Текст книги "Записки еврея"
Автор книги: Григорий Богров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 31 (всего у книги 36 страниц)
Въ той комнатѣ, гдѣ осталось мое платье, и куда повели меня забритаго уже, я увидѣлъ Волфа и Лейбу совсѣмъ одѣтыхъ. Они сидѣли рядышкомъ, взявшись за руки, и тихо, беззвучно плакали. При видѣ ихъ слезъ, я такъ громко зарыдалъ, что ловцы засуетились, поспѣшили меня одѣть и вывесть на улицу. Войди съ лѣстницы, и приближаясь къ дверямъ, ведущимъ на улицу, я услышалъ женскій, раздирающій душу вопль и въ тоже время увидѣлъ, какъ женщина боролась съ солдатомъ, не позволявшимъ ей переступить порогъ. Приблизившись къ двери, я увидѣлъ, что съ солдатомъ борется моя бѣдная мать. Я вырвался изъ рукъ тащившаго меня еврея и бросился къ моей матери на шею…. Дальше ничего не помню. Когда я пришелъ въ себя, я находился въ незнакомомъ мнѣ мѣстѣ. Я осмотрѣлся кругомъ. На полу рядышкомъ спали Волфъ и Лейба. Я лежалъ на какой-то жесткой койкѣ. У стола сидѣли два старыхъ солдата, съ огромными усами, съ сердитыми лицами, и чинили сапоги. Я болѣзненно застоналъ.
– Что, малецъ, стонешь? Болитъ, што-ли? спросилъ меня одинъ мнѣ нихъ, бросивъ сапогъ и приблизившись ко мнѣ.– Я ничего не отвѣтилъ.
Эти солдаты были приставлены къ намъ дядьками. То били добрые, ласковые люди, въ буквальномъ смыслѣ слова няньчившіеся съ нами, какъ съ родными дѣтьми. Шло время, я сдѣлался спокойнѣе. Насъ выводили два раза въ день на перекличжу, затѣмъ мы цѣлый день были почти свободны и бѣгали, играли по двору, подъ постояннымъ надворомъ нашихъ дядекъ. Изъ родныхъ и знакомыхъ я въ продолженіе почти двухъ недѣль никого не видѣлъ. Это огорчало не только меня, но и моего дядьку.
– У тѣхъ ребятишекъ никого изъ родни не имѣется, часто удивлялся Петровъ, указывая на Волфа и Лейбу: – а у тебя вѣдь папка и мамка на лицо состоятъ. Видно не больно тебя жалуютъ, потому самому и носа не кажутъ, да и дядькѣ гостинца жалѣютъ, скареды.
Я отъ подобныхъ словъ Петрова зачастую начиналъ плакать.
Мы были одѣты въ наше домашнее еврейское платье, которое совсѣмъ не шло къ нашимъ лицамъ, лишеннымъ пейсиковъ и съ бритой наполовину головой. Надъ нашими кафтанами насмѣхались солдатики въ казармахъ, часто показывая свиное ухо, собравъ края своихъ шинелей въ одну руку. Это бѣсило Волфа который все приставалъ къ дядькамъ съ вопросами, когда одѣнутъ насъ по-солдатски, и когда дадутъ ружье.
– Ишь, какой прыткій! замѣчалъ его дядька Семеновъ. – Ружье ему! А барабана не хошь?
Наконецъ, горячее желаніе Волфа сбылось. Насъ повели куда-то, гдѣ лежали цѣлыя кучи сѣрыхъ шинелей, солдатскихъ фуражекъ и сапоговъ. Насъ всѣхъ въ одинъ день переодѣли. Платье было слишкомъ широко и длинно на насъ. Мы путались въ штанахъ и шинеляхъ; сѣрыя фуражки надвигались на глаза, опускались до самаго подбородка, а мы не могли высвободить рукъ изъ длинныхъ рукавовъ шинелей, чтобы сдвинуть шапки. Тяжелая шинель тянула меня въ землѣ, солдатскіе сапоги, вдвое больше моей ноги, висѣли на ногахъ. Когда мы, переодѣтые, поплелись въ кавармы по многолюдной улицѣ, то прохожіе съ улыбкою останавливались и долго смотрѣли намъ вслѣдъ, показывая пальцами. Въ казармѣ солдатики встрѣтили насъ такимъ громкимъ хохотомъ и прибаутками, что мы, всѣ три еврейскіе воина, не могли удержаться отъ слезъ.
– Смотри, робята! кричалъ одинъ солдатикъ другимъ, тыкая на насъ пальцемъ. – Кошка въ мѣшкѣ!
– Тю, тю! оглашали воздухъ другіе: – обезьяны нѣмецкія!
Насъ окружили со всѣхъ сторонъ. Одни надвигали намъ фуражки на самый носъ и смѣялись надъ нашими тщетными усиліями высвободить пальцы изъ длинныхъ рукавовъ шинели, другіе немилосердно дергали, а третьи подставляли намъ на ходу ногу и помирали со смѣха, когда мы падали какъ снопы, не будучи въ состояніи сразу подняться на ноги. Насъ замучнли-бы, если бы Петровъ и Семеновъ не вступились за насъ, и не роздалибы цѣлый десятокъ зуботычинъ.
