Текст книги "Записки еврея"
Автор книги: Григорий Богров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 36 страниц)
– Що винъ у васъ такый, хворый, наче лихоманка его трясё?
– Этотъ мужикъ талмуду не учился, подшучивала мать надъ вопрошающимъ – ишь какой медвѣдь!
Иногда къ намъ приставали проѣзжавшіе незнакомые евреи. Ихъ напаивали мертвецки, и они, забывъ о цѣли ихъ путешествія, нерѣдко слѣдовали за нами впродолженіе цѣлаго дня. Всю дорогу за нами хвостомъ тащился цѣлый кагалъ лизоблюдовъ, къ великой радости моей гостепріимной матери.
Передъ вечеромъ, мы благополучно доползли до грязнаго предмѣстья города Л. Насъ встрѣтилъ одинъ изъ шаферовъ невѣсты верхомъ на лошади и остановилъ. Мы должны были выжидать, пока цѣлый кагалъ въ телегахъ, колымагахъ, будахъ, фургонахъ и дрожкахъ не вывалить намъ на встрѣчу.
Торжественъ былъ мой тріумфальный въѣздъ въ городъ. Мнѣ такъ было непріятно назойливое вниманіе всѣхъ этихъ пьяныхъ рожъ, это притворное уваженіе, оказываемое моей персонѣ, что хотѣлось запрятаться куда-нибудь подальше. Въ довершеніе моей бѣды, мужички какъ будто напророчили мнѣ лихоманку: я чувствовалъ ознобъ во всемъ тѣлѣ и ломоту въ ногахъ. Но я терпѣлъ и молчалъ.
Между прибытіемъ жениха и вѣнчаніемъ въ синагогѣ прошли четыре длинныхъ дня. Каждый день имѣлъ свое свадебное значеніе и наименованіе, но всѣ они приводили къ одному и тому же результату: напивались до безобразія, суетились, горланили, ссорились, дрались, мирились, цаловались и отплясывали цѣлой гурьбой, прыгая, какъ дикія козы. Церемоній этихъ дней описывать не стоитъ. Во все время я невѣсты не видѣлъ. Мужская половина не смѣшивалась съ женской, гдѣ подруги невѣсты чинно упражнялись въ танцахъ безъ участія кавалеровъ.
Наступилъ послѣдній день, самый торжественный изъ всѣхъ. Въ этотъ день женихъ и невѣста, а нерѣдко и ихъ родители, соблюдаютъ строжайшій постъ. Къ полудню церемоніально подводятъ жениха къ невѣстѣ, а онъ обязанъ собственноручно, отвернувъ голову въ сторону, набросить на невѣсту подвѣнечное покрывало. На обратномъ пути, жениха осыпаютъ со всѣхъ сторонъ хмѣлемъ. Затѣмъ невѣстѣ расплетаютъ и заплетаютъ косы. Это совершается послѣдній разъ въ ея жизни, потому что эти косы, составляющія, быть можетъ, единственную красоту невѣсты, должны пасть на другое утро подъ неумолимой бритвой или ножницами. Къ вечеру ведутъ жениха и невѣсту въ синагогу, и при освѣщеніи вѣнчаютъ подъ балдахиномъ, съ соблюденіемъ, конечно, разныхъ церемоній. Оттуда женихъ ведетъ невѣсту за руку домой, а потомъ начинается пиръ до самаго утра.
Я чувствовалъ себя совершенно разбитымъ и больнымъ. Хотя мое страдающее лицо ясно показывало состояніе моего здоровья, за всѣмъ тѣмъ никому и въ голову не приходило освободить меня отъ тягостнаго поста. Одинъ только Хайклъ сжалился надо мною. Улучивъ удобную минуту, онъ подбѣжалъ ко мнѣ и сунулъ въ руку два бисквита.
– Бѣги въ свою комнату, запри накрѣпко двери, да поѣшь, а то ты совсѣмъ дохлый.
– Да, вѣдь грѣхъ?
– Пустяки. Не поститься, а шестьнадцать разъ покушать надобно въ этотъ великій день. Если бракъ удаченъ, то на радостяхъ умные люди жрутъ, а не постятся; если же онъ выйдетъ того… то силъ набираться нужно для супружеской борьбы. Ступай!
Я проглотилъ бисквиты съ жадностью. Быть можетъ, этимъ я разозлилъ еврейскаго Гименея, и бракъ мой вышелъ неудачнымъ.
Всякій бадхенъ или оркестровый шутъ обязанъ, вмѣстѣ съ тѣмъ, быть и импровизаторомъ. При покрываніи невѣсты онъ декламируетъ свою импровизацію съ паѳосомъ и жестами, подъ акомпаниментъ цѣлаго оркестра. Стихи эти до того бываютъ глупы и безсвязны, что благоразумному человѣку трудно удержаться отъ смѣха; тѣмъ не менѣе невѣста, всѣ бабы и дѣвы рыдаютъ до обмороковъ. Для образца я попытаюсь перевести нѣсколько хайкелевскихъ стиховъ, сдѣлавшихъ тогда большой фуроръ. Послѣ заунывной прелюдія раби Левика, Хайкелъ всталъ въ ораторскую позу, нѣсколько разъ кашлянулъ, вытеръ потъ, струившійся по лицу, и раздирательнымъ голосомъ запѣлъ подъ наигрываемую мелодію:
Сидишь ты, пташка,
Сидишь, рыдаешь!
А чего рыдаешь,
Сама не знаешь.
