Текст книги "Записки еврея"
Автор книги: Григорий Богров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 35 (всего у книги 36 страниц)
– Для чего-же вы добиваетесь подобной чести?
– Этотъ лакей будетъ моимъ свидѣтелемъ на судѣ. Позови, иначе я отсюда не уйду.
Приходилось самому уходить изъ собственнаго дома. Какъ былъ я несчастливъ при мысли, что судьба именно меня надѣлила такой женою, которая добивается оскорбленія дѣйствіемъ, да того, чтобы пріобрѣсти свидѣтеля-лакея на судѣ.
Мое терпѣніе часто подвергалось такимъ тяжкимъ испытаніямъ, преодолѣніе которыхъ начало видимо отражаться на моемъ, и безъ того разстроенномъ, здоровьѣ. Нерѣдко штурмовался мой кабинетъ, ломились въ дверь съ шумомъ, крикомъ, съ позорною огласкою, въ виду постороннихъ и прислуги. Я не зналъ, куда дѣваться отъ страшныхъ скандаловъ, служившихъ интересною новостью дня для всего затхлаго мірка, въ которомъ не находилось ни одного добраго человѣка, чтобы повліять на неразумную женщину, заѣдающую, въ дикой безсознательности, собственный и чужой вѣкъ. Напротивъ, съ каждымъ днемъ прибавлялись новые подстрекатели, являлись новые импровизированнне адвокаты, высасывавшіе деньги бѣдной женщины, за обѣщанія возстановить какія-то супружескія права, которыя она сама себѣ не могла хорошенько уяснить. Наконецъ, случилось нѣчто такое, что окончательно переполнило сосудъ.
Въ одинъ изъ зимнихъ, въ провинціи особенно скучныхъ, вечеровъ я возвращался домой довольно поздно. Ночная вьюга я морозъ пробрали меня на сквозь. Спѣша домой, я мысленно предвкушалъ пріятную теплоту ожидавшей меня постели. Слуга, отворившій мнѣ дверь, посмотрѣлъ на меня какъ-то особенно странно. Онъ видимо собирался, но не рѣшался сообщитъ мнѣ что-то особенно непріятное.
– Что случилось? встревожился я. – Не обокрали-ли насъ?
– Кто насъ обокрадетъ? отвѣтилъ лакей, довольно глупо улыбаясь. – Только вотъ что…
– Что?
– Гдѣ вы спать-то будете?
– Что что мелешь? Съ просонковъ что-ли?
– Барыня всѣ ваши покои заняла. Совсѣмъ перебралась сюда. Я урезонивалъ, урезонивалъ, ни что не беретъ. Перебралась, да и баста.
Задача представилась скверная. Я не зналъ на что рѣшиться. Пока я колебался и раздумывалъ, за спиною у моего лакея появились служанки моей супруги, съ такимъ злораднымъ выраженіемъ на грубыхъ лицахъ, что я вмигъ рѣшился завоевать непріятельскую позицію. И, въ наказаніе за злорадство, послать въ опасный бой этихъ-же самыхъ служанокъ.
– Сію минуту перенести всю рухлядь барыни въ ея покои, скомандовалъ я необыкновенно рѣзво – и очистить мою квартиру, или убраться вонъ изъ моего дома сію минуту. Понимаете?
Армія непріятеля тутъ-же перешла на мою сторону. Не прошло и часа, какъ мои комнаты были свободны. Пока происходило переселеніе, я стоялъ все время на улицѣ, на стужѣ. Меня била лихорадка, не то отъ холода, не то отъ внутренней безсильной ярости. Ко мнѣ долетали дикіе крики, площадная ругань, протесты на основаніи законовъ, адресуемые на имя моего лакея. На этотъ шумъ и гвалтъ сбѣжалась вся прислуга, шепталась и украдкой язвительно посмѣивалась надъ глупымъ положеніемъ своихъ хозяевъ. Что перечувствовалъ я въ эту, безконечную, безсонную ночь, не выразить мнѣ словами. Въ душѣ бушевали черные помыслы. Въ эту страшную ночь я былъ способенъ на самоубійство, на преступленіе. Я нѣсколько успокоился тогда только, когда солнечный лучъ ясноморознаго утра заколебался и заигралъ на моемъ изголовьѣ. Я вскочилъ на ноги съ непоколебимымъ рѣшеніемъ.
Я не считалъ себя на столько компетентнымъ въ еврейскихъ религіозныхъ законахъ, до предметахъ брака и развода, чтобы обойтись безъ посторонняго совѣта. Въ довольно отдаленной мѣстности я имѣлъ знакомаго ученаго раввина. Къ нему я и отравился за дружескимъ совѣтомъ. Я разсказалъ ему о своемъ несчастномъ, беавыходномъ положеніи и попросилъ совѣта.
– Ваше семейное положеніе мнѣ хорошо извѣстно. Извѣстно мнѣ и также и то, что вы не однажды вызывались обезпечить неразумную женщину, но что она васъ выпустить изъ своихъ когтей не хочетъ. Имѣете-ли вы и теперь похвальное желаніе ее обезпечить?
