Текст книги "Записки еврея"
Автор книги: Григорий Богров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 36 страниц)
Наступила очередь второго опыта. Но для опыта этого требовался мертвецъ, изъ касты когоновъ. Въ цѣлой кастѣ когоновъ города X ни одного римскаго Курція не оказалось; никто не хотѣлъ нарочно умирать для блага общества. Наконецъ, сама холера, какъ бы въ насмѣшку надъ самообольщеніемъ цадика, задушила одного старика когона, горьчайшаго пьяницу города Л. Цадикъ занялся самъ его погребеніемъ. Онъ возложилъ на мертвеца почетное порученіе земнаго посланника. Долго шепталъ онъ мертвецу на ухо свои изустныя наставленія, какъ долженъ онъ себя вести, явившись предъ верховнымъ судомъ, и въ какихъ выраженіяхъ обязанъ предстательствовать за еврейское общество. Процессъ шептанія продолжался довольно долго. Мертвецъ внимательно, молча его слушалъ. Еврейское общество, обрамливавшее эту оригинальную сцену, съ выпученными глазами смотрѣло на живаго человѣка, серьёзно бесѣдовавшаго съ мертвецомъ. Цадикъ, окончивъ переговоры съ своимъ посланникомъ, вручилъ мертвецу письменное прошеніе къ верховному суду. Онъ опасался, чтобы когона не сочли самозванцемъ. Содержаніе этого страннаго письменнаго документа было приблизительно слѣдующее:
«Мы, нижеподписавшіеся, земной судъ, именемъ Творца неба и земли; именемъ Создателя четырехъ стихій, солнца, луны и звѣздъ небесныхъ; именемъ небеснаго Отца всѣхъ ангеловъ, демоновъ, созданій земныхъ, подземныхъ, воздушныхъ и подводныхъ; именемъ Великаго Іеговы, умоляемъ и заклинаемъ тебя, о, Судъ верховный! уничтожить заразительную эпидемію (магефа) и исцѣлить сыновъ Израиля отъ всѣхъ недуговъ и злыхъ болѣзней, обративъ таковыя на голову ихъ заклятыхъ враговъ, идолопоклонниковъ, во славу Господа и во славу Израиля, во вѣки вѣковъ. Аминь!»
Документъ этотъ былъ скрѣпленъ подписью цѣлаго временнаго суда подъ предсѣдательствомъ самого цадика. Почетный мертвецъ-посланникъ съ необычными церемоніями и экстраординарными обрядами былъ похороненъ въ присутствіи цѣлаго еврейскаго народонаселенія города, въ восточномъ углу стараго кладбища. Затѣмъ, цадикъ, взобравшись на свѣжую насыпь, произнесъ проповѣдь, въ родѣ описанной уже мною. По окончаніи ея, онъ повелъ все стадо Израиля обратно въ городъ, напѣвая по дорогѣ цѣлимъ обществомъ псалмы. Евреи, доведшіе цадика домой, уничтожили цѣлое ведро водки, и разбрелись по домамъ, въ ожиданіи результата сношенія между земнымъ и верховнымъ судами.
Прошла цѣлая недѣля въ напрасномъ ожиданіи. Выборъ ли посланника былъ неудаченъ, не посмѣлъ ли пьяный парламентеръ явиться куда ему приказано было, заснулъ ли онъ непробуднымъ сномъ послѣ шестидесятилѣтняго пьянства, или прошеніе не было принято, по незасвидѣтельствованію таковаго въ полиціи, – но и этотъ опытъ цадика оказался недѣйствующимъ. Холера озлилась и душила евреевъ безъ всякаго милосердія.
Вѣра въ цадика не ослаблялась, великій магъ и волшебникъ приступилъ къ третьему опыту. Онъ перенесъ планъ своихъ дѣйствій непосредственно на самое кладбище. Чрезъ своихъ помощниковъ нанялъ онъ какого-то отставного русскаго солдата, и далъ ему слѣдующее порученіе:
– Ты стой цѣлый день у воротъ кладбища. Когда принесутъ мертваго, то спроси; «куда вы?» тебѣ отвѣтятъ: «на кладбище». «Зачѣмъ?» тебѣ скажутъ: «мертваго хоронить». Кто онъ такой? тебѣ отвѣтятъ: «еврей». Тогда ты крикни: «Вонъ отсюда! для евреевъ здѣсь мѣста нѣтъ!»
– Слушаю-съ, господинъ купецъ, согласился солдатъ, получившій за это цѣлый серебряный рубль.
Гробовщикамъ (Хевра Кадшна) дана была соотвѣтственная инструкція. Они обязаны были, въ теченіе цѣлыхъ сутокъ, нести обратно мертвецовъ, невпускаемыхъ церберомъ-солдатомъ, и хранить ихъ до будущаго дня въ общественной комнатѣ. Опытъ этотъ, однакожъ, кончился самымъ скандалезнымъ образомъ. Отставной солдатъ, импровизированный швейцаръ кладбища, оказался отъявленнымъ пьяницей и дерзкимъ животнымъ. На полученный рубль онъ успѣлъ такъ нарѣзаться, что хотя, по сдѣланной уже привычкѣ, и стоялъ на своемъ постѣ вытянувшись въ струнку, но роль свою окончательно спуталъ. Принесли мертваго.