Объясню я твое горе:
Предъ тобою – море… море
Жизни, смерти и страданья,
Души грѣшной плачъ, стенанья,
И ликъ Божій надъ тобой,
Грозитъ мощною рукой;
Рукой мощною грозитъ,
Кромешный адъ тебѣ сулитъ,
За невѣрности супруга,
За невѣрности подруга,
Кайся, кайся и рыдай!
Обѣщаю тебѣ рай.
Рай тебѣ я обѣщаю,
Но заслужишь ли? Не знаю…
Публика надрывалась отъ рыданія. Затѣмъ Хайклъ перенесъ свою импровизацію на меня. Онъ мнѣ казался до того смѣшнымъ, что я только съ большимъ усиліемъ могъ сохранить постную рожу.
Подъ балдахиномъ меня обводили вокругъ укутанной невѣсты семь разъ. Какъ бы я былъ счастливъ, еслибы въ восьмой разъ меня совсѣмъ увели отъ нея на край свѣта! Но не увели, а поставили плотно возлѣ нея и заставили надѣть на ея предупредительный пальчикъ вѣнчальное золотое кольцо. Затѣмъ канторъ синагоги пропѣлъ своимъ сиплымъ голосомъ семъ благословленій, прочелъ брачный контрактъ (ксиба), мною, впрочемъ, неподписанный, въ которомъ я обязывался исполнять усердно всѣ супружескія обязанности, а въ случаѣ развода, отсчитать разведенной супругѣ двѣсти злотыхъ или тридцать рублей чистаганомъ. Меня и невѣсту угостили изъ одного бокала какой-то кислятиной. Мы едва омочили концы нашихъ губъ. Все содержаніе бокала проглотилъ залпомъ канторъ, и пустой бросилъ мнѣ подъ ноги. По принятому обычаю, я его мгновенно раздавилъ ногою.
– Молодецъ женихъ! похвалили меня близь стоящія женщины – Этотъ подъ башмакомъ у жены не будетъ!
Сцѣпивъ мою руку съ рукою моей юной супруги, насъ повели обратно въ домъ невѣсты. Насъ сопровождала громадная пестрая толпа евревъ и евреекъ, сцѣпившихся за руки и плясавшихъ предъ нами въ присядку вплоть до нашего дома. На порогѣ, родители нѣжно перецѣловали насъ нѣсколько разъ, а затѣмъ шаферы усадили за столъ на самомъ почетномъ мѣстѣ, и угостили рисовымъ супомъ, называющимся, почему-то «золотою ухою». Съ тѣхъ поръ, я возненавидѣлъ всѣ возможныя рисовыя блюда. Покрывало моей жены было приподнято, но я на нее ни разу не посмотрѣлъ. Я чувствовалъ непреодолимую усталость. Меня клонило во сну. Но болѣе всего меня смущали, циническіе, незамаскированные намёки, нашептываемые мнѣ поминутно то въ одно, то въ другое ухо безстыдными шаферами.
Длинные и узкіе столы были накрыты кое-какъ. Столовое бѣлье не отличалось снѣжной бѣлизною. Ножи, вилки и тарелки (салфетокъ вовсе не было) были разбросаны по столамъ въ самомъ живописномъ безпорядкѣ. Между этими столовыми принадлежностями были нагромождены цѣлыя кучи булокъ и калачей. Число гостей не принималось въ соображеніе при накрытіи столовъ. Это сильнѣе и ловче, тотъ захватывалъ себѣ мѣстечко, стулъ и приборъ. Слабые и неповоротливые стояли. Мои родители и родители моей невѣсты не садились за столъ, а суетились, бѣгали и угощали гостей. Вокругъ стоялъ страшный шумъ и гамъ, настоящій содомъ. Шумъ утихалъ только періодически, когда вносились блюда. Но за то, при появленіи каждаго блюда, оркестръ, на радостяхъ, поднималъ такой гвалтъ, отъ котораго легко можно бы оглохнуть. Самую нестерпимую трескотню производилъ пьяный Хайклъ своими проклятыми бубнами; онъ вертѣлъ ими надъ головою, билъ въ нихъ кулаками и, скользя но натянутой кожѣ указательнымъ пальцемъ, извлекалъ такое непріятное жужжаніе, отъ котораго мурашки бѣгали по тѣлу.
Ужинъ былъ бурный. Содержаніе многочисленныхъ блюдъ, казалось, поглощалось не людьми, а акулами. Мало по малу, свадебный ужинъ принялъ характеръ дикой оргіи. Водка лилась рѣкой; одни обнимались и цѣловались, другіе вырывали изъ рукъ сосѣдей яства и питія, третьи кружились и прыгали какъ дервиши, а оркестръ гремѣлъ фортиссимо и заглушалъ всѣхъ и вся. Вся эта кутерьма продолжалась добрыхъ три часа, и тянулась бы, быть можетъ, до самаго утра, еслибы Хайклъ не подбѣжалъ къ гостямъ и не хлопнулъ нѣсколько разъ своей мощной дланью по столу, такъ что всѣ тарелки и миски подпрыгнули. Этотъ сигналъ, знакомый еврейскому обществу, заставилъ гостей разомъ замолчать.
– Милые друзья, знатные господа, почтеннѣйшіе евреи! Подарки жениху и невѣстѣ! Жениху и невѣстѣ подарки! Подарки, подарки, подарки! Раби Левикъ! Знатному, ученому, богатому отцу жениха, раби Зельману – тушъ! заоралъ Хайклъ и взлѣзъ на столъ какъ на трибуну, успѣвъ при этомъ отдавить одному пьяному еврею два пальца.
Раздался тушъ. Отецъ мой что-то вручилъ Хайкелю.
