѣшаетъ Клопу быть однимъ изъ самыхъ хитрыхъ, изворотливыхъ подрядчиковъ. Онъ умница большой руки, но плутъ, какихъ мало.
– Дѣла мутныя, конечно?
– Конечно, не прозрачныя. Но для тебя это безразлично, надѣюсь, лишь бы жалованье.
– Противно какъ-то.
– Оставь пожалуйста! Подрядчики созданы изъ того же самаго тѣста, какъ и откупщики. Послѣдніе продаютъ воду вмѣсто водки, первые строятъ казенныя зданія изъ мусора вмѣсто камня; какъ тѣ, такъ и другіе выѣзжаютъ на плутняхъ, взяткахъ и чиновникахъ.
Клопъ былъ человѣчекъ маленькій, худенькій, съ миньятюрной, черномазой рожицей, съ коротенькими ручками и ножками. Маленькіе, черненькіе, какъ у мышенка, глазки искрилось хитростью и воровскою наглостью. Носъ имѣлъ форму и цвѣтъ варенаго птичьяго желудка, за что чиновники въ шутку и прозвали его «Пупикусъ». Онъ отличался вкрадчивостью рѣчи и манеръ, вѣчно заливался смѣхомъ и никогда, ни въ какомъ критическомъ положеніи не терялся. Подобно казенному имуществу, онъ ни въ огнѣ не горѣлъ, ни въ водѣ не тонулъ. Онъ всегда выходилъ сухъ, благодаря своей геніальной изворотливости и находчивости. Еврейская и чиновничья среды любили его за веселый правъ, за хлѣбосольство, за широкую натуру. Онъ имѣлъ только единственнаго врага, въ лицѣ одного еврея – ростовщика и доносчика.
Районъ представилъ меня Клопу.
– Вотъ тотъ молодой человѣкъ, котораго вамъ рекомендовалъ, Маркъ Самойловичъ.
Подрядчикъ любилъ разыгрывать человѣка, проникнутаго руссицизмомъ, любилъ, чтобы его называли по имени-отчеству, хотя былъ едва грамотенъ и прескверно объяснялся порусски.
– А, очень радъ, очень радъ, сказалъ онъ, весело пожимая мнѣ руку и которая собственныя отъ удовольствія.
– Въ чемъ будетъ состоять моя обязанность? спросилъ я подрядчика. – Бытъ можетъ, я неспособенъ къ ней. Я по подрядной части совсѣмъ несвѣдущъ.
– Ха, ха, ха, несвѣдущъ… Подрядная часть… Обязанность… какая тутъ часть? какая тутъ обязанность? ха, ха, ха!
– Извините, Маркъ Самойловичъ, я васъ не понимаю.
– Нечего тутъ и понимать. Вы будете получать жалованье и дѣлать то, что я самъ дѣлаю.
– А именно?
– То, что потребуютъ обстоятельства, но большею частью ничего.
– За что же вы мнѣ платить станете?
– Другъ мой, вы у кабачниковъ привыкли въ ярмѣ ходить и при этомъ голодать. Мы, подрядчики, – другіе люди. Я ищу скорѣе грамотнаго товарища, чѣмъ служителя. Я люблю веселую жизнь, а одному какъ-то скучно. Надѣюсь, вы понимаете меня, мой другъ?
Я его совсѣмъ не понималъ. Я видѣлъ, что онъ хитритъ и виляетъ. Но его обращеніе мнѣ польстило, а щедрость еще больше. Онъ сразу назначилъ мнѣ такую цифру жалованья, какая мнѣ и во снѣ не снилась, и выдалъ нѣкоторую сумму впередъ, чтобы я нѣсколько лучше устроился.
– Я люблю, чтобы сотрудники въ моихъ дѣлахъ были довольны и веселы. Жизнь коротка, ею пользоваться нужно.
Я аккуратно приходилъ къ подрядчику каждый день утромъ и оставался у него до вечера, больше въ качествѣ гостя, чѣмъ служащаго. Онъ и его семья считали меня, не знаю почему, какимъ-то образованнымъ, чуть ли не ученымъ, гордились моею подчиненностью, которой я впрочемъ и не замѣчалъ: такъ просто и безцеремонно всѣ относились ко мнѣ. Клопъ жилъ просторно и роскошно, на широкую ногу, ни въ чемъ не отказывался себѣ. Я чувствовалъ себя въ какомъ-то ложномъ положеніи, потому что получалъ значительныя деньги за какое-то dolce farniente.
– За что вы платите мнѣ? спросилъ я его однажды, въ откровенную минуту.
– Не торопитесь, мой милый; скоро будемъ и писать, и считать, и бѣгать; наработаемся до тошноты.
– Что же предвидится?
– Торги на казенныя зданія, на земляныя работы. Мало ли что!
– Возьмете ли ихъ еще? это вопросъ.
– Непремѣнно возьму.
– А если цѣны собьютъ до…
– Все равно, возьму.
– Хоть на убытокъ?
– Всѣ почти подряды берутся на убытокъ. Это ничего.
– Какъ ничего?
– Пора объяснить вамъ. Вы человѣкъ, какъ я вижу, скромный; это главное достоинство, которое я въ васъ цѣню. Знаете ли вы, что такое подрядчикъ?
– Объясните, пожалуйста.
– Подрядчикъ – это человѣкъ, живущій безъ разсчета и живущій ни счетъ этой самой безразсчетности.
– Какъ такъ?
– Если ему удастся только снять подрядъ, онъ уже обезпеченъ на извѣстное время. Задаточною суммою этого подряда онъ заткнетъ дыры прежнихъ дѣлъ.