– Вы куда ломитесь, канальи? заревѣлъ онъ на гробовщиковъ.
– Мертваго несемъ, отвѣтили ему.
– Врешь. Какого мертваго? спохватился солдатъ, вспомнивъ смутно что-то изъ выученной роли.
– Еврея.
– Жида? тащи его, братцы! мѣста достаточно. На всѣхъ жидовъ хватитъ!
Евреи, какъ легко себѣ можно вообразить, ощетинились и набросились съ разными упреками и ругательствами на отставнаго служаку. Воинская амбиція закипѣла въ обиженномъ стражѣ; онъ началъ расправу и гробовщики струсивши разбѣжались, бросивъ мертвеца у воротъ кладбища.
Евреи ужасно смутились отъ этихъ неудачъ. Нѣкоторые смѣльчаки начали втихомолку сомнѣваться во всемогуществѣ цадика.
– Вотъ несчастье! застоналъ одинъ полуидіотъ – въ другихъ городахъ уходила холера, какъ только цадикъ ей приказывалъ, а тутъ дѣлаешь и то и другое, а она проклятая – ни съ мѣста.
– Сомнѣваюсь, слушалась ли, она и въ другихъ городахъ, осмѣлился робко замѣтить одинъ еврейскій факторъ, слывшій вольнодумцемъ.
– Какъ же ты смѣешь сомнѣваться, поганецъ? Это очевидно. На наше несчастье попались, какъ нарочно, и коганъ пьяница, и солдатъ пьяница. Попадись другіе, мы, конечно, давно были бы свободны отъ нашего горя.
– Если цадикъ видитъ все то, что происходитъ на землѣ и небѣ, какъ увѣряютъ хасидимы, то какъ же онъ не видѣлъ, кого выбираютъ? какъ же онъ выбралъ такихъ пьяницъ, испортившихъ все дѣло?
– Не думаешь ли ты, что цадикъ и въ кабаки станетъ заглядывать?
– Не знаю. Сомнѣваюсь, впрочемъ, чтобы цадикъ былъ сильнѣе холеры.
– Сильнѣе, сильнѣе. Увидишь самъ, что рано или поздно, а холера уйдетъ отсюда.
– Уидетъ-то уйдетъ, но когда она уйдетъ?
Цадику ничего не оставалось дѣлать для возстановленія своей репутаціи, какъ прибѣгнуть къ новому эксперименту. Онъ приказалъ отыскать двухъ бѣдныхъ сиротокъ, мальчика и дѣвушку, и обвѣнчать ихъ на кладбищѣ. Подобную драгоцѣнность въ еврейскихъ обществахъ никогда не трудно отыскать. Вѣнчаніе назначено было въ пятницу, съ самаго ранняго утра; евреи, еврейки, старъ и малъ, стекались со всѣхъ сторонъ, къ мѣсту таинственнаго церемоніала. На кладбищѣ служилось молебствіе и пѣлись псалмы, а къ обѣденному времени привели жениха и невѣсту, великолѣпно разодѣтыхъ въ чужія платья. Ихъ обвѣнчалъ подъ балдахиномъ самъ цадикъ. Затѣмъ произнесъ онъ одну изъ своихъ кудрявыхъ проповѣдей.
– Братья! воскликнулъ онъ, по окончаніи всѣхъ церемоній – поздравляю васъ, холеры нѣтъ, холеры нѣтъ, холеры нѣтъ! Возрадуемся и возликуемъ. Пейте, ѣшьте, и спокойно встрѣчайте наступающій день субботній[45]45
Замѣчательный этотъ цадикъ-экспериментаторъ – лицо невымышленное. Онъ явился въ городѣ Каменецъ-Подольскѣ во время холеры пятидесятыхъ годовъ, и творилъ тамъ описываемыя мною чудеса. Евреи, убѣдившись наконецъ въ его шарлатанствѣ, отдали его какъ пойманика въ рекруты. Но и въ военной службѣ онъ не оставилъ своего магическаго жезла. Онъ, съ разрѣшенія своего непосредственнаго начальника, продолжалъ творить чудеса, привлекая и обирая еврейскую толпу, стремившуюся къ солдату-цадику. Въ такомъ видѣ, онъ явился въ городѣ П. въ исходѣ пятидесятыхъ годовъ.
[Закрыть].
Пошелъ пиръ горой. Не откладывая въ длинный ящикъ, вѣрующіе евреи, предводительствуемые самымъ цадикомъ и хасидимами, принялись тутъ же, на кладбищѣ, за припасенную сивуху, и хватили сразу чрезъ край. Новобрачныхъ, съ тріумфомъ, въ сопровожденіи оркестра, повели въ назначенную для нихъ временную квартиру. Громадная толпа евреевъ, развеселившаяся и отъ водки, и отъ увѣренности въ избавленіи отъ эпидеміи, распѣвала заунывныя пѣсни. На каждомъ шагу встрѣчались погребальныя процессіи и русскихъ и евреевъ. Странно было видѣть однихъ, несущихъ свою горькую скорбь на кладбище, а другихъ, вынесшихъ оттуда же дикую радость. По субботамъ смертныхъ случаевъ вообще бывало больше, чѣмъ въ будни; евреи по субботамъ не готовятъ обѣда, а ѣдятъ то, что приготовлено отъ пятницы: понятно, что несвѣжая пища вредно дѣйствовала на этихъ бѣдняковъ. Но въ эту субботу, въ которую большая часть вѣрующихъ въ цадика евреевъ отбросила всякую умѣренность въ пищѣ и питьѣ, смертность увеличилась въ десять разъ больше. Поднялся такой гвалтъ въ еврейскихъ кварталахъ, что взволновалъ всѣхъ жителей города.