– Болѣе, чѣмъ когда-либо.
– Не можете-ли вы съ ней какъ-нибудь сойтись?
Мое лицо и глаза ясно отвѣтили за меня.
– Ну, хорошо, хорошо. Мой долгъ испытать всѣ мирные пути, прежде чѣмъ сказать послѣднее слово.
– Говорите-же послѣднее слово, рабби.
– Бракъ у евреевъ имѣетъ болѣе гражданскій характеръ, чѣмъ религіозный. Законы о бракѣ построены у насъ на самомъ либеральномъ основаніи. Наши талмудисты, относительно брака и развода, были такъ гуманны, что въ этомъ отношеніи уравниваютъ даже права мужчины и женщины, тогда какъ въ другихъ отношеніяхъ, еврейская женщина играетъ самую жалкую роль, роль полнѣйшей неправоспособности. Неправоспособность эта простирается до того, что она почти освобождена отъ «Тарьягъ-мицвесъ»[89]89
Обрядовъ положительныхъ «Мицвесъ-есе» и запретительныхъ «Мицвесъ-войсеесе» установлено въ числѣ шести сотъ тринадцати «Тарьягъ». Эти обряды и законы обязательны для каждаго еврея, достигшаго тринадцатилѣтняго возраста, т.-е. религіознаго совершеннолѣтія «Баръ-мицве».
[Закрыть]. Принужденіе супруговъ къ совмѣстному сожительству, по законамъ еврейскимъ, не полагается. Напротивъ, бракъ безъ любви причисляется въ замаскированному разврату. Какъ какъ, такъ и жена имѣютъ полное право требовать другъ отъ друга развода во всякое время. Законы развода доходятъ даже до абсурда. Мужъ имѣетъ право развести жену даже за то только, что она часто пересаливаетъ его похлебку. Но за то и жена имѣетъ право заявить во всякое время о своемъ отвращеніи, даже о самой обыкновенной нелюбви къ мужу, и мужъ обязанъ ее развести, по закону Моисееву. При чемъ, если жена указываетъ на какую-нибудь причину, послужившую къ ея охлажденію къ мужу, въ родѣ вспыльчивости характера супруга, неделикатнаго обращенія съ нею, неимѣнія средствъ къ ея содержанію, неисполненія вообще своихъ обязанностей, по смыслу брачнаго, домашняго контракта (ксибе), мужъ обязанъ выплатить ей и сумму, положенную въ томъ контрактѣ на случай развода. Лишается же жена этой суммы тогда только, когда настоятельное ея требованіе развода основано на одномъ капризѣ, на одной безпричинной прихоти. Но во всякомъ случаѣ, мужъ принуждается къ дачѣ развода. Наши еврейскіе законы строго воспрещаютъ отдѣльную жизнь лицъ, соединенныхъ узами брака, запрещаетъ потому, что подобная жизнь, рано или поздно, приводитъ къ пороку и разврату.
– Слѣдовательно?
– Слѣдовательно, вы имѣете полное право заставить жену развестись съ вами за раздорную семейную жизнь; тѣмъ болѣе, что вы соглашаетесь ее обезпечить на всю жизнь.
– Какъ-же могу я заставить? Надѣюсь, не черезъ полицію или судебнаго пристава?
– Законы наши предусмотрѣли это затрудненіе. Жена считается окончательно разведенною однимъ врученіемъ разводнаго письма, изготовленнаго по извѣстной религіозной формѣ, при трехъ свидѣтеляхъ евреяхъ, не моложе тринадцати лѣтъ. При чемъ, вручающій мужъ, или заступающій его мѣсто (шелуахъ), долженъ сказать «вотъ твой разводный актъ (гетъ), отнынѣ ты свободна». Разводъ считается дѣйствительнымъ даже тогда только, когда его бросаютъ къ ногамъ разводимой жены. Изъ этого вы видите, что ваше положеніе не такъ безвыходно, какъ вамъ кажется. Но…
– Тутъ есть и но?
– Конечно, есть и «но». Это «но» является въ лицѣ извѣстнаго авторитета рабби Гершона. Этотъ рабби, за восемь столѣтій тому назадъ, созвалъ раввинскій соборъ, который, соображаясь съ духомъ времени, положилъ конецъ еврейской полигаміи, и тогда-же, между прочимъ, было постановлено, что врученіе развода безъ буквальнаго согласія другой стороны, воспрещается.
– Слѣдовательно?
– Слѣдовательно, ваше положеніе опять безвыходно. Но и это только съ перваго разу такъ кажется. Постановленіе рабби Гершона въ настоящее время для васъ не обязательно.
– Почему-же?
– Соборъ тотъ обязательность своихъ постановленій для евреевъ опредѣлилъ срокомъ двухъ столѣтій. Срокъ этотъ давно уже миновалъ.
– Въ такомъ случаѣ, я имѣю право не стѣсняться мнѣніемъ покойнаго рабби Гершона?
