Текст книги "Записки еврея"

Автор книги: Григорий Богров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 36 страниц)

– Держу пари, обратился онъ къ сыну, усмѣхаясь – держу пари, что Лена успѣла уже выболтать все нашему гостю.

– Да, отецъ. Я все разсказала.

– Я неопасенъ для Лены, успокоилъ я старика. – Я не Іуда; и притомъ я…. отецъ семейства.

Старикъ тепло пожалъ мнѣ руку.

Маргарита, между тѣмъ, суетилась. Она накрыла на столъ чистую скатерть, поставила приборы, и вообще убрала столъ праздничнымъ образомъ. На столѣ появилась и бутылка вина. Всѣ члены семейства разошлись по своимъ комнатамъ. Чрезъ четверть часа они опять собрались въ столовой, умытые, причесанные, въ свѣжемъ бѣльѣ и праздничномъ платьѣ. Старикъ набожно сложилъ руки и съ чувствомъ произнесъ:

– Господи, благодарю тебя за будипчный, здоровый трудъ и за наступающій сладкій отдыхъ святой субботы! Дай намъ, о Господи, здоровье и силъ трудиться, благослови нашъ трудъ и одари насъ разумомъ, дабы пользоваться твоими благами, и любить своихъ ближнихъ.

Всѣ весело усѣлись за столъ. Даже лицо Лены какъ-то прояснилось. Меня усадили между отцомъ и дочерью. Маргарита съ своимъ внукомъ усѣлась тоже за столъ. Я чувствовалъ, какъ въ моемъ сердцѣ шевелилось нѣчто особенно хорошее, честное, спокойное, что-то такое, что словами передать невозможно. Я мысленно проходилъ различныя, знакомыя мнѣ сферы еврейской жизни и ощущалъ свѣжесть покой, разумной среды.

– О чемъ вы такъ глубоко задумались? спросилъ меня старикъ.

Я отпустилъ ему какой-то комплиментъ.

– Похвалу вашу принимаю, только не на свой счетъ. Если въ нашей семьѣ есть что нибудь хорошее, то мы обязаны этимъ моему дѣду раввину и бѣдному отцу, положившему свои страдальческія кости въ Россіи. Нѣсколько десятковъ лѣтъ сряду они выбивались изъ силъ, чтобы избавить своихъ братьевъ отъ различныхъ тягостныхъ бредней, вредныхъ житейскихъ правилъ и дикихъ обычаевъ, но успѣли привить свои взгляды только собственнымъ дѣтямъ. Единовѣрцы возстали противъ нихъ. Дошло до того, что отцу моему и нашей семьѣ пришлось бѣжать изъ родины, чтобы скрыться отъ опаснаго преслѣдованія.

– Могу ли узнать, въ чемъ именно заключались тенденціи вашихъ предковъ, такъ благодѣтельно отразившіяся на вашей семьѣ?

– Тенденціи эти легко по пальцамъ сосчитать: «Богъ есть единый. Онъ требуетъ много дѣла и мало словъ. Что непріятно тебѣ, того не причиняй своему ближнему. Въ поступкахъ и образѣ жизни человѣка скрываются его рай и его адъ. Въ потѣ лица пріобрѣтай свой хлѣбъ». Я далеко не философъ, не теологъ и не еврейскій ученый, но мнѣ кажется, что въ этихъ немногихъ словахъ заключается весь катихизисъ истаго еврея и человѣка и вся сущность ученія Моисея и пророковъ.

– Что-же по вашему талмудъ?

– Талмудъ заключаетъ въ себѣ много хорошаго. Талмудъ съ своими силлогизмами, аналогіей и изворотливыми комбинаціями очень полезная экзерциція для молодаго мозга. Смотря на талмудъ съ этой точки зрѣнія, ученіе его можетъ быть признано плодотворнымъ. Къ сожалѣнію, евреи не умѣютъ трезво смотрѣть на свой талмудъ, а потому нерѣдко извращаютъ его тенденціи и съ умысломъ примѣняютъ ихъ къ безнравственнымъ цѣлямъ. Не могу я безъ горькаго смѣха вспомнить о выходкѣ однаго распутнаго юноши-еврея, нахватавшагося талмуденскихъ вершковъ. Однажды, юноша этотъ вечеромъ сорвалъ шаль съ несчастной уличной женщины. Когда знакомые начали упрекать его въ подломъ поступкѣ, онъ оправдывался тѣмъ, что талмудъ разрѣшаетъ «содрать кожу съ падали среди улицы, но не прибѣгать къ помощи своихъ ближнихъ». Талмудъ этимъ изрѣченіемъ, очевидно, имѣлъ въ виду облагородить всякій честный трудъ, какъ бы онъ ни былъ грязенъ, и опозорить всякое попрошайничество, а негодяй примѣнилъ это пзрѣченіе къ своей низкой цѣли – завладѣть чужою собственностью явнымъ грабежомъ.