Чудеса цадика не возимѣли дѣйствія. И онъ, вѣроятно, прибѣгнулъ бы къ новымъ опытамъ, еслибы не помѣшала административная власть. Нѣкоторые изъ врачей донесли начальнику губерніи о страшномъ вредѣ, причиняемомъ цадикомъ народонаселенію. Начальникъ губерніи командировалъ своего чиновника особыхъ порученій. Нежданно-негаданно, оцѣпили квартиру цадика солдатами, обыскали его, наличныя деньги вручили городничему на вѣчное храненіе, а самого чудотвора схватили и сдали въ этапную команду.
На другой день отправлялся этапъ. Вокругъ полиціи проходу не было отъ толпы евреевъ, глазѣвшихъ съ самаго утра на врата полиціи, которыя должны разверзтись предъ цадикомъ-мученикомъ. Когда цадика, скованнаго вмѣстѣ съ какимъ-то бродягой, вывели изъ полицейскаго двора, одинъ факторъ, у котораго въ предыдущую ночь холера уложила жену, съ ядовитой улыбкою приблизился къ арестанту и насмѣшливо спросилъ:
– Раби! кто сильнѣе, холера или цадикъ?
– Квартальный! отвѣтилъ цадикъ, поднявъ глаза къ небу. Онъ еще что-то сказалъ, но бой барабановъ не далъ разслушать его слова.
VIII. Баголесъ (смуты)
Предсказаніе несчастнаго цадика сбылось: холерный періодъ миновалъ, потому что долженъ же онъ былъ когда-нибудь миновать. Жизнь города Л., мало по малу, начала вступать опять въ свою обыкновенную колею. Во все время продолженія эпидеміи мелочныя житейскія заботы притихли и уступили мѣсто всесильному инстинкту самосохраненія; всякій цѣпко хватался за самую жизнь, забывая о ея мелочныхъ ежеминутныхъ запросахъ, превращающихъ жалкое существованіе бѣдняка въ невыносимую каторгу. Съ минованіемъ главной опасности, опять вступили на сцену суета, бѣготня и гоньба за грошами; опять закружился еврейскій людъ въ вихрѣ мелочныхъ заработковъ и копѣечной торговли; опять закружились и наши ученическія головы отъ талмудейской вычурной премудрости. Пока жизнь каждаго висѣла на волоскѣ, никто глубоко не чувствовалъ опустошенія, произведеннаго холерою, но когда успокоилось собственное я, тогда всякій, потерпѣвшій въ этотъ несчастный періодъ какое-нибудь крушеніе, живо почувствовалъ всю глубину своей потери. Въ одномъ семействѣ не досчитывались отца или матери, или того и другой, въ другомъ недоставало братьевъ и сестръ, въ нѣкоторыхъ семействахъ исчезли супруги, родственники, друзья и знакомые. Вездѣ раздавался плачъ, вездѣ слышались вздохи, вездѣ воцарилась глубокая грусть и уныніе.
Еврейская община часто сходилась въ синагогу. Обсуждались вопросы, какъ помочь семействамъ, лишившимся опоры, какъ обезпечить сотни сиротъ отъ голодной смерти. Еврейская община города Л. состояла большею частію изъ бѣдняковъ и голышей, но, несмотря на это, бѣдняки дѣлились послѣднимъ грошомъ, послѣдней коркой хлѣба съ тѣми, которые были еще бѣднѣе, еще безпомощнѣе. Подобные примѣры братства и самопожертвованія повторяются сплошь да рядомъ въ еврейскихъ обществахъ до сихъ поръ. Вотъ за что нельзя еврею не л. битъ и не уважать своей націи. За эту великую черту добродѣтели и человѣколюбія да простится ей многое.
Чрезъ городъ Л. въ это печальное время проѣзжалъ еврей-подрядчикъ. О его богатствѣ гремѣлъ весь еврейскій міръ; его кошельку придавались какіе-то баснословные размѣры, а потому много разсчитывалось на его щедроту. Депутація общества представилась ему и умолила остаться дня на два для того, чтобы въ качествѣ умнаго и опытнаго предсѣдателя руководить окончательными засѣданіями, назначенными для обезпеченія существованія неимущихъ. На его умъ, положимъ, никто не разсчитывалъ, да въ немъ и не нуждались особенно; нуженъ былъ его предполагаемо-объемистый бумажникъ. Чванливый подрядчикъ попался на эту удочку и принялъ на себя санъ предсѣдателя засѣданій, не взирая на то, что, по его словамъ, всякая минута для него была дорога, что его призывали срочныя дѣла. Засѣданіе было назначено на другой день утромъ, въ большой синагогѣ, о чемъ немедленно и было сообщено всѣмъ, кому о семъ вѣдать надлежитъ. О предстоящемъ событіи узналъ, конечно, весь городъ.