– Отецъ жениха, знатный, ученый, богатый, почтеннѣйшій раби Зельманъ, даритъ своему блистательному сыну, дорогому жениху, цѣлыхъ двѣ серебряныхъ ложки. Работа божественная серебро чистое, безъ примѣси, восемьдесятъ-четвертой пробы. Израильтяне, кому угодно полюбоваться?
Ложки переходили изъ рукъ въ руки, пока, наконецъ, ихъ не уложили на приготовленное для этрго блюдо.
– Раби Левикъ! продолжалъ горланить Хайклъ – драгоцѣнной, сіяющей, великолѣпнѣйшей, умнѣйшей, добрѣйшей матерк жениха Ревеккѣ – тушъ! Мать вручила что-то Хайкелю.
– Мать жениха, драгоцѣннѣйшій перлъ евреекъ, великимъ умомъ своимъ прозрѣвъ, что въ потьмахъ ложкой въ ротъ не попадешь, даритъ своему милому сыну и его высокой царицѣ, подсвѣчникъ; но подсвѣчникъ не мѣдный, а… кажется серебряный. Пробы… не имѣется.
Острота эта возбудила неудержимый хохотъ.
– Тссссс… Молчать, скалозубы! Раби Левикъ – тушъ!
Родители невѣсты положили свои жертвы на алтарь юнаго семейнаго счастія. Примѣру ихъ послѣдовали всѣ родственники и родственницы новобрачныхъ.
– Милые друзья, знатные господа, почтеннѣйшіе израильтяне! Семейные подарки кончились. Очередь за друзьями новобрачныхъ. Покажите свою щедрость, развяжите свою мошну и подайте, что Богъ послалъ; мы невзыскательны, даромъ божіимъ не брезгаемъ. Раби Левикъ – тушъ!
Какой-то еврей, съ брюзгливой физіономіей, вручилъ Хайкелю свою лепту.
– Другъ жениха и невѣсты, почетный, щедрый, немножко кислый, за то очень сладкій раби Барухъ даритъ жениху и невѣстѣ… цѣлый серебряный рубль. Замѣтьте, ни капельки не обрѣзанный.
Всѣ гости, поочередно, подавали Хайкелю свои подарки.
Одинъ мирный еврей, пріобрѣвшій извѣстность своей скаредностью и любовью въ чужимъ блюдамъ, притворился пьянымъ, чтобы избѣгнуть общей дани. Хайклъ замѣтилъ этотъ маневръ.
– Раби Левикъ! Трезвому, щедрому, знаменитому и всѣми любимому раби Ицику – тушъ!
Скупецъ не подалъ признаковъ жизни.
– Трезвый, щедрый, знаменитый, гостепріимный и всѣми любимый раби Ицикъ даритъ дорогому жениху и дрожайшей невѣстѣ… что бы вы думали? Шишку, красующуюся пятьдесятъ лѣтъ на его жирномъ носѣ? Нѣтъ, въ этой шишкѣ сидитъ его святая душа. Онъ даритъ… онъ даритъ… Господа! онъ… ничего не даритъ.
Всѣ захохотали кромѣ самого раби Ицика, притворившагося спящимъ.
Когда церемонія подарковъ кончилась и блюдо, переполненное разными земными благами, было вручено моей тещѣ, попойка началась снова. Теща же и моя мать вышли вмѣстѣ: онѣ, какъ видно, не довѣряли другъ другу, боясь утайки моего богатства.
– Пусть бадхенъ скажетъ что нибудь, иначе танцовать не будемъ, обратились нѣкоторые изъ гостей къ главѣ оркестра. Хайклъ отхватилъ казачка какъ любой клоунъ и подошелъ въ почтеннѣйшей публикѣ.
– Господа! Я вамъ скажу торе (проповѣдь на талмудейскіе тексты), но такую торе, какую вы въ жизни не слыхали. Ставлю я на столъ свои бубны. Кому понравится моя торе, тотъ пусть броситъ малую толику денегъ въ бубны – это мимоходомъ сказать, для дочери раби Левика; дѣвка давно уже просится замужъ, но она безприданница. Кто денегъ не дастъ, тотъ – оселъ, непонимающій святыхъ изрѣченій талмуда.
Послѣ этого вступленія, Хайклъ поднялъ такую талмудейскую трескотню, такъ началъ переплетать, спутывать и уродовать талмудейскія изрѣченія, такъ комично началъ ихъ комментировать и объяснять, что слушатели, понимающіе и непонимающіе, пришли въ неописанный восторгъ, выразившійся щедрыми подарками. Удивительная вещь! Евреи чтятъ талмудъ больше всего въ мірѣ, но при удобномъ случаѣ, подъ веселую минуту, они же готовы обратить его въ насмѣшку. Талмудъ, за подобныя шутки, никогда не обижается; онъ досконально знаетъ игривый характеръ своихъ поклонниковъ, онъ знаетъ, что это происходитъ не отъ неуваженія, а отъ рѣзвости.
Хайклъ наконецъ замолчалъ.
– Нѣтъ, Хайклъ, другъ, еще что нибудь скажи, осаждали его со всѣхъ сторонъ.
– Хорошо, братцы. Вотъ что. Я буду задавать вамъ вопросы, а вы отвѣчайте. Кто не съумѣетъ отвѣтить разумно, тотъ платитъ мнѣ десять грошей штрафу. Всего десять грошей, замѣтьте. Это не много.
– Ладно, идетъ; спрашивай, мы согласны.
– Начинаю. Отчего шишка засѣла на носу именно у раби Ицика, а не у раби Баруха? Отчего?
Гроши посыпались въ бубны.
