Текст книги "Записки еврея"

Автор книги: Григорий Богров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 36 страниц)

Посѣтитель не торопясь усѣлся.

– Тяжелыя времена! страшныя времена! застоналъ раби Шмуль, нахлобучивъ шапку на глаза и засунувъ оба толстыхъ пальца своихъ рукъ за широкій бумажный поясъ.

– Ну, ужъ времячко! По правдѣ сказать, не лучше временъ Хмельницкаго и Гонты. И за что насъ такъ преслѣдуютъ врага Божіи? Что мѣшаетъ имъ наша вѣра?

– Такъ видно суждено свыше! вновь застоналъ раби Шмуль.

– Конечно, свыше. Человѣкъ пальца не ушибетъ безъ того, чтобы это не было суждено свыше. Это, я думаю, послѣднія времена наступаютъ. Скоро появится и Мессія.

– Дай-то Богъ, дай-то Богъ! а то ужь не въ терпежь стало.

Наступила пауза. Хозяинъ и гость нѣкоторое время молчали.

Въ комнату вошелъ одинъ изъ помощниковъ учителя. Послѣдній подошелъ къ нему, пошептался, и, вслѣдъ за тѣмъ, помощникъ торопливо вышелъ.

– Ну, раби Шмуль, поговоримъ о дѣлѣ. Въ настоящее время медлить нельзя; того и гляди изъ рукъ вырвутъ.

– Отыскали жениха для моей Цивки?

– Отыскалъ, отыскалъ, да еще какого отыскалъ, просто брилліантъ, смарагдъ, жемчужина!

– Кто же это, кто?

Учитель развернулъ списокъ.

– Сынъ здѣшняго лавочника Ицки Крауга. Человѣкъ онъ очень богатый. Его дѣдъ приходился троюроднымъ братомъ внуку аптерскаго цадика, царство ему небесное! Благочестивый еврей! Набожный и добрый! Мать жениха – примѣрныхъ правилъ женщина, тоже не изъ простаго рода. Дѣтей у нихъ немного, всего семь человѣкъ, кромѣ жениха.

– Но мальчикъ каковъ?

– Мальчикъ? это будущая звѣзда евреевъ. Ему всего десять лѣтъ, а знаетъ онъ уже наизусть цѣлыхъ два тома талмуда со всѣми коментаріями; пишетъ поеврейски – просто чудо; уменъ, молчаливъ, тихъ, мухи не тронетъ. Словомъ, это сокровище. Учись онъ у меня, онъ былъ бы ученѣе втрое.

– Но здоровье какъ?

Учитель смѣшался на минуту, но скоро, однакожь, оправился.

– Очень красивый мальчикъ, очень красивый, просто дѣвочка.

– Не о красотѣ спрашиваю васъ. Красота что? О здоровьѣ я спрашиваю. Говорятъ, что онъ страдаетъ падучей болѣзнью, да сохранитъ насъ Богъ!

– Сохрани Богъ и помилуй! Что вы, раби Шмуль, говорите! Мальчикъ совершенно здоровъ. Блѣдноватъ маленько. Но это что! не болѣе, какъ деликатность комплекціи. Здоровы одни только водовозы и балагуле (извощики). Кто сидитъ надъ Торой, тотъ не можетъ имѣть красныхъ щекъ, какъ каменьщикъ какой-нибудь. Подходящій, подходящій! утвердительно заключилъ учитель, фамильярно хлопнувъ гостя но плечу.

– Видите ли, мои дорогой шадхенъ. Ученость ученостью, а здоровье тоже благодать божія. Моей дочери пошелъ уже шестнадцатый годъ. Она росла, полна, румяна и здорова. Какой же мужъ выйдетъ изъ десятилѣтняго мальчика, да еще хилаго, блѣднаго и больного? Вѣдь глупыя бабы не довольствуются одной ученостью – вотъ что! Не такъ ли, мой дорогой шадхенъ? ха-ха-ха!

– Раби Шмуль, отвѣтилъ учитель тономъ обиженнаго человѣка – не ожидалъ я отъ васъ, признаться сказать, подобныхъ грѣховныхъ рѣчей. Неужели вы ищете для вашей дочери мужа, въ родѣ русскаго солдата?

– Ну, ну, не сердитесь, мой милый! Къ слову пришло, ну и сказалъ.

– То-то къ слову, отвѣтилъ шадхенъ примирительно. – Не до шутокъ теперь. Куй желѣзо, пока горячо.

– А о приданомъ какъ?

– Отецъ жениха беретъ новобрачныхъ на десять лѣтъ на свои харчи[48]48
  Этотъ обычай существуетъ въ низшихъ еврейскихъ классахъ и до сихъ поръ. Иногда отецъ семейства, посвятившій себя цѣликомъ зубрѣнію талмуда и каббалы, долго плодитъ дѣтей на счетъ своею тестя, богатаго простяка.


[Закрыть]. Жениху справятъ богатый гардеробъ. Ему дарятъ талмудъ новаго изданія, и различныя дорогія книги.

– А денегъ?

– Денегъ ни гроша. Десять лѣтъ харчей! сосчитайте, раби Шмуль, хорошенько, вѣдь это не шутка.

– Плохо. А отъ меня же что требуется?

– Отъ васъ? Дюжина зоновыхъ рубахъ, шесть платьевъ ситцевыхъ, шесть платьевъ шерстяныхъ, три платья шелковыхъ, шубу лисью, шелкомъ крытую…

– Ну, это само собою разумѣется! Денегъ сколько?