Учитель мой былъ нетолько однимъ изъ дѣятелей, но даже однимъ изъ краснорѣчивѣйшихъ членовъ депутаціи. Ко дню предстоящаго засѣданія мы, ученики, были распущены на цѣлый день. Въ синагогу валило народу видимо-невидимо. Втиснулся и я туда, и забрался на самое удобное мѣстечко, вблизи эстрады, вцѣпившись за ея рѣшотку, и съ стоическимъ терпѣніемъ выдерживая натискъ и толчки взрослыхъ, желавшихъ отодвинуть меня назадъ.
Синагога была биткомъ набита. Сплошная масса не могла двинуться ни въ какую сторону, какъ сардинки въ жестянкѣ. Всѣ стояли на ногахъ кромѣ малолѣтнихъ сиротъ обоего пола, размѣщенныхъ по скамьямъ, и обрамливавшихъ своими блѣдными, изнуренными личиками всю синагогу, какъ черный крепъ – траурную шляпу. Картина была поразительна своимъ грустно-мрачнымъ колоритомъ: на эстрадѣ засѣдали уже дюжины двѣ почетнѣйшихъ членовъ еврейскаго общества, окидывавшихъ взорами толпу и вздыхавшихъ поминутно на различные тоны и лады; толпа, уныло опустивъ голову, молчала, такъ что во всей синагогѣ не слышно было ни одного звука, кромѣ шуршанія бумажныхъ кафтановъ и топота переминающихся ногъ; сиротки голодно и плачевно смотрѣли на всѣхъ, какъ будто выжидая немедленной подачки. Въ окнахъ синагоги, съ улицы, виднѣлись десятки женскихъ плаксивыхъ лицъ, бѣдныхъ безпомощныхъ вдовъ, старавшихся, но безуспѣшно, задушить свои рыданія. Все было готово къ начатію засѣданія, ожидало только прихода предсѣдателя-подрядчика, который, для пущей важности, заставлялъ ждать себя. Засѣдавшіе на эстрадѣ съ видимымъ нетерпѣніемъ посматривали на дверь синагоги, не появится ли наконецъ великая звѣзда добавочныхъ смѣтъ. А между тѣмъ, прислужникъ синагоги откуда-то втащилъ на эстраду мягкое, но обшарпанное и отжившее кресло, коротко знакомое съ присутствіемъ мухъ многихъ поколѣній, выдвинулъ его на самое видное мѣсто, поставилъ на столъ чернильницу, положилъ нѣсколько очиненныхъ гусиныхъ перьевъ и пачку бѣлой бумаги, возлѣ которой помѣстилъ жестяную большую кружку, съ прорѣзаннымъ отверстіемъ на крышкѣ.
– Идетъ! Гвиръ[46]46
Гвиръ – магнатъ. Этимъ титуломъ величаютъ евреи своихъ первоклассныхъ богачей.
[Закрыть] идетъ! раздалась радостная вѣсть по синагогѣ.
«Какъ протѣснится онъ?» подумалъ я, окинувъ взоромъ сплошную массу сотни головъ, наполнявшихъ синагогу.
Но онъ прошелъ. Толпа засуетилась, понатужилась и очистила гостю дорогу. Я здѣсь въ первый разъ убѣдился, до какихъ размѣровъ бѣдность эластична, и до чего она способна съёжиться предъ богатствомъ…
Въ первый разъ въ моей жизни увидѣлъ я богатаго еврея. Еще въ деревнѣ въ раннемъ дѣтствѣ мнѣ часто приходилось слышать отъ мужиковъ и отъ бабъ: «богатъ какъ жидъ», но это были, повидимому, пустыя слова. Съ тѣхъ поръ я перевидѣлъ множество евреевъ и всѣ, какъ нарочно, попадались одинъ бѣднѣе другаго. «Гдѣ же эти богатые жиды?» думалъ я однажды: «вѣроятно гдѣ-то очень далеко, тамъ, гдѣ имъ хорошо, привольно и свободно?» Но существуетъ ли подобная обѣтованная земля, гдѣ моимъ братьямъ было бы привольно и свободно, я – сомнѣвался тогда, сомнѣваюсь и теперь. Я во многомъ, очень многомъ сомнѣвался съ дѣтства, а созрѣвши, убѣдился, что и было въ чемъ усомниться.
Богатый еврей, это восьмое для меня чудо, былъ довольно благообразенъ, одѣтъ роскошно, хотя платье его и было еврейскаго покроя. Въ манерахъ его обнаруживалась оріентальная важность, въ рѣчахъ – самоувѣренность и безапеляціонность. При появленіи его на эстрадѣ, всѣ засѣдающіе съ особеннымъ почтеніемъ привстали и привѣтствовали его. Онъ усѣлся въ мягкомъ креслѣ.