Я обрисовалъ моему хозяину ученаго шута Хайкеля съ его взглядами на талмудъ и на характеръ евреевъ, полагая нѣкоторое сходство между его взглядами и взглядами Якоба.

– Нѣтъ, отрѣзалъ старикъ – вашъ философъ мнѣ не нравится. Онъ человѣкъ желчный. Насмѣшками не излечишь больнаго; для этого требуются радикальныя средства, и братскій уходъ. Сердиться на невѣдающаго или наказывать нравственно-уродливаго человѣка – глупо и безсмысленно; даже грѣшно, если это нравственное уродство систематически привито къ нему чужимъ вліяніемъ.

– Зачѣмъ же вы сами махнули на колонистовъ-евреевъ рукой и отдѣлились отъ нихъ вмѣсто того, чтобы излечить невѣдающихъ отъ нравственнаго недуга?

Старикъ глубоко вздохнулъ.

– Я убѣдился, что безсиленъ, и притомъ бѣжалъ отъ видимой опасности. Я бѣжалъ отъ нихъ, но все-таки утверждаю, что они скорѣе несчастные, чѣмъ виновные.

– Почему?

– Можетъ ли существовать человѣкъ вообще, а земледѣлецъ въ особенности, при такихъ ложныхъ понятіяхъ объ обязанностяхъ человѣка, при тысячѣ ежесекундныхъ обрядахъ, неудобо-примѣняемыхъ къ практикѣ, къ жизни, при безконечныхъ молитвахъ, повторяемыхъ нѣсколько разъ въ день? Эти обряды и эти молитвы, обязательные для всякаго еврея, безъ различія кто онъ и чѣмъ онъ занимается, поглощаютъ все его время до того, что земледѣльцу и ремесленнику не остается достаточнаго времени для своего дѣла. Знаете ли вы, за что евреи-колонисты возненавидѣли меня и моихъ бѣдныхъ дѣтей?

– Нѣтъ.

– Уже за одинъ покрой нашего нееврейскаго платья мое семейство попало къ евреямъ въ немилость; но когда они еще услышали наши несложныя молитвы на языкѣ не древнееврейскомъ, то окончательно отшатнулись отъ насъ. Два случая довершили разрывъ. У меня однажды, наканунѣ субботы, сбѣжала моя единственная казенная пара воловъ. Лишиться этой рабочей силы значило лишиться хлѣба. Я въ субботу утромъ сѣлъ верхомъ на свою кляченку и цѣлый день проѣздилъ, пока нашелъ пропажу. Это первый смертный грѣхъ мой[77]77
  Ѣзда въ субботу запрещена, изъ опасенія, что ѣздокъ сломить вѣтку для употребленія ея вмѣсто бича. Не только ѣзда во всѣхъ видахъ запрещена, но и образъ пѣшаго хожденія разрѣшенъ только въ двухверстной чертѣ отъ мѣста поселенія (тхумъ-шабашъ). Эту крайнюю черту еврей не имѣетъ право переступить. Продукты, привозимые въ день субботний изъ за «тхумъ-шабашъ», называются «мукце» и запрещены къ употребленію. Къ нимъ даже дотронуться нельзя до прошествія субботы. Нашелся въ талмудѣ такой умникъ, который задался слѣдующимъ вопросомъ: «если голубь былъ пойманъ охотникомъ къ день субботный, къ тотъ самый моментъ, когда первый стоялъ одной лапкой по сю сторону, а другою по ту сторону тхумъ-шабаша, то можно-ли употребллть въ пищу голубя этого въ субботу?» Умникъ забылъ, что въ субботу запрещено рѣзать, слѣдовательно голубя этого во всякомъ случаѣ въ субботу употребить въ пищу невозможно.