– Денегъ не мало. Повѣрьте, раби Шмуль, что я три дня къ ряду уже торгуюсь поцыгански. Стали на крупной цифрѣ, хоть убей ихъ. Ни копѣйки не уступаютъ.

– Сколько же? повторилъ раби Шмуль, мрачно наморщивъ лобъ.

– Тысячу… двѣсти рублей ассигнаціями.

– Взбѣсились они, что ли?

– А чортъ ихъ знаетъ, уперлись – да и только. Говорятъ, не будь такія жаркія времена, и за двойную цѣну не согласились бы.

– Ну, уперлись, пусть ихъ!

– Раби Шмуль! Что правду таить? Вѣдь дочь ваша далеко не красавица, да и вдобавокъ шепелявитъ и совершенно безграмотна. А передніе зубы? Зубы, зубы, раби Шмуль! Это чего стоитъ?

– Что толковать о пустякахъ! оскорбленно отвѣтилъ отецъ невѣсты. – Невѣста не лошадь; въ зубы нечего заглядывать.

– То-то не лошадь. Только даровому коню въ зубы не смотрятъ, вы же невѣсту не дарите. Десять лѣтъ харчей чего-нибудь да стоятъ. Корми вашу дочь и будущихъ ея дѣтокъ, а вы спихнули съ плечъ товаръ, и знать ничего не хотите.

– Нѣтъ, тысячи-двухсотъ не дамъ, отрѣзалъ раби Шмуль рѣшительно, и всталъ.

– Ай, раби Шмуль! кончайте скорѣе, а то позже и за двойную цѣну не пріобрѣтете такого затюшку.

– Свѣтъ еще не клиномъ сошелся.

– Вы бы вспомнили о своемъ клинѣ, и образумились бы.

– О какомъ клинѣ?

– А о племянникѣ-выкрестѣ. Благо, пока никто, кромѣ меня, этого не знаетъ. Это такой изъянъ въ семействѣ, что и мильйономъ не замажешь.

Раби Шмуль смутился, и покраснѣлъ до ушей.

– Любезный шадхенъ, обратился онъ къ учителю задобривающимъ тономъ. – Я обѣщалъ вамъ тридцать рублей за вашъ трудъ; если уломаете подлеца Ицку, дамъ полсотни.

– Душою радъ служить вазгь, мой другъ, но ничего не сдѣлаешь съ этимъ упорнымъ осломъ. А вотъ что, раби Шмуль. Я уломаю его на половину наличными, а другую половину векселемъ.

– Что за разница? по векселю придется же платить когда-нибудь?

– Никогда платить не будете.

– Какъ такъ?

– Вексель напишемъ на имя будущаго вашего зятя, который, послѣ свадьбы, будетъ моимъ ученикомъ, и я клянусь вамъ своею бородою и пейсами, что склоню его возвратить вамъ вексель послѣ свадьбы. Онъ меня не посмѣетъ ослушаться. Дочери вашей прикажите мнѣ содѣйствовать. Онъ такой больной и робкій, что боится мухи.

– Больной, вы сказали?

– То-есть, деликатный, хотѣлъ я сказать, спохватился шадхенъ, видимо досадуя на свою неосторожность.

– Дѣлать нечего, согласенъ.

– Такъ по рукамъ. Вечеромъ изъ синагоги мы отправимся прямо къ Ицкѣ, и покончимъ дѣло. Не мѣшало бы получить отъ васъ задаточекъ. Вы не повѣрите, милѣйшій раби, какъ я нуждаюсь. Всѣ надуваютъ меня, простяка. Вотъ дармоѣдъ! указалъ онъ на меня – пьетъ и жретъ за троихъ, а его любезные родители уже круглый годъ не высылаютъ мнѣ ни копѣйки.

Какая-то цвѣтная ассигнація перешла изъ рукъ раби Шмуля въ руки свата.

По уходѣ одураченнаго покупателя, факторъ-шадхенъ прошелся нѣсколько разъ по комнатѣ, потирая руки отъ удовольствія. Возвратился его помощникъ, котораго онъ за полчаса тому назадъ спровадилъ куда-то.

– Что, Шмуль кончилъ?

– Кой чортъ кончилъ! уперся, скряга, хоть убей его. Я разсердился и чуть не выгналъ его вонъ.

«Вотъ шельмы», подумалъ я: «надуваютъ даже другъ друга».

Вновь распахнулась дверь съ необычнымъ скрипомъ. Въ комнату ввалился колоссъ родосскій на двухъ толстыхъ лапахъ съ громаднымъ брюхомъ и бычачьей головой. Учитель съ удивленіемъ посмотрѣлъ на это чучело.

– Шолемъ алейхемъ! затрубилъ колоссъ.

– Алейхемъ шолемъ! Садитесь.

Гость, пыхтя и отдуваясь, опустился на стулъ.

– Кто вы? спросилъ учитель рѣзко-грубымъ тономъ.

– Жара! Вотъ жара! едва передвигаешь ноги. Уфъ!

– Кто вы?

– Я корчмарь изъ Мандрыковки.

– Ваше имя?

– Подрешъ Клоцъ.

– Не знаю. Что нужно?

– Жениха нужно для моей дочери. Вы шадхенъ?

– Я. Какого сорта вамъ?

– Самаго перваго.

– Ученаго?

– Ни-ни! Ненужно ученаго. Давайте работящаго, да покрупнѣе.

– Вашей дочери сколько лѣтъ?

– Моей Двосѣ – восьмнадцать лѣтъ съ хвостикомъ.

– Что засидѣлась?