– Извините, любезные братья, что я заставилъ васъ такъ долго ждать. Я долженъ былъ отправить нѣсколько эстафетъ въ разныя мѣста. Вы знаете, что съ казною не шутятъ.
Во время оно, подрядчики, на самомъ дѣлѣ, обирали казну не на шутку.
– Помилуйте, гвиръ, смѣемъ ли мы роптать на васъ за такіе пустяки послѣ той жертвы, которую вы принесли намъ, остановившись для насъ на пути, отвѣтилъ одинъ изъ членовъ.
– Не для насъ гвиръ остановился, а для Бога, для этихъ бѣдныхъ сиротъ, для этихъ скорбящихъ вдовъ! добавилъ одинъ политикъ, указывая рукою на описанную мною выше картину.
Въ синагогѣ послышалось множество глубокихъ вздоховъ, женскія рыданія раздались явственнѣе прежняго.
– Да наградитъ васъ Богъ за вашу добродѣтель!
– Да увеличится ваше богатство во сто кратъ!
Пожеланія и комплименты посыпались на гвира градомъ и, какъ видно, наэлектризировали его порядкомъ.
– Братья! благодарю, тысячу разъ благодарю васъ! Но не будемъ тратить времени и приступимъ къ дѣлу. Чѣмъ могу я быть вамъ полезенъ?
– Совѣтомъ, мудростью и…
– Деньгами, докончить догадливый подрядчикъ. – Да, деньги – великая вещь для еврея. Это его сила, права и чины, добавилъ онъ задумчиво. – Я вижу, что вы, господа, умно распорядились. Вотъ кружка, въ которую я кладу пятьсотъ…
Въ синагогѣ поднялся гвалтъ. «Пятьсотъ! пятьсотъ! девятьсотъ! пять тысячъ!» сообщалось однимъ другому. Сиротки спрыгнули со скамей, выраженіе вдовьихъ лицъ вмигъ измѣнилось. Подрядчикъ досталъ деньги изъ бумажника и съ разстановкой втиснулъ крупныя ассигнаціи въ отверстіе кружки.
– Братья! обратился онъ къ публикѣ:– послѣдуйте моему примѣру. Каждый чѣмъ Богъ послалъ. Трудовая мѣдная копѣйка въ глазахъ Бога, дороже иной тысячи. Не стѣсняйтесь же.
Сначала послѣдовали примѣру подрядчика члены засѣданія. Въ числѣ членовъ находился и мой учитель. Я зорко слѣдилъ за нимъ. Къ немалому моему удивленію, онъ на этотъ разъ не прикрылся обычнымъ своимъ лицемѣріемъ, а бросилъ въ кружку три настоящихъ серебряныхъ рубля, показавъ ихъ предварительно всей публикѣ. Затѣмъ вся публика, съ особенной готовностью, начала протискиваться; каждый старался предупредить другого. Тѣ, которые убѣждались въ совершенной невозможности добраться до кружки, передавали свою лепту чрезъ другихъ и лепта эта исправно доходила до мѣста назначенія. Въ скорости, кружка до того наполнилась, что приношенія клались уже просто на столъ. Открыли кружку и высыпались на столъ всѣ деньги, чтобы ихъ сосчитать.
И странное дѣло! въ цѣлой кучѣ монетъ не оказалось ни одной мѣдной. Смотря на эту толпу обшарпанныхъ бѣдняковъ, нельзя было предполагать подобной щедрости. Какъ видно, всѣ до того увлеклись братскимъ чувствомъ, что перестали разсчитывать и соображаться съ собственными средствами.
– Братья! сказалъ подрядчикъ, указывая на груду денегъ – вотъ истинная набожность! Богъ, покровитель вдовъ и сиротъ, вознаградитъ васъ сторицею. Но наше дѣло еще не кончено. Кто желаетъ и чувствуетъ себя въ силахъ, слѣдуй моему примѣру!
Онъ схватилъ перо и расчеркнулся на листѣ бумаги.
– Деньги, собранныя тутъ, еще далеко недостаточны на прокормленіе всѣхъ нуждающихся въ вашемъ обществѣ. Кто желаетъ, пусть подпишется на этомъ листѣ, сколько онъ жертвуетъ еженедѣльно, по крайней мѣрѣ, впродолженіе года.
Опять началась давка. Всѣ подписывались съ большимъ рвеніемъ. Суматоха эта продолжалась около часа.
– Пустите насъ, ради Бога пустите! раздались гдѣ-то въ синагогѣ грубые голоса. Взоры всѣхъ обратились въ ту сторону, откуда слышны были эти голоса. Чрезъ нѣсколько минутъ протиснулось нѣсколько евреевъ самаго дикаго вида, чуть-ли не въ рубищахъ и взошли на эстраду.
– Говори, Янкель! приказали они одному изъ своихъ товарищей, вытолкнувъ его впередъ – ты лучше насъ скажешь.
– Мы – водовозы, сказалъ Янкель робкимъ, дрожащимъ голосомъ. – У насъ, кромѣ кулаковъ, ничего нѣтъ. Наличной мѣдной копѣйки при душѣ не имѣемъ. Но мы тоже евреи; запишите же и насъ безграмотныхъ. Каждый изъ насъ берется, впродолженіе года, возить даромъ воду для трехъ бѣдныхъ семействъ.