– Конечно. Но вы все-таки подвержены наказанію.
– Какому именно?
– Вы можете получить между евреями титулъ «ослушника» «Дверь янъ».
– Этотъ титулъ давно уже считается за мною. Не привыкать стать. Но за что-же я подвергаюсь наказанію, когда постановленія рабби Гершона необязательна въ настоящее время ли евреевъ?
– Изволите видѣть, постановленія одного раввинскаго собора могутъ быть отмѣнены не иначе, какъ такимъ-же равносильнымъ раввинскимъ соборомъ; но такого собора до сихъ поръ еще не было, да и на врядъ-ли когда нибудь будетъ. Но…
Послѣднее «но» я дослушать не хотѣлъ, предчувствуя, что этому конца не будетъ, что ученый раввинъ запутаетъ меня своей казуистикой и схоластикой, какъ любой законникъ-крючкотворъ.
Я поблагодарилъ и направился къ двери.
– Позвольте, остановилъ онъ меня. – Выслушавъ мой совѣтъ, вамъ, однакожъ, не мѣшало-бы выслушать и мнѣніе адвоката-еврея, который сообразилъ-бы наши религіозные законы съ русскими законами.
– Что общаго между религіозными нашими законами и законами православія?
– Это совершенно такъ, но…
– Я васъ понимаю, и отправляюсь къ адвокату.
Адвокатъ – онъ-же отчасти и талмудистъ – оказался еще большимъ крючкотворомъ, чѣмъ ученый раввинъ. Его слѣдовательно и но не предвидѣлось конца. Я потерялъ терпѣніе.
– Скажите прямо, дѣйствительны-ли наши религіозные законы въ дѣлѣ брака и развода?
– Безъ всякаго сомнѣнія. Адвокатъ процитировалъ нѣсколько параграфовъ изъ десятаго тома свода законовъ.
– И такъ, я имѣю право…
– Сами вы ни на что права не имѣете. Вы должны имѣть законное разрѣшеніе отъ раввина. Онъ процитировалъ новые параграфы.
– Но, имѣя законное разрѣшеніе, я имѣю право…
– Конечно, конечно, вы имѣете полное право, но…
– Боже мой, все-таки но?
– Даже очень крупное но.
– Въ чемъ-же оно заключается? Объясните, не мучьте.
– Можно будетъ пустить въ ходъ противъ васъ такіе законы и такія толкованія, которые могутъ сдѣлать разводъ недѣйствительнымъ.
– Чѣмъ-же я тутъ рискую? Хуже настоящаго вѣдь не будетъ.
– Вы разсуждаете довольно логично. Ха, ха, ха. Но.
– Опять но?
– Послѣднее. Вы, милостивый государь, можете… попасть въ тюрьму!
Эта пріятная новость хватила меня какъ обухомъ по головѣ.
– Замѣтьте, прибавилъ адвокатъ съ тонкой ироніей. – Я вамъ никакого прямаго совѣта не даю. Ваше настоящее положеніе мерзкое, отвратительное, невыносимое; будущее-же… только сомнительное. Жена – предъ глазами, а тюрьма – за горами. Ха, ха, ха.
– Но еслибы возникъ споръ противъ дѣйствительности развода, то какія отношенія устанавливаетъ законъ между тяжущимися супругами до рѣшенія спорнаго вопроса, и кто этотъ споръ разрѣшаетъ?
– Споръ этотъ разрѣшается мѣстнымъ раввиномъ, а въ случаѣ жалобы на него, раввинскою коммисіею. До окончанія дѣла, бракъ считается расторгнутымъ. За всѣмъ тѣмъ, вступленіе въ новый бракъ не дозволяется. Разведенная жена имѣетъ право на содержаніе. Я вывожу свои заключенія, замѣтьте, по одной аналогіи…
– Но во всякомъ случаѣ, разведенная, или мнимо разведенная жена лишается, хотя временно, тѣхъ нравственныхъ когтей, которыми она, по праву супруги, имѣетъ возможность царапаться?
– Еще-бы! Конечно. Всякое оскорбленіе со стороны ея имѣетъ уже характеръ оскорбленія, наносимаго однимъ частнымъ лицомъ другому, такому-же частному лицу.
– И такъ, мнѣ предстоитъ выборъ, между женою и тюрьмою?
– Ум… да, въ этомъ родѣ.
– Тюрьма! произнесъ я рѣшительно.
– На вашемъ мѣстѣ, я рѣшилъ-бы точно такъ-же, какъ и вы, польстилъ мнѣ адвокатъ, небрежно пряча въ карманъ мою благодарность.