[Закрыть]. Затѣмъ чрезъ нѣкоторое время, какъ разъ въ судный день (іомъ кипуръ) на краю колоніи молнія зажгла избу. Хотя изба эта и была пуста, но мнѣ жаль было отдать годный матеріалъ безъ борьбы въ добычу огня, и притомъ вѣтеръ дулъ въ такомъ направленіи, что пожаръ могъ распространиться по всей колоніи. Мы съ сыномъ бросились тушить и потушили. Это второй смертный грѣхъ[78]78
  Ни для какихъ имущественныхъ интересовъ, какъ бы велики они ни были, евреи не имѣютъ права нарушить безконечный субботній уставъ. Одно спасеніе человѣческой жизни пользуется исключеніемъ въ этомъ случаѣ.


[Закрыть]. Далѣе, евреи не могутъ намъ простить того, что у насъ не еврейская кухня. Мы не обращаемся къ еврейскому рѣзнику и вообще въ нашихъ обычаяхъ не руководствуемся поступками другихъ евреевъ. За это меня и моихъ дѣтей предали анаѳемѣ (херемъ). Скажите, что могъ я сдѣлать послѣ этого для нихъ?

– Неужели это не измѣнится никогда?

– Пока евреи-тузы будутъ коснѣть въ своемъ грубомъ эгоизмѣ; пока образованный классъ евреевъ не перестанетъ отчуждаться; пока не образуется раввинская коммисія для пересмотра религіозно-обряднаго кодекса, тормозящаго жизнь еврея, – до тѣхъ поръ евреи будутъ несчастны, гонимы и презираемы.

– Но евреи – я подразумѣваю толпу – врядъ ли допустятъ какія-нибудь нововведенія въ религіозно-обрядной ихъ жизни и обычаяхъ?

– Раввинисты въ одномъ отношеніи заявили себя либералами: они разрѣшили каждому вѣку образованіе коммисіи изъ ста наличныхъ раввиновъ, для пересмотра религіозно-обряднаго кодекса, и для отмѣны того, что не соотвѣтствуетъ уже цѣли и духу времени.

– Но, быть можетъ, время и образованіе возьмутъ свое и безъ всякаго содѣйствія?

– Можетъ быть; но когда? Теченіе событій черезчуръ медленно. Тотъ не ботаникъ, кто не умѣетъ выростить салатъ въ зимнее время. Именно такихъ ботаниковъ въ средѣ русскихъ евреевъ и не оказывается. Вотъ въ чемъ кроется несчастіе. Однако, молодой человѣкъ, мы съ вами толчемъ воду. Леночка моя начинаетъ, кажется, уже засыпать, слушая насъ.

Мы поднялись изъ-за стола и отправилось въ садикъ, гдѣ расположились на травѣ между молодыми акаціями и тополями въ ожиданіи кофе. Вечеръ былъ восхитительный. Полная луна обливала горизонтъ серебристымъ свѣтомъ. Кругомъ стояла невозмутимая тишина. Легкій свѣжій вѣтерокъ тихо перебиралъ волнистую бороду полулежавшаго старика, и шелестилъ въ листвѣ молоденькихъ деревьевъ.

– Леночка, попросилъ ласково Якобъ – принеси-ка, дитя мое, твою цитру и спой намъ одну изъ пѣсень нашей дорогой Швейцаріи.

Лена не заставила упрашивать себя. Она побѣжала, принесла цитру, ловко и быстро ее настроила и свѣжимъ контръ-альто затянула подъ аккорды своего инструмента совершенно чуждую моему слуху мелодію. Черезъ нѣсколько минутъ Анзельмъ присоединился къ сестрѣ съ своимъ баритономъ.

– Какъ бы мнѣ хотѣлось быть вашимъ братомъ, Лена! шепнулъ я моей сосѣдкѣ, при нерпомъ удобномъ случаѣ.

Она вздохнула.

– Бѣдненькая жена ваша! она вѣроятно очень скучаетъ.