– Богъ видитъ васъ, добрые люди, Онъ же васъ и запишетъ, а вы исполняйте свое обѣщаніе! отвѣтилъ одинъ изъ членовъ.
Громкое одобреніе пронеслось по синагогѣ.
– Ну, друзья мои, все, что нужно – сдѣлано, обратился подрядчикъ къ собранію – теперь остается распредѣлить всю вспомогательную сумму такъ справедливо и разумно, чтобы однимъ не досталось слишкомъ много, а другимъ мало. Надобно позаботиться, какъ пристроить малолѣтокъ-сиротъ. Но это уже ваше, а не мое дѣло.
Съ этими словами онъ всталъ. Собираясь сойти съ эстрады, онъ окинулъ взоромъ всю синагогу и при видѣ такого множества малолѣтнихъ сиротокъ, грустно покачалъ головой.
– Бѣдные! сказалъ онъ – да, слишкомъ ранніе браки къ добру не ведутъ!
– Что такое говорите вы? спросилъ его одинъ изъ стоявшихъ вослѣ него.
– Я говорю, что указъ о бракахъ скорѣе полезенъ, чѣмъ вреденъ.
– Какой указъ? какіе браки?
– Неужели вы до сихъ поръ не знаете о новомъ указѣ?
– Ровно ничего не знаемъ. Ради Бога, объясните, что за указъ.
– Изданъ мѣсяцъ тому назадъ указъ, которымъ строго воспрещается вступать въ бракъ еврейскимъ юношамъ раньше восемнадцати, а дѣвицамъ раньше шестнадцати лѣтъ.
– Можетъ ли это быть! неслыханно! это ужасно!
– Указъ этотъ подписанъ мѣсяцъ тому назадъ. Не стану же я разсказывать вамъ небылицы!
– О, Боже, Боже! вскричалъ одинъ изъ собранія, схватившись за голову, съ видомъ крайняго отчаянія. – Вотъ до чего уже доходитъ, вотъ куда добираются!
– Что такое? что такое? раздавалось со всѣхъ сторонъ.
– Неужели вы такъ близоруки, что не понимаете цѣли этого указа? продолжалъ тотъ же голосъ.
– Какой цѣли?
– Это ясно какъ день. Насъ хотятъ окрестить, нашу святую вѣру хотятъ стереть съ лица земли.
– Какъ такъ?
– Въ прежнія времена насъ принуждали бросать вѣру отцовъ огнемъ, мечомъ, пытками и изгнаніями, но убѣдились, что смерть и мученія безсильны противъ твердой вѣры. Теперь придумываютъ средства поделикатнѣе, но вмѣстѣ съ тѣмъ и вѣрнѣе.
– Какія средства? ради Бога говорите яснѣе.
– А вотъ какія. Наше молодое поколѣніе рано вступаетъ въ бракъ, рано жизнь налагаетъ на него ярмо заботы и горя. У евреевъ нѣтъ свободы юности, слѣдовательно нѣтъ той распущенности и пылкости, которыя въ другихъ націяхъ доводятъ юношей до разврата. Запретъ вступать въ ранніе браки познакомитъ нашихъ сыновей и нашихъ дочерей съ порокомъ и грѣхомъ. У насъ нѣтъ ни публичныхъ домовъ, ни женщинъ, открыто торгующихъ собою; теперь, наши сыновья и братья поневолѣ сойдутся съ русскими женщинами; наши дочери и молодыя сестры будутъ соблазняемы офицерами и русскими юношами. И тогда – прощай еврееизмъ! прощай вѣра Авраама, Исаака и Іакова на всегда! Поняли ли вы теперь или нѣтъ?
Со всѣхъ сторонъ посыпались утвердительные отвѣты. Раздались ахи и охи. Прежнее умиленіе, вызванное картиною братской благотворительности, исчезло; всѣ лица выражали уже какую-то напряженность, готовую разразиться яростью или плачемъ.
– Любезный братъ! скромно возразилъ подрядчикъ – не преувеличиваете ли вы? Почему не допустить, что въ указѣ кроется другая цѣль: сохраненіе здоровья нашего юношества, рано запрягаемаго, какъ выразились вы, въ ярмо жизни? Медицина…
– Убирайтесь съ своей медициной! вскрикнулъ одинъ изъ возсѣдавшихъ на эстрадѣ, вспрыгнувъ на ноги, какъ будто его обдали кипяткомъ. – Нашъ талмудъ – самая лучшая медицина. Наши предки были умнѣе и ученѣе всѣхъ вашихъ докторовъ-коноваловъ; если они женились рано и проживали сто лѣтъ, то и наши дѣти проживутъ столько же. Наша мать Ревекка вступила въ бракъ съ Исаакомъ на третьемъ году своего возраста[47]47
Эту нелѣпость утверждаетъ одинъ изъ главнѣйшихъ коментаторовъ библейскихъ.
[Закрыть] и не умерла же.