– Не послалъ Господь. Живемъ въ деревнѣ; никакая собака не заглянетъ. Ждали, ждали, а вотъ указъ и спугнулъ.

– Да вашей дочери нечего пугаться, она уже перешагнула за шестнадцать; значитъ, выходи замужъ когда угодно.

– Да, когда угодно, а за кого выдти? До указа повытащутъ всѣхъ жениховъ, а тамъ жди не дождешься.

– У меня крупныхъ жениховъ нѣтъ; все малолѣтки, мелюзга.

– Такихъ моя Двося и на глаза не пуститъ. Ей покрупнѣе, въ родѣ вдовца, что ли.

– Нѣтъ теперь такихъ; были у меня три, но уже повѣнчались.

– Хорошо заплатилъ бы.

– Радъ бы душою, да нѣтъ. Подумаю, поищу, авось найдется. Приданаго сколько дадите?

– Пять коровъ, пара лошадей, серебряные подсвѣчники, изба и кабакъ вдобавокъ.

– Хорошо. А, мнѣ что?

– Каковъ женихъ, такова и плата.

– Постараюсь. Понавѣдайтесь на дняхъ.

– Прощайте.

– Съ Богомъ.

Колоссъ вывалился вонъ.

– Вотъ бугай! всплеснулъ учитель руками: – если его дочь на него похожа, то во всемъ околоткѣ не подъискать ей ровни. Надобно, впрочемъ…

– Гдѣ онъ? гдѣ онъ, разбойникъ, обманщикъ, безбожникъ? раздался пискливый женскій голосокъ.

Ворвалась, какъ вихрь, какая-то миніатюрная жидовочка. Лицо ее было желтоблѣдно и измято. Головная повязка сползла въ сторону, верхняя одежда накинута была на одинъ рукавъ, а другой волочился по землѣ.

– А! Это вы, честный шадхенъ? Это вы загубили моего ребенка, мою бѣдную дочь? Это вы надули бѣдную вдову? Это вы погубили бѣдную сиротку? А за сколько рублей продали вы еврейскую душу? за сколько рублей…

– Тю-тю-тю! расходилась бѣсовская мельница!

– Мельница! я мельница? ты мошенникъ, плутъ, извергъ, разбойникъ, не еврей ты, татаринъ ты, цыганъ ты! Свелъ, нечего сказать! Надѣлилъ товарцемъ! Колпака какого-то далъ моей дочери, соню, храпуна какого-то, сморкатаго, вонючаго, къ тому еще заику. Фи-фи-фи, тю-тю-тю, ка-ка-ка-ка! Чтобъ ты треснулъ вмѣстѣ съ нимъ! чтобы вы…

– Молчи, чертовка, не то я тебѣ всѣ ребра пересчитаю. Видѣли очи, что покупали, а мнѣ что?

Еврейка затрещала-было вновь, но ее вытолкали безъ околичностей.

– Ишь, расходилась какъ! Много, небойсь, заплатила! Обѣщала пять рублей и тѣхъ не дала, а еще харахорится.

Такого рода сцены происходили вокругъ меня впродолженіе двухъ мѣсяцевъ. Мнѣ этотъ своеобразный рынокъ до того опротивѣлъ, что я, бывало, съ самаго ранняго утра убираюсь вонъ изъ дому, и по цѣлымъ днямъ безъ цѣли шляюсь по улицамъ. Такихъ бюро, какъ описанное мною, можно было въ городѣ Л. насчитать цѣлыхъ полдюжины. Ежедневно совершались десятки вѣнчаній, безъ особенныхъ церемоній, безъ музыки, факеловъ и толпы народа. На улицахъ начали появляться чрезвычайно странные женатые мужчины и замужнія женщины, ростомъ съ ноготокъ, восьми и десятилѣтки. Комичнѣе всего были замужнія дѣвочки-дѣти, съ обритыми головками, съ овечьимъ, выраженіемъ на своихъ личикахъ. Онѣ, повидимому, не чувствовали никакой перемѣны въ жизни, кромѣ того только, что имъ часто приходилось засовывать свои пальчики подъ головную повязку, чтобы почесать вспотѣвшую бритую головку. Въ жизни ихъ мужей тоже никакой перемѣны не послѣдовало: они также исправно продолжали ходить въ синагоги и въ хедеры; ихъ продолжали колотить женатыхъ, точно такъ же, какъ колотили холостыхъ. При этихъ ненатуральныхъ бракахъ происходили также и возмутительныя, безнравственныя сцены. Нерѣдко родители вооружались такимъ цинизмомъ, что дѣлались самолично менторами юныхъ супруговъ въ томъ, чему научаетъ одна природа безъ посторонней помощи.