Раввинское оффиціальное разрѣшеніе было получено, разводное письмо было изготовлено по формѣ и вручено моему врагу по формѣ-же. Китайская церемонія эта, въ сущности, не произвела никакихъ перемѣнъ. Разведенная жена живетъ и пользуется матеріальными удобствами по прежнему и носитъ имя мужа по прежнему. Церемонія эта лишила ее только тѣхъ грубыхъ правъ, которыми она злоупотребляла, которыми она отравила мою жизнь и вводила смятеніе и неурядицу, въ родную ей семью. Обезоруженный непріятель, со своими союзниками, не теряетъ, однакожъ, надежды завоевать прежнюю выгодную позицію…
Событіе этого роковаго развода взволновало кружекъ праздныхъ людей, не менѣе того, какъ взволновало въ свое время Европу страшное убійство Троппмана. Встрепенулись, засуетились, закружились и зашипѣли разные полудремавшіе гады и пресмыкающіяся. Я сторонился отъ этого зловоннаго болота и наслаждался безсильнымъ бѣшенствомъ тѣхъ, которые не досягали до меня, которые пытались, но никакъ не могли выползть за сухой берегъ…
Я нѣсколько успокоился. Но то, къ чему я стремился, такъ-же далеко отъ меня теперь, какъ было далеко и прежде. Тотъ миражъ, называемый счастьемъ, который манилъ меня за собою во всю жизнь, продолжаетъ меня манить и теперь; но я ему уже не довѣряю. Да и путь сдѣлался безнадежнымъ. Я спускаюсь уже по склону жизненной горы.
Мудрые нѣмцы, назвавшіе извѣстное, но неуловимое душевное состояніе непереводимымъ словомъ «Gemüth», открыли въ душѣ человѣка новую своеобразную болѣзнь. Эту болѣзнь они назвали «Die Fierzig-jahres-Krankheit» (болѣзнь сорока лѣтъ). Безпомощный, бѣдный человѣкъ, безъ путеводителей и поддержки, грубо толкаемый сзади нуждою, голодомъ и лишеніями, начинаетъ свое карабканье на крутую гору, называемую жизнью. Извилистыя, чуть замѣтныя тропинки ведутъ къ разнымъ гребнямъ. Всѣ эти тропинки усѣяны острыми камнями, выскользающими изъ-подъ ногъ истощеннаго путника. По сторонамъ обрывы и пропасти. На пути непроходимые терновники, населенные кровожадными хищниками. Путнику выбора нѣтъ: «умирай или карабкайся». Страшный путь поглощаетъ его лучшія силы. Онъ поминутно спотыкается, падаетъ, встаетъ и взбирается все дальше, все круче. Очертя голову, перескакиваетъ онъ разщелины, голыми руками раздвигаетъ запутанныя вѣтви терновника, съ ловкостью отчаянія увертывается отъ острыхъ зубовъ, отъ смертоносныхъ жалъ. Наконецъ, достигаетъ онъ своей высшей точки, своихъ сорока лѣтъ; достигаетъ и того изъ многочисленныхъ гребней горы, къ которому онъ стремился. Усталый, истощенный, облитый потомъ и кровью, падаетъ онъ въ изнеможеніи и, на нѣсколько минутъ, погружается въ тяжелый, тревожный сонъ. Но содрогнувшись отъ толчка невидимой руки, онъ просыпается и опять вскакиваетъ на ноги. Невольно взоръ его устремляется назадъ, на ту тропинку, по которой онъ взбирался. Съ ужасомъ и отвращеніемъ отворачивается онъ отъ ненавистной панорамы. «ѣтъ, – думаетъ онъ, – эта картина всегда будетъ смущать и пугать меня. Поищу болѣе удобнаго, для душевнаго спокойствія, пункта». Съ лихорадочною торопливостью подбираетъ путникъ закоржавѣлую, полупустую свою котомку, въ формѣ сердца, упаковываетъ въ нее свои растрепанныя убѣжденія, свои истерзанныя вѣрованія, и направляется дальше. Но куда-же дальше? Еще шагъ – и узкому гребню конецъ. Опять такая-же крутая тропинка внизъ. Мѣстность еще болѣе дикая, еще болѣе страшная. Тѣ-же острыя скалы, тѣ-же непроходимые терновники. А тамъ, по сторонамъ, шаловливые, юные дикари новаго поколѣнія, съ стрѣлами насмѣшки на натянутыхъ лукахъ, скалятъ зубы на встрѣчу полуотжившему, измученному путнику. «И это все? и для этого только я карабкался? Нѣтъ, туда не хочу», вскрикиваетъ бѣдный путникъ. «Иди», спокойно повелѣваетъ время и безпощадно толкаетъ внизъ, по крутому склону горы. А подъ горой, весь горизонтъ окутанъ непроницаемою мглою, и изъ этой мглы широко зіяетъ бездонная пропасть… Пропасть, поглощающая всѣ жизни человѣческія, и счастливыя, радостныя, и такія изуродованныя, какъ моя…
* * *
Какъ ни одна мысль не заканчивается безъ точки, такъ ни одно письмо или записка, появляющаяся въ области беллетристики, не заканчивается безъ неизбѣжнаго postscriptum. Я не считаю себя въ правѣ отступать отъ обще-принятой формы при закончаніи «записокъ еврея». Кстати, я состою еще въ долгу у нѣкоторыхъ моихъ единовѣрцевъ, удостоившихъ мой слабый литературный трудъ своими изустными, письменными и печатными отзывами.