На этотъ разъ пришлось вздохнуть и мнѣ. Какое-то мягкое, нѣжное чувство заговорило въ моей молодой груди, но испуганное словами Лены запряталось куда-то и замерло…

– Это – тоже одинъ изъ нашихъ смертныхъ грѣховъ, усмѣхнулся старикъ, подымаясь съ мѣста. – Лена прослыла безбожницею еще и за то, что она по субботамъ и праздникамъ играетъ на цитрѣ и къ тому еще поетъ[79]79
  Женскій голосъ и волосы считаются до того опаснымъ соблазномъ, что обнаруженіе того или другого при мужчинѣ признается въ еврейской женщинѣ верхомъ цинизма и наглости.


[Закрыть]. Бѣдняки! ихъ увѣрили, что отдыхъ и спокойствіе заключаются въ одномъ лежаніи на боку; имъ вмѣнили въ грѣхъ даже радости искусства.

– Они толкуютъ слово «трудъ» въ буквальномъ и тѣсномъ его смыслѣ, замѣтилъ я: – а такъ-какъ никакое искусство не дается безъ физическаго труда, то…

– Это-то именно и вредно. Хлѣбъ тоже не достается безъ физическаго труда, слѣдовательно и его не слѣдовало бы употреблять въ субботу? Удивляюсь, какъ мудрые стряпатели субботняго устава не наложили заирета и на пережевываніе пищи, даже на пищевареніе. Развѣ это было бы болѣе нелѣпо, чѣмъ запрещеніе носитъ по субботамъ носовой илатокъ въ карманѣ,[80]80
  Вслѣдствіе этого запрещенія, евреи повязываютъ шею или ногу своимъ носовымъ платкомъ въ субботу. Кахъ будто отъ этого маневра уменьшается тяжесть носимаго платка!


[Закрыть] чтобы заставить еврея сморкаться въ кулакъ, или въ длинную полу его единственнаго кафтана?

Лена и Анзельмъ пожелали намъ спокойной ночи и ушли. Старикъ Якобъ, попавъ однажды на свою любимую тему, не умолкалъ. Я завелъ какъ-то рѣчь о томъ, что равноправность могла бы двинуть еврейскую массу впередъ скорѣе, чѣмъ всякая реформа ихъ религіозно-фанатической жизни.

– Это вопросъ чрезвычайно запутанный, замѣтилъ мой собесѣдникъ. – Евреи говорятъ: дайте намъ полную равноправность, позвольте селиться, гдѣ намъ угодно и заниматься чѣмъ угодно; предоставьте намъ возможность улучшить нашу экономическую и соціальную жизнь, – и тогда вы убѣдитесь, что намъ вовсе не присущи отъ природы тѣ недостатки, которые вы намъ приписываете, на которые вы смотрите сквозь увеличительное стекло исторической непріязни. Евреямъ отвѣчаютъ: «это смѣшно; вы добиваетесь каѳедры прежде достиженія ученой степени профессора… Заслужите равноправность, и вы ее тотчасъ получите». Кто послѣдовательнѣе, кто правѣе?

– На этотъ вопросъ приходится воскликнуть талмудейское «тейку»![81]81
  Слово «тейку» образовалось изъ начальныхъ буквъ слѣдующей фразы: «Тишби (Илья пророкъ) разрѣшитъ вопросы и недоумѣнія». Когда талмудисты запутаются въ своей схоластикѣ, когда вопросы, разрѣшенія, силлогизмы и сопоставленія противорѣчащихъ талмудейскихъ теоремъ заузлятся до неразрѣшимой дилеммы, то этотъ гордіевъ узелъ разсѣкается словомъ «тейку», «имѣйте-де терпѣніе до прибытія Ильи пророка». Было бы очень грустно, еслибы евреямъ пришлось ждать и равноправности до тѣхъ поръ.


[Закрыть] перебилъ я Якоба и прервалъ бесѣду.

Я не забылъ и о миссіи, возложенной на меня. Цѣлый день субботній толковалъ я съ опытнымъ, толковымъ моимъ хозяиномъ о нашемъ предпріятіи. Онъ былъ за него и пророчилъ блестящіе результаты. Онъ охотно вызвался посвятить нѣкоторое время для установленія порядковъ въ нашей будущей юной колоніи. Мое прощаніе съ милымъ семействомъ было самое дружеское. Съ меня взяли слово навѣщать ихъ, хотя изрѣдка. Лена вызвалась посѣтить меня, когда я поселюсь въ колоніи, чтобы познакомиться съ моей женою.