Въ казармѣ Волфъ обратился къ Петрову.
– Дядя! подрѣжь намъ немного шинели и штаны; вѣдь такъ ходить нельзя.
– Что ты, дурачекъ! Какъ же такъ, казенное рѣзать? А вотъ я васъ научу, какъ носить надо.
Петровъ поднялъ на полъ-аршина полы нашихъ шинелей и подпоясалъ тонкой шворкой. Штаны онъ засучилъ холстинною подкладкою вверхъ, въ сапоги напихалъ цѣлый ворохъ соломы для того, чтобы нога тѣснѣе сидѣла. Намъ сдѣлалось удобно. Оставались только однѣ фуражки, съ которыми приходилось каждую минуту возиться; но Петровъ засучилъ длинные рукава нашихъ шинелей, и руки наши были настолько свободны, чтобы управляться съ глубокими фуражками.
Прошло недѣли три послѣ того, какъ меня сдали въ рекруты, а я все еще никого не видѣлъ изъ моихъ родителей. И вотъ, однажды, предъ вечеромъ, когда я съ Волфомъ и Дейбою бѣгалъ по двору, Петровъ позвалъ меня въ казарму.
– Подъ сюда. Тятя спрашиваетъ.
Я бросился въ казарму и повисъ на шеѣ отца. Онъ ничего не говорилъ. Онъ все цѣловалъ меня, а крупныя слезы все падали и падали ко мнѣ за воротъ рубашки, такія теплыя, горячія слезы…
– Чево твоя хозяйка не заглянетъ къ намъ приласкать ребенка; вѣдь родная мать, кажись? сурово спросилъ Петровъ отца. – Аль на домъ его повести? И это можно, начальство не возбраняетъ.
Отецъ промолчалъ. Онъ былъ блѣдный, грустный, исхудалый, а красными, припухшими глазами. Борода и пейсы его посѣдѣли!
Черезъ нѣсколько минутъ, онъ сунулъ Петрову что-то въ руку, отвелъ въ сторону и долго, долго шепталъ ему что-то на ухо. Петровъ внимательно слушалъ и кивалъ головою.
Я ни о чемъ не догадывался. Я присталъ въ отцу взять меня съ собою, чтобы повидаться съ матерью и сестрами.
– Нѣтъ, дитя мое, нельзя. Начальство не позволяетъ, отвѣтахъ онъ мнѣ по еврейски.
– Петровъ-же сказалъ, что можно?
– Онъ ошибся, дитя мое. Не правда-ли, Петровъ? Вѣдь начальство не позволяетъ ему домой идти? обратился отецъ къ длдькѣ..
– Боже упаси! И тебя и меня за это отшлёпаютъ.
– Не грусти, не унывай, сынъ мой! успокоилъ меня отецъ на прощаньи, горячо цѣлуя. – Все отъ Бога, его святая вола! Покоримся. На томъ свѣтѣ, онъ намъ за все воздастъ. Тамъ, ужь никто насъ больше не разлучитъ.
Отецъ далъ мнѣ нѣсколько серебрянныхъ мелкихъ монетъ и ушелъ, наказавъ припрятать эти деньги, и тѣ, которыя онъ обѣщался мнѣ еще принести на будущее время, и не тратить на пустяки.
Скоро послѣ этого, насъ троихъ: меня, Волфа и Лейбу отправили на воловьей фурѣ въ другой городъ. Насъ сопровождали два незнакомыхъ молодыхъ солдата. Когда меня усаживали на фуру, прибѣжалъ, запыхавшись, отецъ попрощаться. Онъ вручилъ мнѣ кожанный кошелекъ, звенѣвшій нѣсколькими рублями. Онъ долго о чемъ-то упрашивалъ сопровождавшихъ насъ солдатъ и что-то имъ далъ.
– Ерухимъ, сказалъ онъ на прощаньи глухимъ голосомъ: – помни Іегову, Господа Бога нашего. Не измѣняй вѣрѣ. Не то – я прокляну тебя, мать проклянетъ тебя, а Богъ накажетъ.
Со слезами на глазахъ, мы выѣхали изъ родного города. Было начало зимы. Мѣстами лежали цѣлыя кучи снѣга. Вѣтеръ дулъ холодный, рѣзкій. Я и Лейба скоро почувствовали сильный холодъ въ ногахъ и рукахъ. Солома и нѣсколько холстяныхъ онучь, какъ и суконныя рукавицы, не согрѣвали рукъ и ногъ. Волы еле передвигали ноги. Солдаты, съ ружьями на плечахъ шли пѣшкомъ. Мы пожаловались на холодъ.
– Стучи ногу объ ногу и руку объ руку! сурово посовѣтовалъ одинъ изъ солдатъ.
Мы стучали долго и усердно, но теплѣе не стало. Подъ ногтями рукъ и ногъ я почувствовалъ колючую нестерпимую боль. Я заплакалъ. Солдаты остановили фуру.
– Слѣзай, черти, да пѣшкомъ бѣгите, а то околѣете, какъ собаки, и за васъ еще отвѣчай.