Была пятница. До начала вечерней субботней молитвы въ синагогѣ оставался еще добрый часъ. Я плелся по улицамъ, по привычкѣ, безъ особенной цѣли. День былъ невыносимо жаркій. Это былъ одинъ изъ тѣхъ знойныхъ дней, въ которые лучи солнца, непарализируемые ни малѣйшимъ дуновеніемъ вѣтерка, падаютъ на землю растопленнымъ свинцомъ. Солнце собиралось уже закатиться, но никакой прохлады не чувствовалось: до того накалился воздухъ впродолженіе длиннаго лѣтняго дня. Я уже шлялся болѣе часа, не встрѣчая почти ни одного прохожаго. Только изрѣдка кое-гдѣ встрѣчалась одинокая еврейская корова, прислонившаяся къ перегнувшемуся плетню, въ надеждѣ отыскать хоть какую нибудь тѣнь. Стояла она, бѣдная, понуривши голову, и если мечтала о чемъ нибудь, то, конечно, о каширныхъ помоихъ. Съ отрубями и сѣномъ она отродясь не была знакома. Благодаря своему каширному корму, она и была похожа на каширныя, библейскія тощія коровы фараона. Потъ лилъ съ меня градомъ; я отыскивалъ глазами какую нибудь тѣнь, чтобы присѣсть и освѣжиться, какъ вспомнилъ, что въ ближнемъ проулкѣ я третьяго-дня замѣтилъ одинокую, раскидистую вербу, очутившуюся, Богъ-вѣсть какими судьбами, у полуразвалившейся еврейской избы. Я направился туда. Завернувъ въ проулокъ, я увидѣлъ группу людей подъ вербою. Говоръ и смѣхъ доносились до меня. Я удвоилъ шаги. Мнѣ представилась слѣдующая картина. Подъ вербою, на песчаной почвѣ, сидѣли двѣ еврейскія дѣвочки, семи или восьми лѣтъ. Судя по искусственнымъ холмикамъ, воздвигнутымъ предъ ними, онѣ играли въ постройки. Овальныя, смуглыя личики этихъ дѣтей разгорѣлись и зарумянились. Одна изъ нихъ была очень хороша собою. Ея коралловыя губки, красивые, ровные, бѣлые зубы, большіе, черные, блестящіе глаза, изящный носикъ съ горбикомъ и опущенная верхняя вздернутая губа придавали всему ея лицу рѣзкій восточный типъ. Одно ее каррикатурило: ея головка была варварски обрита. Мѣстами лоснился черепъ, какъ отъ положительной плѣши, мѣстами же онъ чернѣлся, какъ негладко выбритый подбородокъ. «Это замужняя», подумалъ я. Бѣдняжкѣ было жарко подъ хомутообразной, головной шерстяной повязкой. Не зная ни обычая, ни своего замужняго положенія, она, побуждаемая инстинктомъ и жаждой къ прохладѣ, вѣроятно, сорвала съ себя уборную красу и напялила ее на одинъ изъ песчаныхъ холмиковъ. Подруга ея, повидимому, моложе ея, была еще не замужемъ, иначе она не обладала бы такой густой гривой черныхъ нечесаныхъ волосъ. Возлѣ двухъ дѣвочекъ стояли, держась подъ-руку, какой-то пожилой баринъ и молодая барыня или барышня. Послѣдняя съ большимъ участіемъ и вниманіемъ разсматривала хорошенькую жидовочку.

– Посмотри, папа, какіе глаза! Это прелесть! просто восторгъ!

– Да. Погибаютъ люди, пропадаетъ даръ Божій. Родись подобная птичка въ другой сферѣ, что бы изъ нея вышло? И для чего эти олухи ее обрили?

– Вѣроятно, волосы выходили, или вслѣдствіе какой нибудь болѣзни.

Мною овладѣла необычная смѣлость.

– Вы спрашиваете, баринъ, почему она обрита? спросилъ я барина.

Баринъ и барышня окинули меня подозрительнымъ взглядомъ. Моя личность, вѣроятно, не внушала особеннаго довѣрія.

– Да. По какой причинѣ ее обрили?

– Она замужняя.

– Что?

– Она замужемъ.

– Съ ума ты сошелъ, оборванецъ, или шутить со мною вздумалъ?

Я отступилъ нѣсколько шаговъ, приготовившись бѣжать при первомъ движеніи разозлившагося барина.

– Я не шучу. Она недавно вышла замужъ, а потому ее и обрили. Всѣ замужнія еврейки брѣютъ головы. У насъ такой законъ.

Барышня выдернула свою руку изъ-подъ руки барина, и захлопала въ ладоши, покатываясь со смѣха.

– Папа! папа! вотъ штука! Замужняя женщина! Посмотри, на нее, ради Бога, какъ она конфузится.

Евреечка и не думала конфузиться; она просто испугалась, и собиралась ретироваться.

– Куда ты, милашка? спросила ее барышня, схвативъ за руку. – Гдѣ твой мужъ? покажи мнѣ, куколка, своего муженька. Ха-ха-ха! Папа, я непремѣнно хочу видѣть ея мужа. Это курьёзно, это прелесть!

Дѣвочка, подруга замужней, успѣла вбѣжать въ домъ, а замужнюю барышня крѣпко держала за руку. У замужней женщины губки уже дрожали, глаза блестѣли влагою, она собиралась заплакать. Въ это время, впопыхахъ, прибѣжала старая, испачканная, оборванная еврейка. Она подбѣжала къ группѣ и грубо схватила миніатюрную супругу за другую руку.

– Въ комнату ступай, корова ты этакая! Эка безстыдница, какъ опростоволосилась! Ступай, мерзавка, я съ тобою раздѣлаюсь!

Барышню озадачила, какъ видно, эта грязная, злая старуха. Она отпустила руку бритушки, а та убѣжала, получивъ отъ старухи, на дорогу, порядочный подзатыльникъ. Старуха, ворча, нагнулась за головною повязкою, члежавшею на землѣ.

– За что, жидовка, ты бьешь этого ребенка? спросилъ сурово баринъ.

– Она моя внучка.

– Но за что ты ее ругаешь и бьешь?

– Какъ же! Она уже двѣ недѣли замужемъ, и не исполняетъ своихъ обязанностей.

Баринъ засмѣялся, а барышня хохотала до истерики.

– Какія же обязанности она не выполняетъ? спросилъ баринъ насмѣшливо.