– Но, настаивалъ подрядчикъ: – посмотрите крутомъ себя, много ли счастливыхъ супруговъ насчитываете вы изъ числа тѣхъ, которые вступили въ бракъ въ дѣтскомъ возрастѣ? Съ экономической точки зрѣнія…
– Господинъ подрядчикъ! желчно перебилъ его одинъ изъ евреевъ. – Вы изъ Питера привалили, у васъ и идеи питерскія. Мы люди маленькіе, божіи, будемъ жить, какъ жили отцы наши.
– Я не навязываю вамъ своихъ убѣжденій, господа! Я только утѣшаю васъ!
– Ну, это мы еще увидимъ. У насъ пока еще указа нѣтъ; мы живо поженимъ нашихъ дѣтей во что бы то ни стало.
– Это уже дѣлаютъ во многихъ еврейскихъ городахъ, именуя время это баголесъ (смутами), но разумно ли это? бракъ – не башмакъ: обуть легко, а разобуть трудно.
– Мы и своимъ умомъ проживемъ.
– Шпіонъ!
– Питерскій щеголь!
– Подрядчикъ!
– Казнокрадъ!
Подрядчикъ, четверть часа тому назадъ, чуть ли не полубожокъ, былъ свергнутъ съ своего пьедестала; его честили какъ отступника вѣры, какъ врага націи. Съ улыбкою сожалѣнія, онъ, ни съ кѣмъ не прощаясь, скромно сошелъ съ эстрады и долго, очень долго пришлось ему проталкиваться, пока онъ достигъ выхода. Толпа уже не ежилась предъ нимъ; въ ней забушевалъ фанатизмъ, предъ которымъ насуетъ даже всесильное богатство. Картина до того быстро измѣнилась, что трудно было повѣрить, чтобы въ этой самой синагогѣ, гдѣ теперь всѣ неистовствовали, разсуждали, горланили, спорили и угрожали кулаками, что въ этой самой синагогѣ, не болѣе получаса тому назадъ, было тихо, спокойно и благоговѣйно.
Евреи города Л. засуетились, какъ потревоженный муравейникъ. Шумъ, бѣготня, сборища, совѣщанія и ропотъ возобновились и напомнили собою самое неяркое, холерное время. Мы, ученики, опять пользовались полнѣйшею праздностью; нашъ учитель, чувствуя поживу, сдѣлался главнымъ дѣятелемъ въ это новое, горестное для евреевъ, время.
Евреи города Л. общимъ составомъ рѣшили предупредить ожидаемый страшный указъ.
– Женить дѣтей! женить дѣтей! раздавалось на улицахъ, въ синагогахъ, въ баняхъ, въ домахъ.
– Но какъ женить? спрашивали бѣдняки – гдѣ взять денегъ для приданаго, для гардероба, для свадебныхъ издержекъ?
– Для чего деньги? Намъ теперь не до денегъ и прочихъ глупостей. Наша вѣра дороже всѣхъ богатствъ; ее спасать надо, она въ опасности.
– Мы всѣ братья, сыны одного отца, утверждали бѣдняки, обремененные большимъ количествомъ дочерей – кто изъ благочестивыхъ евреевъ станетъ думать о приданомъ въ такую страшную пору? развѣ изверги на подобіе питерскаго подрядчика-шпіона.
Впродолженіе трехъ дней, выросли изъ-подъ земли, какъ грибы, десятки шадхонимъ (сватовъ), взявшіе на себя за пустяшное вознагражденіе брачную стряпню на живую нитку. Образовались, такъ-сказать, свадебныя бюро, гдѣ сходились родители, разныхъ мастей, и гдѣ устраивались партіи въ какихъ-нибудь десять минутъ. Сегодня по рукамъ, а на другой день уже и вѣнчаніе, безъ всякихъ церемоній, безъ музыки и угощенія. Жениховъ и невѣстъ, незнавшихъ и невидѣвшихъ никогда другъ друга, никто не спрашивалъ. Да и для чего спрашивать субъектовъ семилѣтняго или десятилѣтняго возраста!
Главное брачное бюро устроилось у моего скареды-учителя. Онъ завербовалъ къ себѣ цѣлую дюжину сватовъ и свахъ, которые состояли у него на посылкахъ, шныряли цѣлые дни по городу и вывѣдывали, у кого сколько брачнаго товара, сколько можно слупить приданаго, а главное – чѣмъ можно поживиться отъ родителей обѣихъ сводимыхъ сторонъ.