– Ну?
– Онъ затянетъ окончаніе этого подряда до наступленія новыхъ торговъ, до взятія новаго подряда. Новой задаточной суммою онъ окончитъ первый подрядъ и затянетъ дѣло до третьяго подряда, и такъ далѣе.
– А дефицитъ растетъ и увеличивается?
– А чиновники для чего поставлены? А добавочныя смѣты? А экономія въ работѣ и матеріалахъ? Такимъ-то образомъ подрядчикъ, какъ канатный плясунъ, эквилибрируетъ и затыкаетъ дыры до самой смерти, не давая ни себѣ, ни другимъ отчета, и пуская пыль въ глаза довѣрчивымъ глупцамъ. А тамъ… пусть казна сама сводитъ счеты, пусть залогодатели и кредиторы чешутся, какъ знаютъ. Пройдетъ десятка два-три лѣтъ, власти испишутъ нѣсколько стопъ бумаги, продадутъ нѣсколько залоговъ за безцѣнокъ, и кончатъ тѣмъ, что «за смертью такого-то подрядчика, и за неотысканіемъ имущества, недоимку исключить со списковъ, а дѣло предать забвенію».
– Игра небезопасная, однакожь, замѣтилъ я.
– Какъ всякая игра. Надобно немножко умѣть карты подтасовывать и кстати вольтъ пустить. Вы скоро увидите, какъ мы дѣлаемъ дѣла.
Чрезъ нѣсколько недѣль были назначены торги на земляныя работы. Требовалось скопать гору и землю вывезть за городъ для засыпки какого-то глубокаго провала. Вся трудность и цѣнность этихъ работъ заключалась именно въ перевозкѣ земли къ провалу. Хотя провалъ этотъ, по прямой линіи, былъ не въ далекомъ разстояніи отъ горы, предназначенной къ скопкѣ, но строящіяся о ту пору казармы пересѣкали эту прямую линію, такъ что землю приходилось возить кругомъ окольными улицами на значительное разстояніе. Казармы были уже вчернѣ готовы. Ихъ строилъ съ подряда тотъ же Клопъ.
Со всѣхъ концовъ смежныхъ губерній стеклось множество подрядчиковъ. Чтобы не понижать и не обрѣзать цѣнъ, затѣяли, по обыкновенію, стачку. Одинъ только Клопъ не соглашался на участіе въ этой стачкѣ, несмотря на всѣ убѣжденія цѣлой массы подрядчиковъ.
– Я считаю подлостью всякія стачки, твердилъ Клопъ. – Будемъ торговаться. Кто предложитъ самую меньшую цѣну, за тѣмъ пусть и остается.
Ни одинъ изъ подрядчиковъ не повѣрилъ, конечно, напускной честности Клопа, но угадать тайную цѣль его никакъ не могли.
Земляныя работы остались за Клопомъ за баснословно дешевую цѣну. Подрядчики злорадствовали, что вогнали упорнаго коллегу въ явную несостоятельность. Убытки предвидѣлись громадные. Но Клопъ продолжалъ смѣяться попрежнему.
– Ослы, олухи! Я имъ покажу, кто умнѣе, – они ли, или я! сказалъ мнѣ подрядчикъ, потирая самодовольно руки.
Я сказалъ выше, что казармы строилъ Клопъ. Онѣ были вчернѣ готовы, а къ будущему лѣту Клопъ былъ обязанъ окончить ихъ и сдать. Къ тому же самому времени онъ долженъ былъ окончить и земляныя, новыя работы.
Однажды Клопъ поручилъ мнѣ написать прошеніе на имя подлежащаго вѣдомства слѣдующаго содержанія:
«Будучи побуждаемъ вѣрно-подданническимъ чувствомъ и, желая улучшеніемъ строимыхъ мною казармъ, предоставить большія удобства войску, для котораго казармы эти предназначаются, я вознамѣрился сдѣлать значительныя добавочныя, упущенныя въ смѣтѣ работы, безплатно. Почему, представляя при семъ планъ и смѣту измѣненій, улучшеній и новыхъ цѣнныхъ работъ, покорнѣйше прошу таковыя мнѣ разрѣшить и о семъ пожертвованіи моемъ довести до свѣдѣнія высшаго начальства. При чемъ честь имѣю присовокупить, что такъ-какъ добавочныя, безплатныя мои работы потребуютъ не мало времени, то я учинить таковыя иначе не могу, какъ только въ томъ случаѣ, если въ окончаніи постройки казармъ и сдачѣ таковыхъ въ вѣдѣніе казны будетъ мнѣ допущена годичная отсрочка, о разрѣшеніи каковой прошу сдѣлать представленіе куда надлежитъ».
Власти, прочитавъ прошеніе, изумилась безкорыстію и великодушію выжиги-подрядчика.
– Пупикусъ! спрашивали его члены строительной коммисіи, стоявшіе на фамильярной ногѣ съ Клопомъ: – что съ тобою?
– Медальку получить захотѣлось. Жена все глаза колетъ.
Пожертвованіе было, конечно, принято. Получилъ Клопъ и благодарность, и отсрочку. Послѣдняя для него была самымъ главнымъ. Имѣя въ своемъ распоряженіи казармы на цѣлый лишній годъ, онъ разобралъ часть постройки, открылъ новый путь и землю перевезъ къ провалу не далекой, окольной дорогой, а по прямой линіи, что обошлось ему необыкновенно дешево. На этой перевозкѣ онъ жирно заработалъ.