– Ей пора уже молиться надъ свѣчами[49]49
  По пятницамъ и наканунѣ извѣстныхъ праздниковъ, еврейки зажигаютъ свѣти и молятся надъ ними, осѣняя ихъ руками. Послѣ этой церемопіи, хотя бы она и совершилась за два часа до наступленія вечера, суббота или праздникъ считаются уже наступившими со всѣми своими строгими нелѣпостями. Число требующихся свѣчей полагается закономъ двѣ, но иныя набожныя еврейки, особенно обладающія большимъ количествомъ серебряныхъ подсвѣчниковъ, зажигаютъ произвольное число свѣчей, за души умершихъ родителей, родственниковъ и дѣтей.


[Закрыть]. Замужняя женщина не имѣетъ права снимать свой головной платокъ, а она снимаетъ его каждый разъ, эта дура!

– Не знаю, старуха, кто изъ васъ дура: бѣдный ли ребенокъ, ничего еще непонимающій, или ты и тебѣ подобныя, выдающія замужъ такихъ крошекъ.

– Всѣ наши такъ дѣлаютъ.

– Ну, и значитъ, что всѣ ваши или дураки, или сумасшедшіе. Я скорѣе тебя выдалъ бы замужъ, чѣмъ такого ребенка.

– Добрая женщина, покажите мнѣ мужа этой милашки! добивалась барышня.

– Онъ теперь въ школѣ.

– Большой онъ?

– Нѣтъ, лѣтъ десяти.

– Хорошенькій?

– Очень ученый.

– Какъ ученый?

– Онъ цѣлый день въ школѣ. Онъ такой ученый, что не знаетъ, что такое пятакъ[50]50
  Чтобы выразить полное отчужденіе цадика или хассида отъ дѣлъ житейскихъ и посвященіе себя высшимъ надъоблачнымъ цѣлямъ, евреи говорятъ, что такой-то не знаетъ (циресъ матбеа), т.-е. незнакомъ даже съ образомъ монеты. По правдѣ говоря, я такого святого еще ни разу не встрѣтилъ.


[Закрыть].

– Папа, идемъ. Это какіе-то сумасшедшіе. Я начинаю бояться этой страшной старухи.

– А ты, мальчуганъ, тоже уже женатый человѣкъ?

– Нѣтъ! отвѣтилъ я, и засмѣялся.

– Если онъ не женатъ, то онъ, папа, можетъ быть любовникъ этой замужней козявки. У нихъ, какъ видно, все происходитъ въ миніатюрѣ! Хохоча, отецъ и дочь пошли дальше.

Я душою былъ радъ, что меня еще не женили. «Еслибы надо мною такъ смѣялись, какъ былъ бы я несчастливъ!» подумалъ я. Благодаря тому благодѣтельному вліянію, которымъ я былъ обязанъ христіанскому семейству Руниныхъ, я былъ развитѣе всѣхъ моихъ сверстниковъ. Я, какъ нельзя лучше, понималъ всю глупость ихъ поступковъ, но никому не высказывался, зная по опыту, что если не хочешь съ волками выть поволчьи, то, по крайней мѣрѣ, здорово совсѣмъ молчать. Нельзя сказать, чтобы брачная эпидемія не заразила и меня. Бывали минуты, когда пылкое мое воображеніе разыгрывалось до преступности, благодаря различнымъ соблазнительнымъ картинамъ талмудейскихъ сказокъ (гагода), глубоко врѣзавшимся въ моей памяти. Въ такія минуты кровь клокотала въ моихъ вискахъ, грудь вздымалась, губы засыхали, и я часто чувствовалъ то пріятное щекотаніе, которое производило на моихъ губахъ прикосновеніе алыхъ, пухлыхъ, жаркихъ губокъ моей незабвенной Олиньки. Но именно память объ Олинькѣ не пускала меня слишкомъ увлекаться въ той сферѣ, въ которой я прозябалъ. Я сравнилъ мысленно всякое встрѣчаемое мною молодое, женское личико своихъ единовѣрокъ съ ангельскимъ, чистымъ, умнымъ и добрымъ личикомъ моей Оли, и не находилъ никакой параллели. Молоденькія евреечки скорѣе охлаждали, чѣмъ воспламеняли мое воображеніе. При видѣ этихъ женскихъ овечекъ, безъязыкихъ, робкихъ, забитыхъ и часто далеко неизящныхъ, несмотря на ихъ красоту, я отворачивался и совершенно успокоивался.

Учитель мой придумывалъ уже серьёзныя мѣры, какъ меня, дармоѣда, спихнуть съ рукъ. Мое положеніе въ его домѣ было невыносимое; мнѣ попрекали каждымъ кускомъ хлѣба, каждымъ глоткомъ воды. Со мною вовсе уже не занимались; я былъ предоставленъ самому себѣ, шлялся цѣлые дни до того, что праздность и свобода мнѣ надоѣли. Я чувствовалъ, что только теряю время. Мои женатые товарищи безпрестанно смѣялись надо мною, и прозвали меня «бобылемъ, чумакомъ, батракомъ и мухобоемъ». Жизнь мнѣ опротивѣла; я не зналъ, что дѣлать съ собою и съ своимъ временемъ. Наконецъ, судьба сжалилась надо мною. Въ одинъ истинно прекрасный для меня день, явился какой-то балъ-агуле (извощикъ), который передалъ моему учителю письмо отъ родителей, и малую толику денегъ. Учитель прочелъ мнѣ вслухъ это письмо. Въ немъ сообщалось, что обстоятельства моихъ родителей внезапно измѣнились къ худшему, что они не въ состояніи за меня платить на будущее время, и что просятъ моего опекуна-учителя отпустить меня съ подателемъ письма, который обязался доставить меня домой. О деньгахъ же было сказано, что часть при этомъ высылается, а остальныя будутъ высланы съ благодарностью, не позже, какъ черезъ мѣсяцъ. Моему счастью не было границъ, я готовъ былъ броситься на шею балъ-агуле и облобызать его осмоленную рожу.