Главный сватъ – мой учитель, какъ практическій во всѣхъ отношеніяхъ человѣкъ, завелъ въ своихъ оригинальныхъ дѣлахъ порядокъ, сдѣлавшій бы честь любому нѣмцу. Заведены были списки всѣмъ мальчикамъ и дѣвочкамъ города Л. Въ особыхъ графахъ отмѣчались ихъ физическія и нравственныя свойства, денежныя и прочія условія, а также цифры обѣщаннаго родителями свату вознагражденія за удачное сводничество. Съ самаго утра толкались евреи и еврейки въ домѣ брачнаго бюро, и осаждали учителя разными справками, вопросами, просьбами и щедрыми обѣщаніями. Онъ чрезвычайно ловко, съ большимъ достоинствомъ выдерживалъ свою роль; рѣчь его была кратка до лаконизма, рѣзка до грубости, или убѣдительна, краснорѣчива и заискивающа, смотря по тому, кто къ нему обращался, и каковъ ожидаемый результатъ для собственнаго его кармана. Мой дѣтскій сонъ опять былъ прерываемъ въ самую сладчайшую его пору; меня расталкивали почти до свѣта, чтобы успѣть прибрать и выместь комнаты до нашествія посѣтителей, являвшихся въ бюро уже съ зарею. Учитель, съ нѣкоторыхъ поръ, окончательно пересталъ со мною церемониться. И онъ былъ, по своему, правъ. Отъ моихъ родителей долгое время уже не получалось ни писемъ, ни денегъ, слѣдующихъ за мое жалкое воспитаніе и кормленіе. Я сознавалъ неловкое мое положеніе въ его домѣ и за его столомъ. Съ особенною робостью и застѣнчивостью я опускалъ свою ложку въ мутныя волны пакостной фасольной похлебки, а онъ посматривалъ на меня такими глазами, какъ-будто думалъ въ душѣ: «неужели ты никогда не подавишься, щенокъ?»
Однажды, часовъ въ шесть утра, стоялъ и молился я въ углу залы (если можно такъ назвать неправильную, грязную комнату, лишенную почти всякой мебели, кромѣ хромого стола и нѣсколькихъ искалеченныхъ жесткихъ стульевъ). Я молился, то-есть бормоталъ что-то безсознательно, держа предъ носомъ мой толстый молитвенникъ. Глаза слипались, я не прочь былъ завалиться спать, еслибы было гдѣ, и еслибы я не боялся педагога. Онъ сидѣлъ уже у стола и перелистывалъ свои списки, дѣлая на нихъ какія-то отмѣтки обрубкомъ пера, опачканнаго чернилами. Распахнулась дверь. Въ комнату вошелъ какой-то сгорбившійся чурбанъ. Лицо его было грубо до отвращенія, и изборождено оспой. Надъ правымъ глазомъ красовалась какая-то синебагровая шишка, на носу возсѣдала цѣлая группа разнокалиберныхъ бородавокъ. Онъ былъ безобразенъ съ головы до ногъ. Мои сонъ и молитвенное настроеніе мигомъ разсѣялись. Въ горлѣ у меня защекотало, я едва владѣлъ собой, чтобы не прыснуть со смѣху.
– Кто здѣсь шадхенъ? смѣло спросилъ посѣтитель.
– Что нужно? спросилъ, въ свою очередь, учитель.
– Жена нужна. Я вдовъ. За двѣ недѣли умерла жена, восьмеро человѣкъ дѣтей. Нѣтъ хозяйки. Некому стряпать, проворчалъ своимъ грубымъ, безучастнымъ голосомъ интересный вдовецъ.
Учитель окинулъ его насмѣшливымъ взглядомъ съ головы до ногъ.
– Сколько лѣтъ? рѣзко спросилъ шадхенъ.
– Кто его знаетъ!
– Чѣмъ живешь?
– Я мешоресъ въ ахсаніе (прислужникъ въ еврейской гостиницѣ).
– Деньги имѣешь?
– Приданаго не нужно, платье – тоже. Отъ первой жены осталось.
– Деньги имѣешь? повторилъ вопросъ учитель.
– И деньги имѣю.
– Сколько?
– Тридцать рублей чистаганомъ имѣю.
– Для тебя невѣсты не имѣю.
– Гм! Почему же?
– Потому что мы заботимся теперь поженить малолѣтокъ. Ты же никогда не опоздаешь.
– А если придетъ царскій указъ?
– Указъ тебя не касается.
– А если тогда нельзя будетъ уже?
– Тебѣ всегда можно будетъ. Проваливай!
Во время этихъ переговоровъ, кошачьей поступью, вкралась въ комнату зашлепанная, ободранная еврейка-сваха, состоявшая въ свитѣ моего учителя. Она остановилась въ дверяхъ, и прислушивалась къ разговору. Услышавъ, что главный шадхенъ выпускаетъ изъ рукъ поживу, она выдвинулась впередъ, кашлянула, обратила на себя вниманіе вдовца, и разными комичными кривляньями дала ему знать, чтобы онъ слѣдовалъ за нею. Чрезъ нѣсколько секундъ, она прокралась въ дверь, а вдовецъ вошелъ за ней. Учитель замѣтилъ весь этотъ маневръ.
– Ха-ха-ха! Эка дура! Вздумала меня надувать и отбивать лафу. Ѣшь, голубушка, на здоровье! Много стащишь! Тридцать рублей чистаганомъ! Ротшильдъ!
Явился новый посѣтитель. Это былъ еврей сѣдобородый, почтенной наружности, и довольно опрятный. Учитель вскочилъ на ноги, и побѣжалъ ему на встрѣчу съ подобострастной улыбкой на губахъ.
– Добро пожаловать, добро пожаловать, дражайшій раби Шмуль. Цѣлый день вчера бѣгалъ для васъ, но за то отыскалъ женишка на славу. Жемчужина, а не мальчикъ! Садитесь же, дорогой мой раби Шмуль, покорнѣйше прошу садиться. Вотъ вамъ мой стулъ. Пожалуйте.