– Не знаете? А вотъ почему. По смыслу талмуда, всѣ евреи – порука другъ за друга[68]68
По смыслу талмуда, всякій еврей отвѣчаетъ за грѣхи прочихъ евреевъ. Это служатъ доводомъ всякому еврею слѣдить за религіозной стороной своего собрата по вѣрѣ.
[Закрыть], значитъ: всѣ евреи – одинъ и тотъ же человѣкъ, и интересы ихъ общіе. Шишка и сказала себѣ: если Ицикъ и Барухъ почти одно и то же лицо, то зачѣмъ мнѣ сидѣть на холодномъ, костлявомъ носу раби Боруха, когда я могу гораздо удобнѣе помѣститься на широкомъ, тепломъ и жирномъ носу раби Ицика?
Общій смѣхъ и аплодисменты.
– Теперь опять спрашиваю. Богъ, создавъ для Адама Еву, изрекъ: да будутъ они оба – одно тѣло. Сказалъ это Богъ или нѣтъ?
– Сказалъ, сказалъ.
– Если Богъ повелѣлъ, то такъ оно и должно быть?
– Должно.
– Мужъ и жена, значитъ – одно тѣло?
– Одно.
– Отчего же жена не чешется, когда у мужа зудитъ? Отчего же мужъ не чихаетъ, когда жена страдаетъ насморкомъ? Отвѣчайте или платите.
Евреи хохотали и платили.
– Эхъ, ничего-то вы не смыслите. Еслибъ жена чувствовала въ своемъ тѣлѣ всегда то же самое, что чувствуетъ мужъ, а мужъ – то же самое, что чувствуетъ жена, то что проку было бы изъ того, что они поколотятъ другъ друга? Я колочу свою жену и самъ же плачу отъ боли, что-жь тутъ хорошаго!
– Браво, Хайклъ, дѣльно, разумно! Спрашивай еще!
– Господа! продолжалъ Хайклъ – еще одинъ вопросъ, самый мудрый, самый философскій, самый…
– Спрашивай, спрашивай!
– Нѣтъ, господа, это вопросъ дорогого сорта, десять грошей нельзя; себѣ дороже стоитъ. Кто не съумѣетъ его разрѣшить, тотъ да уплатитъ двадцать грошей!
– Ну, это ужь черезчуръ дорого.
– Какъ угодно. Мы свой товаръ упакуемъ для другихъ.
– Куда ни шло, спрашивай.
– Итакъ, двадцать грошей?
– Двадцать, двадцать!
– Какой вопросъ вопросительнѣе всѣхъ вопросовъ? глубокомысленно спросилъ Хайклъ, приложивъ палецъ въ носу.
Евреи задумались не на шутку.
– Да, сказали нѣкоторые: – это глубокій вопросъ, каббалистическій.
– Не отвѣчаете? Если вы честные люди, то платите по уговору.
Всѣ расплатились добросовѣстно.
– Ну, объясни же теперь ты, Хайклъ.
– Господа, вы не знаете?
– Не знаемъ, конечно. Мы заплатили.
– Ну, я тоже не знаю и плачу. Вотъ двадцать грошей по уговору.
Онъ тоже положилъ въ бубны свои гроши.
Мнѣ опротивѣлъ и Хайклъ и его остроты. Но я обязанъ былъ сидѣть, пока шаферы не уведутъ меня туда, куда имъ будетъ угодно. Я обрадовался, когда начался послѣдній, оффиціальный танецъ съ невѣстой. Это такъ-называемый каширный танецъ или, лучше сказать, еврейскій полонезъ. Родители, шафера и всѣ родственники мужескаго пола, поочередно, чинно водятъ невѣсту по комнатѣ нѣсколько разъ, причемъ руки невѣсты не приходятъ въ непосредственное соприкосновеніе съ руками танцующихъ съ нею мужчинъ, а она держитъ одинъ конецъ платка, а за другой держится танцоръ. Танецъ приближался уже къ концу. Вдругъ у выходной двери, гдѣ тѣснилась цѣлая толпа посторонняго народа, сдѣлалась сильная давка и суета, возбудившая всеобщее вниманіе. Моя теща, хозяйка дома, побѣжала туда, испугавшись пожара. Чрезъ минуту толпа разступилась и дала дорогу новымъ неожиданнымъ гостямъ. Я повернулъ голову въ ту сторону и увидѣлъ, что теща тащитъ за руку какую-то очень молодую барышню, чрезвычайно изящно одѣтую. За барышней вслѣдъ, съ улыбкою на губахъ и съ военной фуражкой въ рукѣ, осторожно пробирался молоденькій офицеръ въ блестящемъ мундирѣ и серебряныхъ эполетахъ. За этимъ офицеромъ проталкивались еще два или три щегольски одѣтыхъ молодыхъ человѣка. Теща моя подобострастно кланялась, улыбалась и вела этихъ незнакомыхъ людей прямо къ намъ.
– Милости просимъ, тараторила теща – милости просимъ, ясновельможная пани и ясновельможные панове, посмотрѣть нашихъ молодыхъ.