Отзывы эти, касавшіеся различныхъ сторонъ и мѣстъ «записокъ еврея», расходились между собою въ нѣкоторыхъ пунктахъ, но, какъ стройный хоръ, сливались въ общій тонъ порицанія. Порицанія эти выражались въ формѣ горькихъ вопросовъ.
– Зачѣмъ выносить соръ изъ родной избы?
– Къ чему поднимать ѣдкую, талмудейскую и кагальную пыль, отъ которой приходится намъ самимъ-же непріятно отпихиваться?
– Правда, самая святая правда не всегда бываетъ полезна и безопасна.
– Достаточно порицаютъ насъ другіе. Къ чему еще порицать самихъ себя? Недруги (а ихъ, въ послѣднее время, расплодилось очень много) скажутъ, пожалуй: «Если сами вынимаютъ изъ собственнаго глаза на показъ порошинку, то въ этомъ хитромъ, полузакрытомъ глазѣ, безъ сомнѣнія торчитъ цѣлое бревно».
Я несогласенъ съ такими взглядами и выводами. По моему мнѣнію, кто хочетъ избавиться отъ жестокаго бичеванія чужой руки, тотъ долженъ бичевать самого себя. Самобичеваніе и честнѣе, и не такъ больно. Кто слишкомъ доволенъ самимъ собою, тотъ, въ большинствѣ случаевъ, безконечно глупъ. Кто хвалитъ себя, того рѣдко хвалятъ другіе. Я расхожусь во мнѣніяхъ съ тѣми новѣйшими еврейскими публицистами, которые, какъ кажется, задались нетрудною проблемой отрицать, или игнорировать факты, вмѣсто того, чтобы, честно признавая ихъ, оправдать тѣмъ исторически-соціальнымъ, экономическимъ и фанатическимъ строемъ, который, въ большинствѣ случаевъ, составляетъ единственный источникъ деморализаціи, какъ отдѣльныхъ индивидуумовъ, такъ и цѣлыхъ группъ, сословій и даже племенъ. Вмѣсто того, чтобы оглашать безотвѣтную пустыню жалобами, вздохами и воплями; вмѣсто того, чтобы всуе взывать къ какимъ-то заоблачнымъ орошеніямъ, цѣлесобразнѣе было-бы обратить вниманіе за родную почву, очистить ее отъ толстаго слоя сора, удобрить ее, обновить заржавленный, неуклюжій, выжившій изъ употребленія плугъ, разумно вспахать родное поле и засѣять его плодоноснымъ зерномъ европейской культуры. Какъ очистить фанатическую почву? Какъ и чѣмъ удобрить? Какъ вспахать и посѣять? Вотъ вопросы, разрѣшеніе которыхъ вполнѣ достойно благородныхъ, добросовѣстныхъ публицистовъ, не гоняющихся исключительно за пустыми симпатіями, непоющихъ вѣчные гимны и панегирики, изъ за нравственной или матеріальной подачки, или просто изъ за того, чтобы прослыть голосистымъ бардомъ въ полудикой деревнp3;. Барды, въ наши не героическія времена, сошли уже со сцены, а пѣснями и панегириками ни кого уже не убѣдишь…
Тѣ, къ которымъ я адресую вышесказанную мысль, суть самые умѣренные, честные изъ моихъ порицателей, съ которыми я хотя и не схожусь во мнѣніяхъ, но которыхъ я, тѣмъ не менѣе, уважаю. Но нашлись и такіе, которые придали «Запискамъ еврея» характеръ злоумышленнаго доноса брата на братьевъ. Они обвинили меня въ искаженіи фактовъ, въ томъ, что я выдаю изнанку за лицевую сторону, выставляю нелѣпыя, вредныя стороны врагамъ на злорадство, публикѣ на посмѣшище; они смѣшали мои записки съ извѣстною «Книгою кагала». Нѣкоторые крючкотворы зашли еще дальше: придираясь къ двусмысленному толкованію слова, они попыталось доказать, что «Записки еврея» стараются обинякомъ поддерживать дикое обвиненіе евреевъ въ употребленіи христіанской крови.
Съ подобною категоріей людей, не желающихъ или не умѣющихъ читать, съ такими свирѣпыми патріотами всякія разсужденія были-бы безплоднымъ трудомъ. Кто упорно жмуритъ глаза, того ни чѣмъ не освѣтишь до полнаго прозрѣнія. Но я всетаки въ долгу у этихъ господъ. Отвѣчу имъ притчей.
Жилъ былъ (а, можетъ быть, живетъ еще и теперь) нѣкій сѣдой, очень остроумный еврей, по имени раби Шая, по прозвищу Тарарамъ (шалопутъ).
Кличку эту нажилъ себѣ раби Шая своей вѣчно кочующей жизнью, своей эксцентричною дѣятельностью.