Черезъ день я трясся уже въ неизмѣримой польской бугѣ, покрытой рядниной, растянувшись на колючемъ сѣнѣ, и съ особеннымъ наслажденіемъ внимая возгласамъ моего возницы, поминутно щелкавшаго длиннымъ, польскимъ бичемъ, и вскрикивавшаго какимъ-то фистульнымъ голосомъ: «вью! вью! гичь! вью!»

Черезъ нѣсколько дней я былъ въ объятіяхъ моей матери.

IX. Первая побѣда мысли

Я опять очутился въ томъ же густомъ, тѣнистомъ лѣсу, окруженномъ сочными рощами, въ которомъ провелъ свое раннее дѣтство, относительно счастливое и поэтическое въ сравненіи съ послѣдовавшимъ затѣмъ временемъ. Опять увидѣлъ я знакомый; родной ландшафтъ съ винокурней на первомъ планѣ, и съ избушками въ перспективѣ. Но ландшафтъ этотъ не жилъ уже прежнею жизнью: мужики и бабы не суетились какъ трудолюбивыя пчелы, снуя взадъ и впередъ; винокурня не выбрасывала въ небо своей копоти и чернаго дыма; жирные, бражные кабаны не приманивали уже своимъ хрюканіемъ голодныхъ лѣсныхъ волковъ. Все кругомъ было мертво, запущено и пустынно. Мрачная тѣнь, лежавшая на всей окрестности нашего уединеннаго жилья, отражалась и на лицѣ моей матери. Она очень обрадовалась моему появленію, какъ и подросшая старшая сестра моя Сара, но въ глазахъ ихъ поминутно появлялись слезы. По самообольщенію, присущему человѣческой натурѣ, я относилъ эти слезы къ чрезмѣрной радости лицезрѣть меня, красу и гордость семейства (я слишкомъ мечталъ о себѣ), и хотѣлъ отплатить имъ такой же наглядной нѣжностью, но при всемъ моемъ желаніи – не могъ…

– Гдѣ отецъ? спросилъ я мать послѣ первыхъ изліяній.

Она вздохнула и опустила глаза.

– Отецъ уѣхалъ. Когда пріѣдетъ – не знаю.

Мать заплакала, и Сара тоже.

– Что такое случилось? объясните, не мучьте меня.

– Съ нами случилось большое несчастіе. Отецъ, кромѣ этой, винокурни, завѣдывалъ еще одной, за сто верстъ отсюда, у помѣщика Д. Такъ-какъ ему приходилось часто отлучаться, то онъ принялъ себѣ въ помощь дальняго родственника З., которому и передалъ наблюденіе за здѣшней винокурней. Этотъ родственникъ оказался отъявленнымъ лѣнтяемъ и бездѣльникомъ. Благодаря его бездѣйствію, выходы начали съ каждымъ днемъ уменьшаться; то перекисало, то недокисало; ничтожныя въ началѣ поврежденія не исправлялись, и все росли и увеличивались. Дошло до того, что когда владѣлецъ заводѣ однажды вечеромъ явился лично для присутствія при выходѣ, то вмѣсто ста ведеръ спирта нацѣдилось въ кубъ около ведра какой-то кислятины. Помѣщикъ взбѣсился и самъ растолкалъ полухмѣльнаго З. «Какой выходъ у тебя?» «Какой выходъ? а вотъ какой. Я, пане, выпилъ, а вы купите себѣ». Эта дерзость и насмѣшка окончательно вывели владѣльца изъ себя. Онъ разсчиталъ отца, а винокурню до будущаго года совсѣмъ закрылъ. Объ этой исторіи узналъ въ скорости и помѣщикъ Д. и также отказалъ отцу. Мы остались безъ средствъ къ жизни. Капиталовъ у насъ никогда не было, а тутъ пришлось закладывать все, что только у насъ было, чтобъ не умереть съ голода. Отецъ поѣхалъ искать какихъ-нибудь занятій, и уже болѣе мѣсяца ничего не пишетъ.

Мать и Сара совершенно уже расплакались.

– А тутъ еще новая бѣда, продолжала мать, стараясь сдержать свои рыданія – помѣщикъ гонитъ насъ съ квартиры. Я наняла въ деревнѣ избу у мужика, но она до того похожа на погребъ, что я боюсь туда перебираться. Недостаетъ еще, чтобы все семейство заболѣло. Какъ и чѣмъ я его лечить буду?

Въ прахъ разлетѣлись всѣ мои мечты отдохнуть и пороскошничать дома. Я не нашелъ даже фасольной похлебки; кругомъ меня все было бѣдно, мрачно и почти голодно. Каждый день являлись мужики, посланные помѣщикомъ, чтобы вывести насъ изъ квартиры, каждый день мы переносили грубости, брань и кулачныя угрозы. Дошло до того, что изъ нашей квартиры повынимали окна, сняли двери и приступили наконецъ къ разборкѣ печей. Явилась окончательная необходимость переѣхать въ деревню хоть въ избу, хоть прямо въ погребъ.