Не знаю почему, но я взволновался при видѣ незнакомыхъ мнѣ людей, принадлежащихъ повидимому и къ другой націи и къ другому общественному классу. Эти люди идутъ смотрѣть на насъ, какъ на звѣрей, чтобы потомъ насъ же и осмѣять, подумалъ я, и не переставалъ на нихъ смотрѣть. Лица нѣкоторыхъ были мнѣ какъ будто знакомы. Я старался припомнить, гдѣ я ихъ видѣлъ. Теща, между тѣмъ, тащила барышню почти насильно, повторяя: пожалуйте, пожалуйте, очень рады…
– Ради Бога, не безпокойтесь. Мнѣ, право, очень совѣстно, что мы вамъ помѣшали. Я хотѣла только издали взглянуть на свадьбу, но братъ насильно затащилъ и…
Этотъ мелодичный, нѣжный голосъ я тотчасъ узналъ: это былъ голосъ моей дорогой, незабвенной Оли. Сильно сжалось мое сердце, завѣса упала съ глазъ, и я узналъ милыя черты Мити въ лицѣ блестящаго офицера. Мнѣ сдѣлалось стыдно, страшно, нестерпимо больно. Я чувствовалъ, что близокъ въ обмороку…
– Мнѣ дурно… Уведите меня, простоналъ я.
Вокругъ меня засуетились. Меня поспѣшно вывели въ другую комнату. Я уткнулъ голову въ мое брачное ложе и горько зарыдалъ.
На другой день я былъ номинально супругомъ. Счастливымъ ли?… Объ этомъ рѣчь впереди.
Часть вторая
I. Новая обстановка. – Первые шипы розы
Еслибы вы, любезные читатели, увидѣли меня на другое утро послѣ вступленія моего въ законный бракъ, вы, конечно, не могли-бы удержаться отъ громкаго хохота, точно также, какъ я не могу удержаться отъ невольной, хотя и горькой улыбки, теперь, когда воспоминаніе это выползаетъ изъ прошедшаго и ложится подъ мое перо. Невинность, потерявшая свой первый цвѣтокъ; добродѣтель, застигнутая на ложномъ шагѣ увлеченія; честный бѣднякъ, обвиняемый, по недоумѣнію, въ самомъ страшномъ преступленіи, не могли бы быть такъ сокрушены, убиты и сконфужены, какъ я, юный «невинный супругъ». Я долго не рѣшался столкнуться лицомъ къ лицу съ живымъ человѣкомъ: мнѣ казалось, что всѣ съ нетерпѣніемъ ждутъ моего появленія, только затѣмъ, чтобы осыпать меня циническими насмѣшками и грязными намеками. Когда шафера вытащили меня, почти насильно, на сцену; когда я очутился среди полухмѣльнаго общества обоего пола; когда на меня устремился наглый взглядъ всей этой почтеннѣйшей публики, я сгорѣлъ отъ стыда. Опустивши глаза и затаивъ дыханіе, я чувствовалъ трепетъ собственнаго сердца; кровь ежесекундно приливала къ головѣ и румянила мои впалыя щеки. Я едва держался на ногахъ. Я былъ необыкновенно смѣшонъ въ своемъ смущеніи и испугѣ. Меня салютовалъ неистовый взрывъ хохота. Шаферши подскочили ко мнѣ и, заливаясь самымъ мѣщанскимъ смѣхомъ, старались приподнять мою поникшую голову и заглянуть прямо въ глаза. Я жмурилъ глаза и закрывалъ ихъ руками. Шаферши, силою, отрывали мои дрожавшія руки и еще громче хохотали.
– И чего онъ стыдится, чего онъ ёжится, этотъ глупенькій цыпленокъ, какъ будто… Ха, ха, ха, хи, хи, хи!
Въ числѣ хохотавшихъ стояла и моя супруга. Ея голосъ звенѣлъ рѣзче и непріятнѣе всѣхъ назойливыхъ женскихъ голосовъ, раздиравшихъ мои уши. Меня это бѣсило.
– Чего еще и она ржетъ, безстыдница? прошепталъ я.
– Онъ говоритъ что-то; онъ что-то шепчетъ… ха, ха, ха! Комедія! комедія!.. продолжали подтрунивать надоимною безпощадныя, молодыя еврейки.
– Бабьё, скомандовалъ мой вѣчный благодѣтель, Хайклъ – оставьте въ покоѣ моего цѣломудреннаго Іосифа!
– Нѣтъ, нѣтъ, пусть посмотритъ въ глаза мнѣ, требовала одна.
– И мнѣ.
– И мнѣ.
Меня еще плотнѣе обступили и теребили со всѣхъ сторонъ. Но Хайклъ меня выручилъ.
– Хочу я, людишки, спросить у васъ вопросъ мудреный, запищалъ онъ своимъ шутовскимъ голоскомъ, скорчивъ паяццкую гримасу.
Публика мигомъ обступила шута. Особенно возрадовались мужчины, начавшіе уже смѣяться, на вѣру.
– Если за этотъ вопросъ ты опять потребуешь деньги, по вчерашнему, то лучше упаковывай свой товаръ; мы не твои купцы сегодня.
– Нѣтъ, сегодня – даромъ.
– Ну, коли даромъ, спрашивай.
– Скажите вы мнѣ, какое сходство между женихомъ и бѣшеной собакой?
– Что ты, что ты, Хайклъ?
– Ты никакъ съума спятилъ?
– А вотъ какое сходство. Мало-ли собакъ въ городѣ, а кто ихъ замѣчаетъ? Лаетъ себѣ, ну пусть и лаетъ. Но взбѣсись только одна изъ нихъ, и весь городъ начинаетъ ею интересоваться: куда бѣжала бѣшеная собака? За кѣмъ погналась она? Кто преслѣдуетъ ее? Кого она укусила? Кого она напугала? И вотъ обыкновенная собачонка превратилась вдругъ въ страшнаго звѣря. Точно то же и съ женихомъ. Сколько мальчишекъ бѣгаетъ по городу никѣмъ не замѣчаемыхъ, но пусть одинъ изъ нихъ сдѣлается женихомъ, какъ выростаетъ на цѣлый аршинъ въ глазахъ тѣхъ, которые прежде не обращали на него никакого вниманія; всякій любопытствуетъ его увидѣть, съ нимъ перекинуть слово-другое, имъ занимаются, имъ интересуются, вслушиваются въ каждое его слово; бабьё умильно засматриваетъ ему въ глаза; однимъ словомъ, ничто вдругъ превращается въ важную особу. Такъ-ли?