Солдатъ схватилъ меня за воротъ и такъ рванулъ, что я кубаремъ скатился съ громоздкой фуры. Лейба выкарабкался самъ, а спавшій Волфъ, услышавъ мой плачъ, поспѣшилъ ко мнѣ на помощь. Онъ поднялъ меня и повлекъ за собою. Сначала я съ трудомъ передвигалъ ноги, такъ онѣ окоченѣли, но, мало по малу, къ нимъ возвратилась гибкость и я побѣжалъ вслѣдъ за вѣчно бодрымъ и рѣзвымъ Волфомъ. Мы часто останавливались на нѣсколько часовъ. Солдаты пронюхали, что у меня водятся деньги и заставляли всякій разъ покупать имъ водку. Эта солдаты были уже далеко не такъ добры, какъ наши прежніе дядьки. Они насъ часто били и безпрестанно ругали. Какъ только мы останавливались въ какой-нибудь деревнѣ, насъ помѣщали въ мужицкой грязной избѣ. Я первый забирался на темный, нажаренный подпечникъ и только тогда чувствовалъ себя хорошо.
Въ одной деревнѣ, какая-то добрая, молодая барыня задержала насъ часа на два, напоила чаемъ, накормила горячимъ и снабдила насъ цѣлой торбой вкусныхъ пирожковъ на дорогу. Но пирожки эти намъ не достались: солдаты въ одинъ присѣсть ихъ съѣли, на закуску послѣ выпитой ими на мои-же деньги водки.
Наконецъ мы пріѣхали въ какой-то городъ, гдѣ, по словамъ нашихъ солдатъ, мы должны были присоединиться въ цѣлой тртіи еврейскихъ рекрутъ-малолѣтокъ. Мы прибыли, помню, въ пятницу, предъ вечеромъ. Проѣзжая базарную площадь, мы были окружены десятками евреевъ и евреекъ. Всѣ въ одинъ голосъ просили нашихъ солдатъ отпустить насъ къ нимъ на субботу. Но солдаты ихъ ругали и отгоняли. Насъ привезли въ какому-то дому и сдали офицеру. Мы не успѣли еще хорошенько отогрѣться, какъ нагрянули евреи и начали упрашивать офицера отпустить насъ къ нимъ на постой. Офицеръ, записавши наши имена, и имена тѣхъ, которые насъ приглашали, разрѣшилъ намъ идти. Каждый изъ евреевъ выбиралъ себѣ маленькаго постояльца. Я попалъ къ какому-то бездѣтному старому мяснику. Никогда не забуду, какъ ходили и баловали меня цѣлый мѣсяцъ старикъ и его жена. Какіе это были добрые, сострадательные люди!
Все это время я былъ почти свободенъ отъ всякихъ служебныхъ обязанностей; только два раза въ день, утромъ и вечеромъ, я долженъ былъ явиться на городскую площадь на перекачку и какое-то ничтожное ученіе. Насъ заставляли шагать то вправо, то влѣво. Тутъ я увидѣлъ цѣлыя сотни такихъ же еврейскихъ мальчишекъ, какъ и я. Мнѣ сдѣлалось легче на душѣ. Со многими я познакомился и они часто приходили ко мнѣ поиграть, а Волфъ и Лейба торчали у меня по цѣлымъ днямъ. Гостепріимная моя хозяйка всѣхъ моихъ гостей кормила и поила до отвалу.
Когда вся партія малолѣтнихъ рекрутъ собралась, насъ всѣхъ отравили далеко, далеко. Насъ сопровождалъ офицеръ, докторъ и множество солдатъ съ ружьями. Всѣхъ усадили на телеги, и въ одно очень холодное утро, мы тронулись въ путь. Изъ города провожали и напутствовали насъ десятки евреевъ и евреекъ. Не смотря на моровъ и мятель, ни я, ни мои товарищи не чувствовали особеннаго холода. Евреи снабдили всѣхъ насъ толстыми шерстяными чулками. На фурахъ, между нашими узлами, лежали цѣлые мѣшки съ съѣстными припасами, принесенными еврейками для насъ въ дорогу. Евреи, кронѣ этого, подарили каждому изъ насъ по нѣскольку серебрянныхъ монетъ. Прощаясь съ нами у заставы, всякій изъ провожавшихъ насъ евреевъ пѣлъ одну и туже пѣсню.
– Не забывайте, дѣти, вѣры нашей. Исполняйте всѣ наши обряды, насколько это вамъ будетъ возможно – и Богъ не оставитъ васъ.
Мы медленно подвигались впередъ. На душѣ было грустно, тоскливо. Офицеръ былъ злой, грубый человѣкъ. За малѣйшую оплошность онъ билъ кулаками куда попало или стегалъ цѣломъ пукомъ колючихъ розогъ. Не проходило часу, чтобы не слышались вопли кого-нибудь изъ насъ. Мы дрожали одного его взгляда. Чаще всѣхъ доставалось бѣдному, неукротимому Волфу. Онъ долго куражился, но, наконецъ, поддался и присмирѣлъ.
– Ерухимъ, сказалъ онъ мнѣ однажды шопотомъ: – знаешь, вѣдь въ талмудъ-торѣ гораздо лучше было, чѣмъ теперь?
– А что?
– Тамъ не били такъ больно и такъ часто, какъ тутъ.