Деревня отстояла въ десяти верстахъ отъ винокурни. Подводы наши, нагроможденныя до самаго верху, тронулись въ путь уже поздно вечеромъ. Я и сестра возсѣдали на какихъ-то кадушкахъ и боченкахъ; вечеръ былъ замѣчательно прекрасный. Хотя луны и не видно было на небосклонѣ, но за то миріады звѣздъ мерцали и блестѣли на немъ до того ярко, что ночь можно было скорѣе назвать свѣтлою, чѣмъ темною. Воздухъ былъ только болѣе, чѣмъ прохладенъ, такъ-какъ время приближалось уже къ осени. Сара, болѣзненная отъ природы, дрожала отъ вечерней прохлады и прижималась ко мнѣ. Я обнялъ ее одной рукою, а другою – вцѣпился за веревку, которою были увязаны различныя хозяйственныя вещи, и старался сохранить равновѣсіе на шаткомъ нашемъ сѣдалищѣ. Проселочная дорога, по которой плелся нашъ караванъ, была усѣяна холмами, ухабами и косогорами. Волы вяло и флегматично передвигали свои толстыя ноги; фурщики медленно шагали возлѣ возовъ, повременамъ поплевывая и вскрикивая «цобъ цабе! цобъ цобъ!» На одномъ изъ косогоровъ, возъ, на которомъ мы сидѣли, получилъ на ухабѣ такой сильной толчокъ и такъ нагнулся въ сторону, что я съ сестрою чуть не слетѣли. Я кое-какъ удержался, но вмѣстѣ съ тѣмъ почувствовалъ, что изъ-подъ меня что-то выдвинулось я скатилось. Въ то же время, я увидѣлъ небольшой боченокъ, стремившійся по косогору, куда-то внизъ.

– Иванъ, Иванъ, стой! Упалъ бочонокъ. Смотри, вонъ докатился. Лови! крикнулъ я фурщику.

– Самъ лови коли хошь, отвѣтилъ онъ грубо.

– Остановись, я самъ подниму его. Прру… Волы остановились. Я и сестра соскочили. Я бросился искать бочонка, но его уже нигдѣ не видать было. Между тѣмъ, остановился весь караванъ. Мужики обступили Ивана.

– Что такое случилось? Что такъ упало? Иванъ крестился, ничего не отвѣчая.

– Вѣдьма! прошепталъ онъ наконецъ, указавъ кнутомъ на какой-то предметъ, катившійся съ горы. Всѣ мужики сняли шапки и начали набожно креститься. Я былъ увѣренъ, что это катится именно тотъ самый бочонокъ, который выдвинулся изъ-подъ моего сидѣнья. Я пустился бѣжать за нимъ.

– Тю-тю, – дурню! куда тебе чортяка несё? задавитъ! назадъ! заорали мужики. Сара расплакалась, и кричала, чтобы я возвратился. Мы опять вскарабкались на наше сѣдалище. Обозъ тронулся. Мужики гурьбой шли возлѣ нашего воза. Дорога пошла ровнѣе. Между фурщиками завязался живой разговоръ на малороссійскомъ нарѣчіи, котораго придерживаться я не считаю нужнымъ.

– Что-жь, ты ее видѣлъ?

– Кого? Вѣдьму-то?

– Ну да, вѣдьму.

– Еще бы!

– Да какъ же она показалась тебѣ?

– Да вѣдьмой и показалась.

– А какова она съ виду?

– Сказано вѣдьма, вѣдьма и есть.

– А хвостъ видѣлъ?

– Увидишь тутъ хвостъ, когда она не ходитъ почеловѣчески, а колесомъ кувыркается.

– Такъ оно, можетъ быть, и не вѣдьма?

– Да нѣшто я ослѣпъ? сказано вѣдьма!

– Спаси насъ Господи и помилуй!

Хохлацкая аргументація меня не убѣждала: я привыкъ уже сомнѣваться въ бредняхъ даже вполнѣ систематизированныхъ. Но бѣдная Сара дрожала отъ испуга и все болѣе и болѣе прижималась во мнѣ. Она инстинктивно чувствовала, что ея хилый братишка, относительно вѣдьмъ и прочихъ сверхъестественныхъ выдумокъ, гораздо храбрѣе и сильнѣе всѣхъ этихъ грубыхъ колоссовъ, изъ которыхъ каждый могъ поспорить съ медвѣдемъ въ физической силѣ.

– А знаешь, Иване, кто это была?

– Кто?

– Авсинька Тупогузая, прости Господи!

– Надоть – она.

– Ну, и напакостила же она вдоволь! сколько коровъ и парней перепортила она на своемъ поганомъ вѣку!

– А Хайкѣ, шинкаркѣ на слободѣ, какъ искривила жидовскій ротъ, а?

– Ну, за это дай Богъ ей здоровье. Эта проклятая Хайка, хоть тресни въ долгъ не даетъ. И крестишься и божишься – не вѣритъ да и только! А человѣкъ съ похмѣлья, хотъ помирай.

– Сказано, жидовская душа!

– Да развѣ у нехристей бываетъ душа?

– Хоть поганенькая – а все же есть.

Я мысленно былъ благодаренъ мужикамъ за то, что они оставили въ моемъ распоряженіи хоть какую ни на есть душенку.

– А вѣдь Авсинька уже подохла, хлопцы!

– Ой ли?

– Право-слово, подохла. Холера задавила.

– Туда ей и дорога!

– Такъ она это, стало быть, послѣ смерти мандруетъ?

– Обыкновенно, послѣ смерти.