Это была для меня послѣдняя шутка Хайкеля. Я его въ жизни больше не встрѣчалъ.
Въ тотъ-же день, мои родители уѣхали. Мать моя, прощаясь, строго наказала мнѣ быть религіознымъ, не поддаваться тещѣ и не позволять женѣ слишкомъ распоряжаться моимъ носомъ.
Я остался одинъ, въ чужой семьѣ, въ новой сферѣ.
Родители моей супруги принадлежали къ многочисленной семьѣ и роднѣ, неотличавшейся ни еврейскимъ аристократизмомъ происхожденія, ни ученостью, ни богатствомъ. Эта убогая, невѣжественная родня украшалась единственно однимъ родственникомъ, бывшимъ въ свое время откупщикомъ и подрядчикомъ, и сошедшимъ уже со сцены своего величія, въ то время, когда а косвенно сроднился съ нимъ. Это былъ неглупый человѣкъ, хоть въ своемъ родѣ невѣжа, сибаритъ и развратникъ мелкаго полета. Тертый калачъ, побывавшій нѣсколько разъ въ Питерѣ, пріобрѣвшій сноровку ловко подъѣзжать къ высшимъ и низшимъ администраторамъ, всосавшій въ себя всю эссенцію тогдашняго мудраго крючкотворства, онъ считался въ еврейскомъ обществѣ города Л. силой несокрушимой. Гордясь своимъ авторитетомъ, онъ, при всякомъ случаѣ, изъ одного чванства, вступалъ въ сутяжническую борьбу съ мѣстными мелкими властями. Къ удивленію, онъ нѣсколько разъ оставался даже побѣдителемъ. По милости его кляузъ и доказанныхъ грѣшковъ, были исключены со службы два городничихъ, стряпчій и почтмейстеръ, возымѣвшіе дерзость обращаться съ нимъ такъ же патріархально, какъ и съ прочими забитыми евреями. Евреи города Л., презиравшіе его въ душѣ за его грязныя дѣла, тѣмъ не менѣе преклонялись предъ сихъ свѣтиломъ, отдавали ему всевозможныя почести и давали ему роль главы кагала. Въ то время, когда я сроднятся съ эксоткупщикомъ, онъ не занимался уже никакими дѣлами, а жилъ еврейскимъ рантье и состоялъ въ ябедническомъ поединкѣ съ предводителемъ дворянства, изъ-за какихъ-то мелкихъ личностей. Я пришелся своему новому родственнику по душѣ, какъ грамотный и скромный юноша, который напишетъ; перепишетъ и не выдастъ тайны. Я всегда писалъ ему бумаги «по титулѣ» съ его диктовки, положительно не понимая ни смысла дубово-канцелярскаго слога, ни силы приводимыхъ во множествѣ статей закона. Я догадывался только, что еврей обвиняетъ предводителя, совокупно съ прочими мѣстными властями, въ какихъ-то лихоимныхъ поборахъ, производимыхъ вопреки цѣлой серіи такихъ-то законовъ, а предводитель взводить на еврея какія-то уголовныя преступленія, по части клубнички, за незаконное сожительство, да еще съ христіанками, и тоже напираетъ на какіе-то законы. Лживая и грязная эта ерунда, пересыпанная словами «якобы», «дондеже», «поелику», и проч., вызывала множество слѣдствій, переслѣдованій, устраненіе слѣдователей, и вела чиновниковъ къ наживѣ, а дѣло оставалось in state quo и пережило обоихъ озлобленныхъ сутягъ, высосанныхъ піявочныхъ людомъ до мозга костей. Изъ всей новой, многочисленной моей родни, единственная эта личность была нѣсколько рельефнѣе прочихъ, остальные-же барахтались въ грязи и нищетѣ, и не являли ничего такого, что заслуживало-бы особеннаго вниманія. Къ подобной средѣ я уже успѣлъ присмотрѣться до тошноты и отвращенія. За то родители моей жены, своей нравственною типичностью, возбудили все мое любопытство.
Семья, въ которой я очутился какъ нахлѣбникъ, поступившій, за харчи, въ супруги, была обыкновенная, многодѣтная еврейская семья. У евреевъ небогатаго класса малолѣтнихъ семействъ почти не бываетъ. Почему это такъ, а не иначе, я объяснить не берусь. Впрочемъ, быть можетъ, и потому, что законная любовь – единственное наслажденіе, которое бѣднякамъ достается даромъ… Хайклъ однажды сказалъ: «Мнѣ хотѣлось-бы посѣтить то кладбище, на которомъ покоится прахъ двадцатилѣтняго, бездѣтнаго еврея». Тотъ-же острякъ Хайклъ обрисовывалъ жизненный путь еврея и христіанина нѣсколькими словами, которыя всегда казались мнѣ необыкновенно удачными. «Жизнь еврея – говорилъ онъ, опредѣляется такъ: Родиться. Жениться. Плодиться. Нажиться. Учиться. Разориться». Поэтому еврей страдаетъ, лѣзетъ изъ кожи всю жизнь и умираетъ недоучкой и нищимъ, оставляющимъ кучу маленькихъ нищихъ. Жизнь христіанина – «Родиться. Учиться. Дослужиться. Нажиться. Жениться. Почти тѣ-же, только въ другомъ порядкѣ поставлены, а результатъ – совсѣмъ противный». Конечно, въ настоящее время, благодаря духу вѣка, небольшое число болѣе благоразумныхъ евреевъ измѣнило къ лучшему постановку своихъ жизненныхъ глаголовъ. Но тогда это было иначе.