– Берегись, не шали и слушайся, усовѣщивалъ я его.
– Знаешь что, Ерухимъ? Убѣжимъ.
– Что ты? Какъ можно?!
– А что? Мы убѣжимъ къ евреямъ, насъ и спрячутъ.
– Не хочу и слышать. Я боюсь розогъ.
– Дуракъ! Ну, оставайся. Я и самъ убѣгу.
И точно, въ первомъ городѣ, гдѣ мы остановились для дневки, Волфъ исчезъ. На перекличкѣ, утромъ, его хватились и начали разъискивать. Къ вечеру сами евреи его привели прямо къ офицеру и донесли, что Волфъ у нихъ искалъ убѣжища, чтобы скрыться.
На всю жизнь врѣзалась мнѣ картина страшной экзекуціи, совершившейся надъ пойманнымъ Волфомъ. Насъ всѣхъ созвали я разставили кружкомъ. Въ серединѣ кружка, обнаженный Волфъ лежалъ на снѣгу лицомъ внизъ. Одинъ солдатъ сидѣлъ у него на головѣ, руки его были связаны, на ногахъ сидѣли два здоровыхъ солдата, а два били розгами. Боже мой, какъ немилосердно его били! Всякій разъ, когда толстый пукъ розогъ, свистя въ воздухѣ, опускался на тѣло несчастнаго, красная noibca обозначалась на томъ мѣстѣ. Черезъ нѣсколько минутъ кровь брызнула изъ нѣсколькихъ мѣстъ. Но на это не обратили вниманія, перемѣнили избитыя розги на свѣжія и опять принялись бить. Сначала Волфъ крѣпился, но, мало-по-малу, крики начали разрывать нашу душу. Большая часть маленькихъ рекрутъ зарыдала такъ громко, что заглушила самые крики страдальца.
Волфа перестали бить, а онъ все продолжалъ лежать молча, не трогаясь съ мѣста, вокругъ котораго снѣгъ былъ окрашенъ кровью. Докторъ далъ ему что-то нюхать и отливалъ водою.
– Видѣли, поросята? обратился къ намъ свирѣпый офицеръ, угрожая кулаками.
Мы отправились дальше. Экзекуція Волфа такъ потрясла наши сердца, что мы нѣсколько дней сряду чуждались другъ друга и все молчали. Каждый изъ насъ вздрагивалъ при одномъ взглядѣ жестокаго офицера. Волфъ лежалъ на ранцахъ, почти пищи не принималъ и весь горѣлъ. Его и еще двухъ, трехъ заболѣвшихъ сдали въ больницу въ какомъ-то городѣ, на пути.
Чрезъ нѣсколько дней мы остановились въ какомъ-то очень большомъ городѣ, гдѣ вовсе не было евреевъ. Насъ размѣстили по квартирамъ у русскихъ, подъ надзоромъ одного стараго, свирѣпаго солдата, незнавшаго жалости. Онъ насъ немилосердно билъ и вѣчно ругалъ. Я и Лейба стояли вмѣстѣ на квартирѣ у одной бѣдной русской торговки. Это была добрая, сострадательная душа. Она насъ ругала и поносила какъ нехристей, но въ тоже время жалѣла и ласкала какъ безпомощныхъ дѣтей. Всѣ рекруты малолѣтки не могли нахвалиться своими хозяевами. Были между бѣдными рекрутами такіе, которые ни за что въ мірѣ не рѣшались прикоснуться устами къ трафнымъ яствамъ. Хозяева не обижались этимъ, и кормили ихъ хлѣбомъ, масломъ, рыбою и сырою капустою.
Въ этомъ большомъ городѣ мы простояли съ мѣсяцъ. Тутъ насъ разсортировали, кому куда идти. Нѣкоторыхъ, болѣе бойкихъ и сметливыхъ, отправили въ какія-то кантонистскія школы, а остальныхъ разослали въ разныя мѣста для отдачи поселянамъ на прокормленіе и содержаніе, пока подростутъ и пока наступитъ пора зачислить ихъ въ дѣйствительную военную службу. Меня, Лейбу и еще нѣсколькихъ отправили вмѣстѣ съ этапомъ куда-то, какъ говорили, очень далеко, въ холодную страну. Теперь только мы начали настоящимъ образомъ бѣдствовать. Мои деньги истощились до послѣдней копейки. Лейба и подавно ничего за душею не имѣлъ. На дворѣ стоялъ страшный холодъ, морозы и вьюги пронимали насъ до костей. На фурахъ, сопровождавшихъ этапъ, было навалено столько вещей, на этихъ вещахъ сидѣло столько слабыхъ, больныхъ мужчинъ и женщинъ въ цѣпяхъ и безъ цѣпей, что намъ положительно мѣста не было усѣсться уютно и удобно. Мы часто замерзали до того, что солдаты, чтобы отогрѣть насъ, швыряли насъ другъ къ другу какъ мячи. Мы плакали, а они смѣялись и безжалостно толкали насъ впередъ. Особенно страдали мы отъ нѣкоторыхъ преступниковъ, шедшихъ пѣшкомъ во всю дорогу. Какъ только кто нибудь изъ насъ нечаянно приблизится бывало къ нимъ, то получитъ такой ударъ локтемъ или