Полный надеждъ и блестящихъ упованій, явился я къ Редлихеру.

– Ну, что? каково мнѣніе Якоба о вашей затѣѣ? были первыя слова смотрителя.

– Онъ вполнѣ за нее.

– Можетъ быть, онъ и правъ, согласился не безъ нѣкоторой ироніи Редлихеръ. – Дай Богъ, чтобы онъ не ошибся, какъ увлекаетесь, быть можетъ, и вы сами. А каковъ мой старина Якобъ и его семья?

– Теперь только я вполнѣ понялъ, почему вы Якоба прозвали единственнымъ.

Когда, возвратясь въ городъ, я передалъ нашему кружку о вынесенныхъ мною изъ моей поѣздки впечатлѣніяхъ, то экзальтація и радости моихъ единомышленниковъ не было границъ.

– Вотъ живой, наглядный образецъ разумнаго земледѣльца, вотъ модель нашей милой колоніи! воскликнули наиболѣе разгоряченные.

Кружокъ нашъ строго сохранялъ тайну. Это служило самымъ надежнымъ ручательствомъ твердой и непоколебимой рѣшимости, не мало удивлявшей насъ въ нѣкоторыхъ субъектахъ, отличавшихся болтливостью, слабостью характера и полнѣйшею подвластностью своимъ женамъ. Подобное утѣшительное положеніе дѣла скоро однакожъ измѣнилось.

Не прошло и недѣли со дня моего возвращенія изъ командировки, какъ мы уже успѣли изготовить самое вычурное прошеніе, выработать подробный проектъ устава для нашей будущей еврейской колоніи и подать то и другое мѣстной власти, отъ которой, по нашему мнѣнію, зависѣло полное разрѣшеніе. Мы тѣмъ болѣе надѣялись на удовлетворительный и быстрый успѣхъ, что власть эта состояла въ экстраординарномъ откупномъ спискѣ[82]82
  Постоянныя взятки въ видѣ жалованья чиновникамъ, записывались по откупнымъ книгамъ подъ рубрикой «экстраординарный расходъ». Всякій чиновникъ именовался нумеромъ и подъ своимъ нумеромъ или цифрой онъ числился въ спискахъ. Такимъ образомъ, при строгихъ слѣдствіяхъ, когда власть раскрывала откупныя книги именемъ закона, чиновники-откупщики избѣгали уликъ въ лихоимствѣ и лиходательствѣ. Я зналъ отца и сына изъ крупныхъ чиновниковъ, состоявшихъ на жалованъѣ у откупа, и вмѣстѣ съ тѣмъ находившихся подъ безграничнымъ вліяніемъ одной красивой кокетки, пользовавшейся, вслѣдствіе этого, тоже значительнымъ окладомъ жалованья изъ откупа. Этотъ достойный тріумвиратъ числился въ спискахъ дробью ¹/₂₃. Единица была она, а подъ ней, у ея ногъ, такъ сказать – цифра 2 обозначала поклонника ея, молодаго, цифра же 3 обозначала стараго волокиту. Одинъ крупный чиновникъ, устрашавшій откунъ, даже послѣ потери своего мѣста продолжалъ получать жалованье, а оо спискамъ числился просто нулемъ.


[Закрыть], подъ извѣстнымъ нумеромъ, слѣдовательно не могла не покровительствовать, до нѣкоторой степени, Ранову, вручавшему ей каждое первое число объемистый запечатанный пакетецъ… Прошеніе наше начиналось подробнѣйшимъ исчисленіемъ причинъ, препятствующихъ фанатику-еврею посвятить себя земледѣлію. Далѣе, желая блеснуть своими научными познаніями, авторъ прошенія коснулся исторической судьбы евреевъ вообще, и польскихъ въ особенности, наглядно доказывая, подъ вліяніемъ какого давленія евреи изолировались отъ прочей массы враждебнаго имъ человѣчества. Средневѣковыми преслѣдованіями и частыми изгнаніями евреевъ мотивировалось отсутствіе наклонности въ евреѣ къ осѣдлой жизни и поземельной собственности. Затѣмъ прошеніе гласило, что мы-де, нижеподписавшіеся, проникнутые духомъ лучшаго, новаго времени, вполнѣ постигшіе необходимость сліянія евреевъ съ прочимъ народонаселеніемъ, рѣшились устранить тѣ вредныя причины, которыя въ настоящее гуманное время потеряли уже всякую цѣль и здравый смыслъ; что зло это должно быть устранено введеніемъ устава по проекту, при прошеніи представляемому. Напыщенное прошеніе оканчивалось патетическимъ воскликомъ: «Несчастная, гонимая, презираемая нація, въ лицѣ нашемъ, взываетъ о милосердія и спасенія. Благоволите…» и проч.