Тарарамъ вѣчно былъ въ пути, вѣчно путешествовалъ отъ одного центра еврейскаго населенія до другого, не брезгая ни какимъ способомъ передвиженія. Иногда въѣзжалъ онъ въ безконечно-длинной польской будѣ, съ цѣлой гурьбой ошарпанныхъ пассажировъ обоего пола, иногда въ одиночкѣ на обратной перекладной, иногда взобравшись на самую верхушку нагруженнаго лукомъ мужицкаго воза, а иногда развалившись въ роскошной коляскѣ мчащагося на курьерскихъ, по наземной надобности, еврейскаго откупщика или подрядчика. Его не рѣдко встрѣчали и въ образѣ пѣшаго хожденія, съ странническимъ посохомъ въ рукѣ, съ котомкою на плечахъ.
Въ первые годы своего безконечнаго странствованія (а началъ онъ это странствованіе въ молодые годы) чудакъ этотъ рекомендовался безъ церемоніи, прямо «попрошайкой» (мекаблъ). Костюмъ его вполнѣ соотвѣтствовалъ этому титулу. Вскорѣ однакожь всякая рекомендація сдѣлалась для него совершенно излишнею. Раби Шая пріобрѣлъ такую популярность во всѣхъ мѣстахъ, гдѣ евреямъ жительство дозволяется, что его знали, какъ говорится, и старъ и младъ. Раби Шая смѣшилъ своими выходками, остротами и эпиграммами богачей, утѣшалъ бѣдняковъ, проводилъ безсонныя ночи, съ веселой пѣсенкой на улыбающихся устахъ, у грязнаго одра безпомощнаго страдальца, плясалъ на устраиваемыхъ имъ самимъ свадьбахъ полунищихъ, въ качествѣ посаженнаго отца, пилъ на родинахъ въ роли крестнаго отца. Вѣчно веселый, бодрый, подвижной, онъ обивалъ пороги еврейской знати, терся въ роскошныхъ переднихъ, стоически сносилъ дерзость и толчки прислуги, но всегда добивался подачки. Этими подачками онъ самъ пользовался на столько, чтобы не умереть съ голода и холода, остальное-же все раздавалъ бѣдной, неимущей братіи. Кормилъ голодающихъ, воспитывалъ круглыхъ сиротокъ, выдавалъ замужъ бѣдныхъ вдовъ и дѣвицъ. Раби Шая ласково, съ рѣдкимъ умѣньемъ и тактомъ, выжималъ богатыхъ, чтобы поддерживать бѣдныхъ. Въ этомъ заключалась вся задача его многотрудной жизни. Еврейская аристократія смотрѣла, на него, какъ на забавнаго шута, а еврейская масса благоговѣла предъ нимъ, какъ предъ своимъ апостоломъ.
– Что за странную жизнь ведете вы, Раби Шая? спрашивали его разсудительные евреи.
– Любезные братья, отвѣчалъ онъ улыбаясь: – моя жизнь загублена съ самаго дѣтства. Я сказалъ себѣ: чѣмъ чинить собственную жизнь, дай-ка лучше буду чинить чужую. У меня погибаетъ одна только жизнь, а кругомъ меня гибнутъ тысячи жизней. Что важнѣе?
– На вашемъ мѣстѣ, мы скорѣе чинили-бы собственную жизнь, чѣмъ чужую.
– Да. Но вы, друзья мои, не знаете, что въ чиненномъ башмакѣ далеко не уйдешь; онъ только жметъ и третъ ступню.
Но чѣмъ именно была испорчена его жизнь, раби Шая никому не объяснялъ. На подобнаго рода вопросы онъ всегда отвѣчалъ уклончиво, отшучиваясь по своему.
Вскорѣ, однакожь, быстро распространившійся анекдотъ изъ жизни Раби Шая открылъ всѣмъ глаза. Раби Шая имѣлъ жену и взрослаго уже сына. Но онъ о своей семьѣ почти не заботился, зная, что пронырливая его жена, перебивающаяся мелкою торговлею, можетъ обойтись и безъ постороней помощи. Аккуратно разъ въ годъ, Раби Шая посѣщалъ семью ко дню великаго праздника пасхи, чтобы[90]90
Въ первые два вечера пасхи, праздника установленнаго въ ознаменованіе избавленія отъ египетскаго рабства, еврей именуетъ себя мелехъ (королемъ), а жену малаке (королевою). Еврей ужинаетъ, какъ римляне въ свое время, полулежа на куче подушекъ, представляющей собою подобіе престола.
[Закрыть] возсѣсть на престолъ, какъ онъ, смѣясь, выражался. Всякій разъ, при появленіи бродяжничающаго супруга, жена встрѣчала гостя крикомъ, бранью, толчками. Но импровизированный король, не смущаясь такими пустяками, преспокойно усаживался на свой престолъ и удерживалъ за собою позицію до конца праздника, по прошествіи котораго опять исчезалъ на цѣлый годъ.
Однажды, жена раби Шая, уставшая браниться, попыталась водѣйствовать на крѣпколобаго мужа путемъ ласки.
– Что ты о себѣ думаешь, Шая? Образумься, подумай о своемъ сынѣ. Онъ уже взрослый неучъ. Его бы, по крайней мѣрѣ, женить нужно.