ногою, что отлетитъ на пять шаговъ. Надъ паденіемъ неуклюжаго рекрутика поднимется хохотъ, насмѣшки и прибаутки. Одинъ изъ нашихъ товарищей, при подобномъ паденіи, сломалъ ногу. За это бородатому разбойнику порядкомъ досталось. Сопровождавшій этапъ, старшій солдатъ, билъ изверга такъ, что все лицо разбойника было окровавлено. Несчастнаго товарища оставили въ какой-то больницѣ. Два изъ нашихъ товарищей заболѣли въ пути горячкой, а пока мы добрались до ближайшаго города, – умерли. Тѣла ихъ были сданы по начальству, а мы пошли дальше. Мнѣ все казалось, что я тоже долженъ умереть или замерзнуть. Я вѣчно дрожалъ, не чувствовалъ ни рукъ, ни ногъ. Но между тѣмъ я ни разу даже не заболѣлъ въ дорогѣ. Когда съѣмъ нѣсколько сухарей, похлебаю горячихъ постныхъ щей и высплюсь, то опять, бывало, чувствую силу и бодрость. Сначала сильно болѣли ноги отъ ходьбы и ломало во всемъ тѣлѣ, а потомъ привыкъ, ничего. Долго мы шли такимъ образомъ, переходя съ одного этапа въ другой и останавливаясь на цѣлыя недѣли для отдыха. Тамъ, гдѣ мы останавливались, вызывались охотники взять кого нибудь изъ насъ на прокормленіе. Въ каждомъ мѣстѣ мы оставляли одного или нѣкоторыхъ и наша партія малолѣтокъ съ каждою стоянкою уменьшалась. Когда явятся желающіе взять жиденка на харчи, то насъ, бывало, выставляютъ въ рядъ, желающіе начнутъ насъ осматривать, ощупывать и распрашивать. На меня, бывало, посмотрятъ, да и махнутъ рукою.
– Нѣ, энтый не годящій: больно малъ, да и хилой такой!
Меня, Лейбу и еще нѣкоторыхъ обходили и выбирали мальчишекъ покрупнѣе да пожирнѣе, а насъ гнали дальше.
Когда дошла очередь наконецъ до насъ, то насъ осталось всего только трое мальчиковъ: я, Лейба и нѣкто Беня. Такъ какъ крупнѣе насъ уже не было, то разобрали и насъ. Мы всѣ трое попали въ одну и туже небольшую деревню, лежащую подъ горою, на вершинѣ которой тянулся длинный, густой лѣсъ. Вся деревня эта занималась преимущественно лѣснымъ промысломъ. Лѣсъ сплавлялся по быстрой, широкой рѣкѣ, протекавшей въ нѣсколькихъ верстахъ отъ деревни. Когда мы пришли въ эту деревню, то зима была уже почти на исходѣ. Снѣгъ началъ таять, вода быстрыми ручьями стремилась съ горъ. Солнце ярко начало показываться по утрамъ, а тепловатый вѣтеръ вѣялъ по цѣлымъ днямъ. Въ первый-же день нашего прихода насъ разобрали поселяне. Тамъ, гдѣ насъ было много, маленькихъ, худенькихъ обходили; а теперь, когда насъ осталось всего трое, то и за насъ почти дрались. На каждаго нашлись десятки охотниковъ. Кричали и шумѣли нѣсколько часовъ, задобривая, каждый по своему, наше начальство, пока рѣшили, кому мы должны отнынѣ принадлежать.
– Видишь, Ерухимъ, какъ изъ-за насъ спорятъ, шепнулъ оѣ Лейба. – Въ насъ, значитъ, нуждаются. Намъ тутъ будетъ хорошо.
Отправляя насъ къ хозяевамъ, начальство дало намъ строгое наставленіе слѣпо повиноваться и вести себя честно и аккуратно, а хозяевамъ было строго наказано кормить и одѣвать насъ какъ слѣдуетъ и, Боже упаси, не бить жестоко, не калечить.
– Да какъ же безъ энтаго? затруднялись наши будущіе хозяева. – Родныхъ ребятъ и то безъ того не вскормишь.
– Ну, провинился – лупи розгой, это можно; а вредить – не смѣй, пояснило начальство.
Итакъ, мы разбрелись въ разныя стороны, уговорившись любить другъ друга, сходиться, если только будетъ можно. Разставаясь, мы всѣ трое прослезились. Мы чувствовали нашу полнѣйшую безпомощность въ незнакомой средѣ, между чужими людьми, не имѣющими ничего общаго съ нами.
Мой хозяинъ, за которымъ я шелъ, опустивъ голову на грудь, былъ мужикъ еще молодой, коренастый, съ грубымъ, угрюмымъ лицомъ, покрытымъ угрями. Его косые, маленькіе глаза, разбѣгавшіеся во всѣ стороны, осматривали меня ежеминутно съ головы до ногъ и страшно пугали меня. Я поглядывалъ на его здоровенный кулакъ и воображалъ себѣ тяжесть его, когда онъ опустится на мою голову. Я успѣлъ уже попривыкнуть къ солдатской опекѣ; меня тревожила новая, мужицкая.