Тесть мой былъ честнѣйшій добрякъ невзрачной, добродушной, сентиментальной наружности. Разъ въ жизни разверзлось для него благодѣтельное небо[69]69
Еврейская толпа вѣритъ, что два раза въ году, когда евреи, цо обычаю, просиживаютъ цѣлую ночь напролетъ надъ молитвенною книгою, небо на мгновеніе разверзается. Тому счастливцу, которому удается подмѣтить это мгновеніе, стоитъ только пожелать что-нибудь и небо, безпрекословно, исполнитъ его желаніе въ точности. По поводу этого сложился слѣдующій анекдотецъ: какой-то еврей, подмѣтившій раскрывшееся небо, хотѣлъ вскрикнуть «Колтувъ» (всякое благо), но языкъ его какъ-то запнулся и произнесъ «Колтунъ». Съ тѣхъ поръ, небо наградило какъ этого несчастнаго просителя, такъ и его многочисленное потомство, роскошными колтунами. Вотъ почему евреи, живущіе у болотистыхъ низменныхъ мѣстностей, страдаютъ колтунами: всѣ они – потомки того заикнувшагося еврея.
[Закрыть] и, вслѣдствіе этого, онъ увидѣлъ себя владѣльцемъ нѣсколькихъ тысячъ. Но богатство его скоро ускользнуло изъ неспособныхъ рукъ: онъ, по добротѣ и слабости, не могъ никому изъ единовѣрцевъ отказать въ безпроцентномъ займѣ (гмилесъ хеседъ) и вспомоществованіи. Слѣдствіемъ этой податливости было то, что онъ, въ скорости, очутился совершеннымъ бѣднякомъ, котораго должники, вдобавокъ, прозвали еще дуракомъ. За это сварливая его супруга, моя теща, и золотила же его, бѣднаго, на всѣ четыре стороны! Но, въ этомъ отношеніи, на него ни брань, ни угрозы не имѣли никакого дѣйствія. Вообще, когда въ немъ заговаривала религіозная сторона, этотъ трусливый заяцъ превращался во льва. Простой, неученый еврей, онъ, въ своемъ невѣденіи, перепуталъ смыслъ догмъ, формъ, обрядовъ и обычаевъ; ему казались одинаково святыми и соболья шапка, надѣваемая имъ по субботамъ и праздникамъ, и библія, писанная на пергаментѣ и составляющая главную святыню синагоги. Несоблюденіе поста и убійство, ѣда безъ предварительнаго омовенія рукъ, и кража со взломомъ, нѣсколько интимное обращеніе съ чужой женою и явный развратъ, считались имъ одинаково смертными грѣхами, и стояли почти на одной и той же степени преступности. Замѣчательно было въ немъ особенно то, что его, запутанныя религіозныя понятія и дикія убѣжденія были совершенно безыскусственны, натуральны, безъ ханжества и подкраски. При видѣ какого-нибудь ничтожнаго отступленія отъ еврейскихъ традиціонныхъ или рутинныхъ обычаевъ, онъ метался, болѣзненно охалъ и невыразимо страдалъ; при видѣ-же чьей-нибудь, хоть и напускной, набожности онъ умилялся до слезъ и блаженствовалъ. Признаюсь, что при всемъ моемъ уваженіи къ этой дѣтски-цѣльной натурѣ, я никогда не доставлялъ ему моментовъ умиленія и блаженства, а напротивъ… Тѣмъ не менѣе, онъ меня любилъ и считалъ умнѣе и ученѣе не только себя, но и многихъ другихъ. Попытался онъ было сначала завербовать меня въ адъютанты къ какому-то мѣстному цадику, таскать меня раза по три на день въ скучную и мрачную синагогу и привить ко мнѣ свои взгляды на жизнь и окружающій міръ, но встрѣтивъ рѣшительный отпоръ, онъ сразу отсталъ отъ меня, понявъ, что тутъ ничего не подѣлаешь. Изрѣдка только онъ обдавалъ меня однимъ изъ самыхъ глубокихъ вздоховъ, сопровождаемыхъ грустно-укорительными взглядами. Вздохи эти и взгляды сначала смѣшили меня, а потомъ я и совсѣмъ ихъ пересталъ замѣчать, до того я сдѣлался равнодушнымъ къ его полуидіотскимъ протестамъ. Смѣшнѣе всего онъ былъ наканунѣ субботъ и праздниковъ. Его физіономія совсѣмъ перерождалась въ какую-то, ему одному свойственную, торжественно-сіяющую фигуру. Въ тѣ дни, онъ поднимался на ноги чуть заря, суетился и копошился цѣлый день безъ устали; самъ выметалъ въ комнатахъ, перечищалъ подсвѣчники, ножи и вилки, спозаранку приготовлялъ къ столу, сервируя его самымъ тщательнымъ манеромъ. Съ полудня уже, онъ пялилъ на себя праздничный, шелковый съ заплатами, кафтанъ, нахлобучивалъ свою облезлую, соболью шапку съ оглоданными тощими хвостиками, и влѣзалъ въ свои туфли, которыми не переставалъ уже шлепать до окончанія торжественныхъ дней. Теща моя, въ гнѣвѣ своемъ, утверждала, что ея сожитель родился бабой-кухаркой, но что ангелъ, присутствовавшій въ качествѣ акушера при его рожденіи, неправильно щелкнулъ новорожденнаго[70]70
По мнѣнію еврейской толпы, при всякомъ рожденіи присутствуетъ извѣстный ангелъ. При появленіи на свѣтъ божій новорожденнаго, ангелъ приводитъ его къ жизни щелчкомъ подъ носъ, отчего и образуется углубленіе надъ верхнею губою. Отъ ловкости этого щелчка зависитъ удачность новорожденнаго, и даже его полъ.