– То-то послушалась бы меня громада (общество), она бы теперь не шмыгала по бѣлу свѣту.

– А что?

– А вотъ что. Какъ только холера ее скрутила, она какъ будто примерла, но была еще теплехонька совсѣмъ. Наши парни схватили ее, да прямо въ яму, какъ бѣшеную собаку и бросили, только кой-какъ присылали землею. Ночью, мужики пришли въ кабакъ переполошенные и баютъ: шли это они мимо кладбища, и наткнулись на свѣжую яму. Одинъ изъ нихъ, возьми да и спроси «чья эта могила?» а въ отвѣтъ ему изъ самой могилы: «Охъ, охъ!» да такъ громко, какъ будто живой человѣкъ стонетъ. Мужики до смерти испугались. Хотѣли бѣжать, да ноги ни съ мѣста, какъ будто кто за пятки вцѣпился, а охи и ахи все громче да громче. Какъ вдругъ надоумило Степку Кавуна перекреститься и крякнуть: «Бѣги, ребята, тутъ Аксинька!» Степка бросился во всѣ лопатки, а за нимъ – и другіе мужики.

Я какъ разъ былъ тутъ въ кабакѣ. Судили и рядили долго, да и рѣшили: отрыть на утро проклятую вѣдьму, да и вбить ей въ снину осиновый колъ. Это я имъ посовѣтовалъ. Но при томъ и осталось: мужики побоялись начальства.

Разсказъ этотъ произвелъ сильное впечатлѣніе на Сару. Она все тѣснѣе и сильнѣе прижималась во мнѣ и дрожала. Мое воображеніе тоже разыгралось не на шутку. Память оказала мнѣ при этомъ медвѣжью услугу: вся чертовщина и колдовщина, вычитанная мною изъ книгъ и талмуда, выплыла при этомъ случаѣ наружу и подтверждала возможность подобныхъ явленій. Если не было вѣдьмъ, то для чего же Моисей повелѣлъ не оставлять ихъ въ живыхъ? Кто, и какимъ образомъ, вызывалъ тѣнь царя Саула? Талмудъ даетъ даже средство убѣдиться наглядно въ существованіи чорта: стоитъ только достать черную кошку, родившуюся отъ матери такой же шерсти, убить ее, сжечь, и пеплъ этотъ разсыпать вокругъ кровати экспериментатора, на утро, на этомъ пеплѣ, видны будутъ ясные слѣды куриныхъ ножекъ тѣхъ чертей, которые имѣютъ привычку посѣщать людей во время ихъ сна. Я вспомнилъ и владыку чертей Асмодея, и соблазнительную, ночную Лилисъ[51]51
  Это – ночная красавица преисподней, закрадывающаяся въ еврейскія спальни и возбуждающая самые непозволительные соблазнительные помыслы. Лилисъ эта опасна также и для родильницъ.


[Закрыть] съ ея чертовской свитой. Нервы мои все больше и больше возбуждались. Предъ глазами носились какіе-то фантастическіе образы, приводившіе меня въ трепетъ.

– Сруликъ, я боюсь! прошептала сестра.

– Не бойся, Сара, всѣ они врутъ, отвѣтилъ я сестрѣ, чтобы успокоить ее. Наступило долгое молчаніе. Мужики разбрелись къ своимъ возамъ. Меня ничто не развлекало. Суевѣріе и мысль затѣяли борьбу между собою. Вѣрить ли на слово, или нѣтъ? Столько людей вѣритъ всему, что имъ ни говорятъ; какое право а имѣю не вѣрить? Вопросы pro и contra кишѣли въ моей головѣ, мысль копошилась долго, и нечаянно попала на логичный путь.

Для чего вѣдьма, Аксиньха, искривила шинкаркѣ Хайкѣ ротъ? Вѣдь не для одного же удовольствія, иначе она могла бы, силою своего всемогущаго колдовства, искривить цѣлую дюжину ртовъ у другихъ евреекъ. Почему вѣдьма избрала въ жертву именно Хайку? Вѣроятно, она мстила шинкаркѣ за то, что та не даетъ водки въ долгъ. Нужно предполагать, что Аксинька просила водки въ кредитъ, а Хайка была неумолима. По какой же причинѣ вѣдьма вынуждена была унижаться предъ шинкаркой и просить водки въ вредитъ? Вѣроятно, потому, что у ней наличныхъ денегъ не оказалось. Но вѣдь Аксинька могла принимать на себя какой угодно образъ. Доказательство предъ глазами: она недавно обратилась въ бочонокъ. Владѣя такимъ искусствомъ, спрашивается, что стоило бы Аксиньвѣ обратиться въ штофъ, положимъ, и, находясь возлѣ бочки, напиваться сколько душѣ угодно, не испрашивая на то согласія шинкарки? Наконецъ, если Аксиньвѣ нужны деньги, то она можетъ принять форму одного изъ мѣшечковъ, лежащихъ у мѣняльныхъ столиковъ, и невидимо загребать со стола деньги, сколько нужно. Это было бы гораздо удобнѣе и проще, чѣмъ прибѣгать къ милости безсердечной кабачницы. Если же вѣдьма этого не дѣлаетъ, то, значитъ, она не въ состояніи этого сдѣлать. Что же она за вѣдьма послѣ этого? Гдѣ же ея сверхъестественная сила, которою она творитъ чудеса для другихъ, а не для самой себя? Додумавшись до этого пункта, я твердо поднялъ голову, смѣло посмотрѣлъ въ ночную даль и невольно прошепталъ: «вздоръ, чепуха!».