Изба моего хозяина лежала на концѣ длинной и узкой деревни, у подножья горы, при дорогѣ, змѣившейся множествомъ шаговъ въ гору и терявшейся въ безлиственномъ лѣсѣ, закрывавшемъ собою весь горизонтъ. Дворъ, въ который я ступилъ, былъ обнесенъ плетнемъ, въ нѣкоторыхъ мѣстахъ разрушеннымъ. Весь онъ былъ загроможденъ строевымъ и дровянымъ лѣсомъ, набросаннымъ въ безпорядкѣ цѣлыми кучами. На краю двора стояло нѣсколько плетеныхъ хлѣвовъ, облѣпленныхъ глиною, большой, длинный навѣсъ и овчарня. На встрѣчу намъ бросилась цѣлая стая громадныхъ, косматыхъ собакъ. Сначала они попробовали приласкаться къ хозяину, прыгая къ нему на грудь, но, получивъ, въ благодарность за ласку, нѣсколько пинковъ ногою, они отстали отъ него и набросились на меня. Въ одну минуту полы моей казенной шинели были изорваны въ клочки. Если-бы хозяинъ не разогналъ этихъ чудовищъ, то они самого меня изорвали-бы въ куски.
– Ты чево не обороняешься самъ?
– Я боюсь, пролепеталъ я, заплакавъ.
Хозяинъ какъ-то странно посмотрѣлъ на меня съ боку.
Изба была очень большая, сложенная изъ толстыхъ, почернѣвшихъ отъ грязи и копоти, бревенъ, переложенныхъ мохомъ. Маленькія, потускнѣвшія окошечки едва пропускали дневной свѣтъ. Изба была натоплена до того, что у меня захватило почти духъ, когда я переступилъ порогъ. Земляной полъ былъ покрытъ толстымъ слоемъ грязи и разными нечистотами. Въ одномъ углу стоялъ ткацкій станокъ, въ другомъ деревянная огромная ступа, въ третьемъ столярный становъ. Старая баба работала у ткацкаго станка, другая, молодая, толкла что-то въ ступѣ, а дѣвка возилась у огромной печи. На широкихъ полатяхъ горланило нѣсколько человѣкъ дѣтей. Оттуда выглядывала сѣдая, старческая голова, съ желтымъ лицомъ, обросшимъ сѣдою бородою. Подъ самыми полатями, въ углу, виднѣлось нѣсколько почернѣвшихъ иконъ. Во всей избѣ стоялъ ужасный шумъ, трескъ и стукъ.
Переступивъ порогъ, я остановился, обнаживъ голову, не зная куда ступить. Хозяинъ, снявъ шапку, помолился на образа и обратился къ старику, лежавшему на полатяхъ:
– Отбилъ работника, тятя.
– А што?
– Изъ рукъ, шельмецы, вырывали. Ну, да я первый ухитрился уладить.
Старикъ окинулъ меня лѣнивымъ взглядомъ.
– Ты чево, малецъ, на образа не кланяешься? прошамкалъ онъ, пожевывая своими беззубыми челюстями.
– Нешто христіанинъ онъ? оправдалъ меня хозяинъ, сынъ старика.
– А што-жь онъ такое?
– Стало быть, изъ жидовъ.
Старикъ осѣнилъ себя крестнымъ знаменіемъ и плюнулъ. Бабы, даже дѣти повернули ко мнѣ головы и гнѣвно на меня посмотрѣли.
– А для-че ублюдка въ избу взялъ? спросила старуха, сверкнувъ глазами на хозяина.
– Подь, Сильвестръ, отдай назадъ, посовѣтовалъ старикъ.
– Нѣ, тятя, не можно. Бумагу подписалъ, стало быть – конецъ.
– А што съ нимъ сдѣлаешь?
– Попривыкнетъ, прокъ будетъ. Скоро лѣто Богъ шлетъ, въ степь сгодится. Дѣло ему найду.
– Чево стоишь какъ чурбанъ? Раздѣнься. Ты на мѣстѣ кажись, не въ гости пришелъ, приказалъ хозяинъ. – Я снялъ шинель и не зналъ куда ее положить.
– Пихай подъ лавку, и сапоги сними; чево даромъ топтать!
Я очутился босикомъ. Жидкая грязь землянаго пола затѣкла между пальцевъ ногъ. Я вздрогнулъ отъ непріятнаго, непривычнаго ощущенія.
– Кличутъ тебя какъ? спросилъ старикъ.
– Ерухимъ.
– Мудренно што-то. Это по жидовски; а по нашему какъ будетъ?
– Не знаю.
– Окрестимъ его Ерохой, али Ярошкой, нашелся Сильвестръ.
Пріемъ не обѣщалъ ничего хорошаго. Скоро сѣли обѣдать. Мнѣ подали особо, въ разбитомъ черепкѣ, какую-то мутную, прѣсную жидкость и ломоть отрубистаго липкаго хлѣба. Отъ первой ложки меня стошнило, но я чувствовалъ сильный голодъ и продолжалъ глотать.
Когда послѣ обѣда хозяинъ приказалъ мнѣ принести изъ хлѣва сухой соломы для свѣжей постилки въ его промокшіе сапоги, у меня сердце забилось отъ тревоги. Я боялся страшныхъ собакъ, чуть не разорвавшихъ меня за часъ тому назадъ. А все таки идти необходимо было. Для большей безопасности моихъ ногъ я началъ обувать сапоги, но хозяинъ прикрикнулъ на меня.