Подача этой неотразимой петиціи была довѣрена депутаціи, состоявшей изъ Ранова и меня. Мы долго простояли въ оффиціальной пріемной, въ числѣ прочихъ многочисленныхъ просителей, пока крупная мѣстная власть не выплыла съ величественностью животворящаго солнца. Замѣтивъ коротко знакомаго Ранова, власть направилась прямо къ нему и милостиво приняла бумаги. Развернувъ прошеніе, заключавшее въ себѣ нѣсколько листовъ мелко исписанной бумаги, власть непріятно поморщилась и рѣзко спросила:

– О чемъ?

Рановъ старался объяснить въ сжатыхъ выраженіяхъ суть и благую цѣль нашей просьбы. Власти, видимо, наскучило слушать, тѣмъ болѣе, что она изволила кидать многозначительные взгляды и порывалась въ сторону, гдѣ скромно, опустивъ голову, дожидалась своей очереди молоденькая и хорошенькая просительница въ черномъ платьпцѣ. Власть безцеремонно осадила Ранова среди самой краснорѣчивой фразы:

– Словомъ, вы желаете вступить въ число колонистовъ? Просите вспомоществованіе казны?

– Да… Только на нѣсколько другихъ основаніяхъ.

– Хорошо-съ, разсѣянно кивнула головою власть. – Имѣйте хожденіе, добавила она и направила собственное хожденіе туда, куда видимо притягивалъ ее магнитъ въ черномъ платьѣ.

Мы поочередно имѣли старательное хожденіе. Каждый день, за исключеніемъ воскресныхъ, праздничныхъ и табельныъ, кто-нибудь изъ насъ торчалъ въ передней извѣстной канцеляріи и возвращался ни съ чѣмъ. Мѣсяца черезъ два только намъ объявили чрезъ полицію, что прошеніе наше, въ числѣ другихъ, будетъ представлено на благоусмотрѣніе такого-то сіятельства, ожидаемаго въ скорости. Отъ этой административной личности зависѣла теперь наша судьба. Легко себѣ представить, съ какимъ лихорадочнымъ нетерпѣніемъ ждали мы пріѣзда этой крупной административной звѣзды!

Нетерпѣніе наше имѣло еще и другое, немаловажное основаніе. При подачѣ нашего прошенія и при словесномъ объясненіи Ранова съ мѣстной властью, присутствовало нѣсколько евреевъ-просителей. Не понявъ ясно, въ чемъ дѣло, эти евреи, однакожъ, смекнули, что мы затѣваемъ что-то такое, что не совсѣмъ согласно съ религіознымъ духомъ рутинистовъ. Въ тотъ же день распространилась о насъ молва по городу. Молва эта, переходя изъ устъ въ уста, въ нѣсколько дней выросла до самыхъ уродливыхъ размѣровъ. Утверждали, что мы затѣваемъ какой-то расколъ, что мы выступаемъ изъ среды евреевъ, что мы создаемъ какую-то новую ересь. Еврейки, пронюхавшія объ этой плачевной затѣѣ, сочли долгомъ предупредить нашихъ женъ въ самыхъ темныхъ выраженіяхъ, совѣтуя имъ принять строгія мѣры къ обузданію мужей. Наша тайна лопнула вдругъ. Начались домашнія сцены, допросы, аресты, слезы, упреки, угрозы и ругань. Болѣе твердые изъ насъ или отмалчивались, или же, откровенно сообщивъ женамъ о твердомъ своемъ намѣреніи, предоставляли имъ свободный выборъ между мужемъ и разводомъ, но слабые наши сотоварищи поколебались и начали вилять. Нѣкоторые изъ членовъ нашего кружка даже перестали посѣщать наши сходки. Будущая наша Аркадія видимо умирала до рожденія. Тѣ, которые цѣпко держались своихъ намѣреній, не унывали однакожь.