– Ну, женить мы его еще успѣемъ, а пристроить его, дать ему какую нибудь прибыльную профессію не мѣшало-бы.
– Какую-же профессію ты думаешь ему дать? Онъ вѣдь глупъ, ничего не смыслитъ.
– Это ничего. Если Богъ смилуется надо мною грѣшнымъ, то я изъ него сдѣлаю доктора; да, доктора.
– Что?
– Да, я непремѣнно изъ него сдѣлаю доктора, да еще знаменитаго. Конечно, если Богъ смилуется надо-мною и услышитъ мои горячія молитвы.
– Объясни, въ чемъ дѣло?
– Вотъ видишь, другъ мой милый. Я молю Іегову превратить меня въ ангела смерти.
– Ты шутишь, или съума сошелъ?
– Не перебивай, жена. То, что я тебѣ разскажу, написано въ еврейской книжкѣ. А еврейскія книжки, какъ тебѣ извѣстно, считаются святыми; онѣ никогда не врутъ.
Жена выпучила на мужа глаза, не рѣшаясь оспаривать повальную святость еврейскихъ книжекъ.
– И такъ, въ еврейской книжкѣ этой разсказывается слѣдующее. Однажды, великій Іегова разгнѣвался на ангела смерти. Ты знаешь, на того ангела, усѣяннаго съ головы до пятокъ глазами, который, съ длинной, острой бритвой въ рукѣ, вѣчно шныряетъ по свѣту и невидимо рѣжетъ бѣдныхъ смертныхъ. А разгнѣвался Іегова на ангела этого за то, что онъ уже черезъ чуръ началъ шалить и душить человѣчество. Долго думалъ Іегова, какъ-бы шалуна почувствительнѣе наказать и наконецъ выдумалъ. Іегова призвалъ ангела смерти, повелѣлъ ему спуститься на землю и жениться.
Жена подпрыгнула на стулѣ.
– Еврейская книжка не хочетъ этимъ сказать, что жена вообще кара небесная, книжка подразумѣваетъ только тѣхъ женъ, которыя, по изрѣченію мудраго Саломона, горьше смерти. На одной изъ этого сорта женщинъ Іегова заставилъ жениться бѣднаго ангела смерти. Скоро послѣ свадьбы, несчастный новобрачный завопилъ въ когтяхъ молодой жены. И было отчего: жена была такая… такая…
Раби Шая многозначительно посмотрѣлъ на свою жену и недокончилъ фразы.
– Ну, ври дальше, шутъ гороховый! приказала жена нетерпѣливо.
– Черезъ годъ, у ангела смерти родился сынъ, точно какъ у меня съ тобою. И точно какъ я, ангелъ смерти не могъ долѣе года выносить своего несчастія, и точно такъ же, какъ и я, удралъ отъ своей милой супруги. Прошло много лѣтъ. Сынъ между тѣмъ выросъ тѣломъ, но не выросъ умомъ и знаніемъ, какъ и нашъ сынъ. Однажды, ангелъ смерти вспомнилъ о сынѣ и явился къ нему ночью, когда жена спала. (Онъ жены боялся еще больше, чѣмъ я боюсь тебя). «Сынъ мой, сказалъ ангелъ смерти своему сыну: – не пугайся меня: я твой отецъ. Я люблю тебя и хочу тебя пристроить въ жизни. Вотъ, что я придумалъ. Сдѣлайся ты докторомъ и начни лечить больныхъ. Когда ты явишься съ паціенту, ты меня всегда тамъ увидишь, или у ногъ его, или у его изголовья. Въ первомъ случаѣ, знай, что больной навѣрное выздоровѣетъ. Зная это, ты можешь его заливать или кормить чѣмъ ни попало, однимъ словомъ, можешь поступать, какъ большая часть медиковъ поступаетъ… За жизнь такого паціента я тебѣ ручаюсь. Если же ты увидишь меня у изголовья больнаго, то на отрѣзъ откажись его лечить: этотъ больной непремѣнно умретъ. Чтобы не повредить своей славѣ, поступай какъ вообще доктора поступаютъ въ тѣхъ случаяхъ, когда видятъ явную опасность, а въ болѣзни ничего не смыслятъ. Объяви, что тебя призвали черезъ чуръ поздно, что болѣзнь (назови ее какъ хочешь; чѣмъ мудренѣе, тѣмъ лучше) охватила уже всѣ жизненные центры организма и прямо предскажи неминуемую смерть. Ты никогда не ошибешься. И въ этомъ я тебѣ ручаюсь.» Научивъ сына многимъ медицинскимъ терминамъ и докторскимъ пріемамъ, ангелъ смерти, чтобы не разбудить страшную жену, на цыпочкахъ вышелъ, совершенно успокоенный на счетъ участи единороднаго сына. На слѣдующій же день, сынъ ангела смерти исчезъ изъ дома своей родительницы, и пустился по міру лечить страдающее человѣчество. Съ каждымъ днемъ все больше росла его