– Чево обуваешься? Тутъ рукой подать.
Весь дрожа отъ страха, я вышелъ, но въ сѣняхъ остановился.
Я осторожно высунулъ голову въ дверь, осматривая дворъ и вывѣдывая позицію непріятеля. Но проклятыя собаки тотчасъ замѣтили меня и устремились къ сѣнямъ цѣлый стаей съ страшнымъ лаемъ. Я стремглавъ пустился въ избу.
– Псовъ спужался? спросилъ нѣсколько ласково хозяинъ, поднимаясь со скамьи. – Палагея, налей помои псамъ, пусть Ярошка вынесетъ, подастъ и познакомится, приказалъ хозяинъ молодой бабѣ.
– Чево балуешь ублюдка? замѣтилъ старый. – Нешто такъ не обойдется? Псы разумнѣе его, узнаютъ, что тутошній и сами лаять перестанутъ.
– Тятя, вѣдь Яроха человѣкъ казенный; разорвутъ, а потомъ отвѣчай за него!
– Гм… А если издохнетъ, мы то-жь въ отвѣтѣ быть должны?
– Для-че подыхать! Бѣсъ его не возьметъ.
Я вынесъ цѣлую лохань пойла псамъ. Хозяинъ вышелъ со мною. Я тайкомъ захватилъ краюху хлѣба и нѣсколько кусковъ мякоти. При видѣ пойла собаки не трогали меня, а только посматривали на лохань, подпрыгивая и вертя хвостами. Я поставилъ лохань. Собаки съ жадностью набросились на помои, между тѣмъ какъ хозяинъ, познакомивъ меня съ кличкою своихъ собакъ, ушелъ за соломой, приказавъ мнѣ остаться съ собаками.
– Пусть обнюхаются, кусать потомъ не будутъ.
Когда лохань была опорожнена и облизана, нѣкоторые изъ собакъ опять начали косо посматривать на меня, рыча и скаля зубы. Чтобы задобрить недовольныхъ, я досталъ хлѣбъ изъ кармана и по кусочкамъ началъ швырять то одной, то другой. Я радовался быстрой дружбѣ, устанавливающейся между мною и недавними врагами. Одна изъ самыхъ страшныхъ собачищъ, кличкою Куцъ, лизнула мнѣ руку, а другая потерлась у моихъ ногъ. Я радовался этимъ ласкамъ до умиленія, но радость моя была внезапно прервана пренепріятнымъ образомъ: когда я швырнулъ послѣдній кусокъ хлѣба собакамъ, то получилъ такую затрещину, что едва устоялъ на ногахъ.
– Я тѣ, дьяволъ, научу таскать святой хлѣбъ изъ избы и псамъ кидать! кричала на меня старуха.
Хозяинъ съ ворохомъ соломы подошелъ на эту сцену. Узнавъ, въ чемъ я провинился, онъ ругнулъ меня въ свою очередь и погрозилъ кулакомъ.
– Ты, никакъ, воровать, малецъ? Стерегись: я баловать не охочъ!
Непривѣтливо было мое вступленіе въ новую жизнь. Мнѣ не дали раздумывать долго, а поставили къ ступѣ, гдѣ я работалъ до самаго вечера безъ роздыха, молча. Поѣвши липкаго хлѣба съ солью и запивъ водою, я заснулъ на какихъ-то тряпкахъ на мокрой землѣ.
Вслѣдъ за первымъ сквернымъ днемъ моей новой жизни, потянулся цѣлый рядъ подобныхъ дней. Меня употребляли къ домашнимъ работамъ, въ ткацкому станку, къ ступѣ и къ стряпнѣ. Я мылъ горшки, носилъ воду, рубилъ тонкія дрова, подметалъ, няньчилъ дѣтей, кормилъ собакъ и свиней. Я никогда не наѣдался до сыта, не высыпался вдоволь. Я заросъ шерстью, какъ медвѣженокъ, ногти мои выросли на полвершка и причиняли мнѣ боль. Тѣло, подъ грязной, какъ земля рубашкою, вѣчно зудилось, и я, какъ грязное животное, постоянно теръ спину у стѣнъ и косяковъ. Я скоро совсѣмъ одичалъ. Хотя я былъ очень тихъ и послушенъ, тѣмъ не менѣе, старикъ и старуха вѣчно толкали и ругали меня; вообще со мною обращались какъ съ паршивымъ щенкомъ. Хозяина по цѣлымъ днямъ не бывало дома. Жена хозяина и дѣвка, сестра его, мучили меня гораздо менѣе другихъ. Онѣ украдкой подсовывали мнѣ изрѣдка, лишнюю краюху хлѣба. Одни дѣти не гнушались меня, и даже любили со мною играть. Собаки тоже меня очень любили. Какъ только я улучу свободную минуту, то выбѣгу за ворота и взапуски пущусь бѣгать съ моими четвероногими друзьями. О моихъ товарищахъ Лейбѣ и Бенѣ я ничего не зналъ.