[Закрыть] и – вышелъ на свѣтъ божій недоконченный мужчина. Слушая подобное замѣчаніе, тесть мой добродушно улыбался и продолжалъ шлепать и суетиться, сталкиваясь съ своей озлившейся супругой тамъ, гдѣ она наименьше его ожидала. Эти неожиданныя встрѣчи, въ кладовой, въ погребѣ, въ кухнѣ и даже въ самой печи, выводили тещу изъ себя; она ругалась и отплевывалась, а тесть продолжалъ совать свой носъ во всѣ горшки и кадушки, въ честь яствъ, приготовляемыхъ для божьяго дня. Какъ недоконченный мужчина, онъ ничѣмъ не содѣйствовать прокормленію многочисленной семьи, а состоялъ на побѣгушкахъ у жены, занимался домашнимъ курощупствомъ, разливалъ чай, прислуживалъ женѣ, молился и бѣгалъ то въ баню, то въ синагогу. Всѣ минуты досуга онъ посвящалъ своимъ стѣннымъ часамъ, съ которыми возился съ особенною любовью.
Не могу я умолчать объ этихъ замѣчательнѣйшихъ часахъ, которые, ежеминутно, разстраивали нервы всей семьи. Часы эти были, повидимому, обыкновенные рублевые часы древне-россійскаго издѣлья. Когда-то на нихъ возсѣдала кукушка и кукувала исправно и весело, но, съ незапамятныхъ временъ, птица эта притихла навсегда. Изрѣдка только, періодически, по какимъ-то невѣдомымъ механическимъ комбинаціямъ, мертвая кукушка издавала какой-то звукъ, не то скрипъ, не то скрежетъ зубовный. На этотъ звукъ мой тесть торопливо подбѣгалъ къ своимъ любимымъ часамъ и радостно-выжидательно смотрѣлъ на исцарапанную кукушку. «Воскресла, бѣдненькая, ожила – говорили его глаза – вотъ-вотъ закукуетъ, какъ въ прежніе, счастливые годы». Но предательская птица, какъ видно, подтрунивала только надъ старымъ ребенкомъ: скрипнетъ, закрежещетъ, и вдругъ оборветъ, какъ внезапно шарманка остановленная. Очень часто, съ быстротою молніи, скользнутъ, бывало, гири, висѣвшія на шнуркахъ, и такъ грохнутся о полъ, что, пока я не привыкъ къ этому стуку, мнѣ мерещилось всякій разъ, что потолокъ обрушился на чью нибудь несчастную голову. Особенно потрясающе дѣйствовало паденіе тяжелыхъ гирь въ глухую полночь. Но тесть не пугался этого стука; будь это днемъ или ночью, онъ глубокомысленно подходилъ въ часамъ, бралъ кусокъ мѣла, лежавшій, на всякій случай, тутъ же, на полу, подъ часами и хетодически натиралъ имъ шнурки такъ, какъ натираютъ смычокъ канифолью, встягивалъ гири, давалъ толчокъ неуклюжему, вочернѣвшему отъ времени маятнику, и часы шагали вновь. Маятникъ никогда не придерживался ровнаго темпа: въ одну сторону онъ лѣниво, нехотя, тянулся и стучалъ чрезъ двѣ секунды, а въ другую – торопился. Неправильность эта не мѣшала однакожь согнутымъ стрѣлкамъ указывать подобающіе часы на растрескавшемся циферблатѣ. Тесть мой жаловался, что часы его старѣютъ, и что съ каждымъ годомъ гири все больше и больше слабѣютъ и теряютъ свою тяжесть, а потому ихъ надобно поддерживать присообщеніемъ какой-нибудь увѣсистой вещицы. Когда я, въ первый разъ, познакомился съ часами моего тестя, на ихъ гиряхъ висѣли уже три тяжелыхъ, заржавленныхъ ключа, два замка безъ сердечекъ, пестъ изъ чугунной ступы и старая подкова. Современемъ заржавленный внутренній механизмъ потребовалъ новую подвѣску на гири. Тесть мой, долго не думая, утащилъ изъ кухни какую-то сковороду и умудрялся прицѣпить и ее къ часовому арсеналу, но этимъ онъ только ускорилъ кончину своихъ милыхъ часовъ. Теща, провертѣвшаяся цѣлый часъ за отыскиваніемъ исчезнувшей сковороды и замѣтивъ ее на часахъ, разозлилась до того, что однимъ взмахомъ ножницъ перехватила разомъ обѣ артеріи въ видѣ шнурковъ, на которыхъ зиждился весь старческій механизмъ; гири грянули въ послѣдній разъ, да такъ и остались. Съ тѣхъ поръ, злосчастные часы совсѣмъ присмирѣли, хотя и продолжали висѣть по прежнему. Съ какимъ нѣмымъ сожалѣніемъ и горькимъ укоромъ тесть мой, бывало, переноситъ свои грустные взоры отъ милыхъ останковъ эксъ-веселой кукушки на свою законную ястребицу.