докторская слава. Если этотъ докторъ-чудотворъ объявлялъ смертный приговоръ больному, то ничто ужъ не могло его спасти; напротивъ того, если онъ ручался за жизнь больного, то больной всегда выздоравливалъ, какъ-бы докторъ его ни лечилъ. Юный докторъ блаженствовалъ и богатѣлъ, благодаря своему отцу. Случилось однажды, что у какого-то великаго короля опасно заболѣла единородная дочь, принцесса, краса всего королевства. Созвалъ король докторовъ и знахарей со всего міра. Но что ни дѣлали они, ничто не помогало больной. Она чахла съ каждымъ днемъ и видимо приближалась къ могилѣ, когда до короля дошли вѣсти о чудномъ юномъ докторѣ. Немедленно изъ далекой страны билъ призванъ знаменитый докторъ. «Спаси ты мою принцессу, взмолилъ отецъ король, я осыплю тебя золотомъ и почестями, я отдамъ тебѣ половину моего королевства». Докторъ пожелалъ видѣть больную. Въ серебрянной хороминѣ на золотой кровати металась въ горячечномъ бреду полумертвая принцесса, ослѣпившая своей неземною красотою молодого доктора и мигомъ плѣнившая его пылкое сердце. Докторъ осторожно приблизился къ кровати больной и – задрожалъ съ головы до ногъ: у изголовья больной стоялъ грозный его отецъ, съ бритвою въ рукѣ и повелительно указывалъ сыну-доктору на дверь. «Выходи, моль, тутъ для тебя поживы нѣтъ». Пока сынъ стоялъ, пораженный какъ громомъ, приблизился къ нему король. «Спаси мою дочі, молодой человѣкъ, я осчастливлю тебя; еще больше, я отдамъ принцессу тебѣ въ жены.» – «Выходите всѣ, приказалъ самоувѣренно докторъ. – Оставьте меня одного съ больною.» Когда всѣ вышли, сынъ рѣшительно приблизился къ отцу. «Папаша, ты слышалъ? Не тронь-же моей будущей жены. Уходи!» – «Нѣтъ, она умретъ», отрѣзалъ грозно отецъ. – «Прошу тебя, отецъ, уходи», продолжалъ сынъ. «Нѣтъ она немедленно умретъ. Я ее зарѣжу», упорствовалъ отецъ. «Папаша, не уйдешь?» спросилъ еще разъ сынъ. «Нѣтъ.» «Уходи, крикнулъ сынъ, не то я позову сюда мамашу.» Услышавъ подобную, ужасную угрозу, ангелъ смерти въ одинъ мигъ исчезъ. Принцесса выздоровѣла и счастьѣ доктора было упрочено на всегда.
– Ну, а дальше-же что?
– Вотъ видишь, моя милая. Нашъ сынъ имѣетъ подходящую мать, недостаетъ только мнѣ, его отцу, слѣлаться ангеломъ смерти, и тогда…
Раби Шая не могъ кончить своей фразы, потому что тарелка, брошенная ему прямо въ лицо, заклепала ему ротъ.
Вотъ какова была жена раби Шая! вотъ почему онъ махнулъ рукою на собственную жизнь и посвятилъ себя общему благу.
Долго переносилъ раби Шая ругань и обиды отъ своей жени, но дошло наконецъ до того, что и его терпѣніе лопнуло. Прослушавъ однажды, въ продолженіи нѣсколькихъ часовъ, цѣлый лексиконъ бранныхъ словъ, не возражая ни слова, онъ вдругъ вскочилъ, схватилъ жену за руку и вытащилъ на дворъ.
Время было вечернее. Далекое лазуревое небо было усѣяно миріадами яркихъ звѣздъ.
– Жена, угомонись. Чѣмъ ругаться и проклинать, поснотру лучше на это небо, сказалъ раби Шая своей женѣ, поднявъ указательный палецъ къ небу.
Жена тревожно взвела свои испуганные глаза, ожидая, узрѣть какое нибудь знаменіе свыше.
– Ну, что, жена, видишь?
– Я ничего не вижу
– Смотри хорошенько. Что ты тамъ видишь?
– Небо вижу.
– А еще что?
– Больше ничего.
– А звѣзды ты видишь?
– Ну, да.
– А много ихъ, этихъ звѣздъ?
– Считай, если хочешь! разозлилась жена, вырывая свою руку.
– Постой, выслушай, жена, что я тебѣ скажу. Сколько звѣздъ и небѣ, столько-же разъ чортъ тебя возьми! Теперь, моя голубка, воркуй сколько угодно. Во всю жизнь твою, проклиная меня день и ночь, ты не поквитаешься со мною!
Какъ Раби Шая къ неугомонной женѣ своей, такъ и я обращаюсь къ вамъ, ожесточенные порицатели мои, только гораздо вѣжливѣе. Я говорю вамъ: «Господа, сколько звѣздъ на небѣ, столько разъ – я, молча, преклоняюсь предъ вашимъ мудрымъ приговоромъ…»