Когда снѣгъ совсѣмъ растаялъ и обнажилась земля, когда выглянула первая травка, участь моя измѣнилась къ лучшему. Мнѣ поручили пасти воровъ, овецъ и свиней. До зари я отправлялся съ моимъ маленькимъ стадомъ и съ цѣлымъ десяткомъ умныхъ собакъ, которыя умѣли охранять стадо и держать его въ отличномъ порядкѣ. Я былъ очень доволенъ своею судьбою. Взобравшись на гору, я водилъ стадо цѣлый день у окраинъ лѣса. Тутъ я былъ свободенъ, не слышалъ брани, ни побоевъ. Мнѣ давали съ собою хлѣбъ, соль, крупу или пшено. Я имѣлъ въ своемъ распоряженіи маленькій котелокъ. Разведя гдѣ-нибудь въ ложбинѣ огонь изъ сухихъ вѣтвей, я самъ варилъ себѣ свою постную похлебку. Я отыскивалъ грибы, а иногда рѣшался выдоить немножко молока и подбавлялъ его въ мой супъ. Это было праздникомъ для меня. Какъ только показалась земляника и дикіе фрукты, я зажилъ по царски. Въ лѣсу водились волки, но я ихъ не боялся. Большая часть моихъ собакъ имѣла и силу и отвагу волкодавовъ. Мое стадо жирѣло съ каждымъ днемъ и сохранялось въ цѣлости. Хозяинъ былъ мною доволенъ, прочіе члены семьи сдѣлались тоже ласковѣе, съ тѣхъ поръ, какъ я пересталъ торчать цѣлые дни предъ глазами. Иногда я бралъ съ собой дѣтей и игралъ въ степи. Мое здоровье значительно поправилось и тѣло окрѣпло.
Однажды, отыскивая болѣе тучное пастбище, я загналъ свое стадо въ сторону и забрался далеко въ горы. Осматривая открывшееся моимъ глазамъ широкое плоскогорье, я замѣтилъ вдали небольшое стадо. Я погналъ туда и свое. Желая познакожиться съ пастухомъ, я направился прямо къ нему. Какова-же была моя радость, когда я встрѣтился лицомъ къ лицу съ товарищемъ Лейбою! Мы упали другъ къ другу на шею, какъ родные братья. Лейба попалъ тоже къ поселянину и терпѣлъ отъ жестокостей своихъ хозяевъ еще больше моего. Онъ цѣлые дни питался хлѣбомъ и водою, и ему было воспрещено подводить свое стадо близко къ лѣсу. Самое стадо заключалось въ однѣхъ свиньяхъ, за которыми зорко приходилось слѣдить, чтобы онѣ не разбѣжались, тѣмъ болѣе, что Лейба не имѣлъ при себѣ такихъ смышленныхъ собакъ, какъ и. Когда я ему разсказалъ, какъ я роскошничаю, онъ всплеснулъ руками отъ удивленія и зависти.
– Я тебя угощу, Лейба, обѣдомъ. Ты только присмотри иа моимъ стадомъ и подгоняй поближе къ лѣсу, а я сбѣгаю въ лѣсъ за грибами и земляникой.
Когда все это было выполнено, мы выбрали удобное мѣсто, и черезъ полчаса вкусный молочный супъ былъ готовъ.
Вдругъ раздался неистовый лай собакъ по опушкѣ лѣса.
– Что такое тамъ случилось? встревожился я.
– Собаки наши грызутся, пусть ихъ! успокоилъ меня товарищъ, жадно утолявшій голодъ.
У самаго края котловины вдругъ выросъ какъ изъ-подъ земли мальчикъ, одичалый, обрюзглый, заросшій волосами, весь въ лохмотьяхъ. Я съ изумленіемъ посмотрѣлъ на незнакомца.
Ерухмимъ! всплеснулъ дикарь радостно руками и устремился во мнѣ.
По голосу я узналъ тотчасъ Беню и бросился къ нему на встрѣчу.
– Стой, Ерухимъ! не подходи къ нему! крикнулъ испуганнымъ голосомъ Лейба.
– А что? спросилъ я съ недоумѣніемъ, между тѣмъ, какъ Беня поблѣднѣлъ, какъ стѣна.
– Не подходи къ нему, Ерухимъ, не прикасайся! онъ уже не нашъ; онъ… мешумедъ (ренегатъ) гой…
Меня это извѣстіе поразило и кольнуло въ сердце.
– Беня, правду-ли Лейба говоритъ? спросилъ я сконфуженнаго мальчика, дрожащимъ голосомъ.
Беня опустилъ голову и покраснѣлъ.
– Ерухимъ, дай мнѣ поѣсть! взмолился онъ ко мнѣ, не трогаясь съ мѣста.
Мнѣ жаль стало товарища, такъ жадно поглядывавшаго на котелокъ.
– Иди ѣшь! позволилъ я ему, отварачиваясь отъ него.
Беня побѣжалъ къ котелку. Но Лейба, замѣтивъ его приближеніе, быстро опрокинулъ котелокъ и началъ ногами топтать землянику, издавая губами рѣзкій свистъ. Черезъ минуту сбѣжалось нѣсколько собакъ и жадно накинулось на остатки молочнаго супа.