Какъ всякому человѣческому ожиданію, наступилъ конецъ и нашему. Чрезъ нѣсколько недѣль прибыла та административная личность, отъ одного мановенія руки которой зависѣло разрѣшеніе вопроса «быть или не быть» для будущей нашей колоніи.

Никогда я не забуду того тоскливаго, сердечнаго трепета, съ которымъ мы явились въ пріемную залу крупной власти. Само собою разумѣется, что пріемная была биткомъ набита просителями и что намъ долго пришлось дожидаться своей очереди.

Сіятельство торжественно приближалось къ каждому изъ ожидавшихъ просителей, величественно принимало бумагу изъ трепетныхъ рукъ и, не развертывая, передавало ее другому лицу, подобострастно слѣдившему за нимъ на цыпочкахъ. Дошла наконецъ очередь и до насъ. Начальство приняло изъ рукъ Ранова докладную записку и, передавая ее своему секретарю, уже повернуло въ противоположную сторону, но, услышавъ нѣсколько дрожавшій басистый голосъ Ранова, остановилось.

– Мы убѣдительно просимъ ваше сіятельство осчастливить насъ скорымъ разрѣшеніемъ нашего прошенія. Желая посвятить себя сельскому хозяйству, мы черезъ замедленіе просимаго разрѣшенія рискуемъ потерять цѣлый годъ времени.

Сіятельство окинуло насъ бѣглымъ взглядомъ.

– Въ чемъ состоитъ просьба этихъ людей? спросило сіятельство у своего секретаря, торопливо пробѣгавшаго между тѣмъ глазами нашу докладную записку.

– Просятъ разрѣшенія той… того… страннаго прошенія и устава, о которыхъ я вчера имѣлъ честь докладывать.

– А!!! воскликнуло какъ-то насмѣшливо сіятельство, сдѣлавъ ловкій пируэтъ и измѣривъ насъ прищуренными глазами. – Вы домогаетесь разрѣшенія того… дурацкаго прошенія, которое вы подали мѣстному начальству?

Отъ подобнаго лестнаго отзыва о нашемъ образцовомъ произведеніи мы онѣмѣли.

– Вы, любезнѣйшіе, добиваетесь какихъ-то особенныхъ правъ и преимуществъ? Какая-нибудь горсть чудаковъ вздумала осчастливить Россію своего готовностью обработывать ея поля, и имѣетъ наглость…

– Ваше сіятельство, пролепеталъ Раповъ – вамъ, быть можетъ, представили нашу покорнѣйшую просьбу не въ томъ свѣтѣ какъ мы…

– Молчать! грозно прикрикнуло сіятельство, топнувъ ногой. – Вы вздумали затѣвать расколъ, сектаторство, какую-то реформу? Знаете ли вы, чѣмъ подобныя шутки пахнутъ?

– Мы полагали…

– Прошу не полагать! Если вамъ угодно пойти въ колонисты, то припишитесь къ прочимъ евреямъ, на общемъ основаніи, безъ всякихъ выдумокъ и умничанья. У насъ нѣтъ ни лучшихъ, ни худшихъ; всѣ вы одинаковы: чваниться нечего.

Униженные, оплеванные, осмѣянные, въ собственныхъ глазахъ, мы выбирались изъ пріемной, понуривъ голову изъ боязни встрѣтить насмѣшливые взоры многочисленной публики, присутствовавшей при нашемъ пораженіи. До самого конторскаго дома мы плелись молча, словно тяжело раненые съ поля проиграннаго сраженія.

На встрѣчу намъ высыпали товарищи, закидавшіе насъ вопросами.

– Неудача, все погибло, отказано, оповѣстилъ я нетерпѣливыхъ.

Такимъ мыльнымъ пузыремъ лопнуло наше намѣреніе. Въ довершеніе нашего позора смѣшная исторія нашего проекта и унизительная сцена, которой подверглась наша депутація, сдѣлались въ тотъ же день извѣстными всему еврейскому обществу. Жены, родственники и знакомые торжествовали, и при каждомъ удобномъ случаѣ запускали шпильки въ самое чувствительное мѣсто нашего самолюбія.

Но пытка наша была непродолжительна.

На еврейскій людъ къ тому времени обрушилось крупное несчастіе. Евреи забыли о насъ, пораженные собственнымъ горемъ.