Текст книги "Записки еврея"

Автор книги: Григорий Богров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 36 страниц)

– Упорный же ты человѣкъ, какъ я замѣчаю! сказалъ онъ мнѣ, улыбаясь. – Ты все-таки не отстаешь отъ своего намѣренія вступить въ число откупныхъ нищихъ?

– Все равно, лишь бы я имѣлъ свой хлѣбъ, отвѣтилъ я рѣшительно.

– Ладно, я уже замолвилъ за тебя слово-другое.

– Что же?

– Ничего еще вѣрнаго тебѣ сообщить не ногу. Приходи завтра, только какъ можно пораньше. Я представлю тебя лично ему. Все зависитъ отъ того расположенія духа, на которое мы попадаемъ.

Съ неописаннымъ нетерпѣніемъ я ждалъ этого роковаго завтра, а время растягивалось въ безконечность. Я въ эти сутки лишился и аппетита и сна. Мои нервы не выходили изъ возбужденнаго состоянія. Воображеніе работало безъ устали мнѣ сцену завтрашняго представленія. Я представлялъ себѣ вопросы, которые долженъ задать мнѣ откупщикъ, и измышлялъ удачные отвѣты, которые показали бы меня съ самой выгодной стороны.

До зари еще я былъ на ногахъ. Тщательно умывшись и причесавшись, я выбралъ изъ моего тощаго гардероба все, что было наряднаго и праздничнаго, и напялилъ на себя. Посмотрѣвшись въ суздальское зеркальцо, висѣвшее въ бѣдной, грязной коморкѣ еврейскаго постоялаго двора, я остался отчасти доволенъ своей прилизанной физіономіей. Правда, худощавое мое лицо было нѣсколько лимоннаго цвѣта, носъ и ротъ какъ-то неестественно косились въ различныя стороны; но въ своемъ самообольщеніи я эти ненормальности взваливалъ на лживость нешлифованнаго стекла, и былъ на этотъ счетъ спокоенъ.

Когда я явился къ Ранову, онъ пресерьёзно измѣрилъ меня глазами съ головы до ногъ и неистово разсмѣялся. Я сконфузился не мало.

– Что ты, другъ мой, съ ума сошелъ, что-ли?!

– Что такое? – не понимаю…

– Для чего ты, скажи на милость, такъ нарядился?

– Надобно же прилично…

– Какое тамъ «прилично?» Ахъ, да! Откуда-же тебѣ и знать, бѣдненькому, добавилъ онъ серьёзно. – Ты вѣдь сообразилъ, что идешь къ богачу, къ знатному откупщику, утопающему въ роскоши; что вступишь въ раззолоченныя хоромы по мягко-шелковымъ коврамъ; ты не хотѣлъ обидѣть эстетическое чувство еврейскаго денди грязнымъ бѣльемъ и испачканнымъ сюртукомъ. Ты все это вообразилъ себѣ, неопытный юноша, не такъ-ли?

– Нѣтъ. На…

– И ты ошибся, другъ мой, горько ошибся! Ты представишься не человѣку, а животному, скоту, грязной свиньѣ, вотъ что! Нашъ Тугаловъ, продолжалъ онъ, какъ-то особенно злобно – нашъ богачъ Тугаловъ не любитъ франтовъ, ненавидитъ человѣка съ смѣлымъ взглядомъ и словомъ, людей съ развязными манерами. Подобныхъ людей онъ считаетъ неблагонадежными и даже опасными. Онъ утверждаетъ, что благообразіе несомнѣнный признакъ сибаритства; сибаритство ведетъ къ мотовству и расточительности; расточительность же угрожаетъ откупной выручкѣ. Смѣлые глаза и свободное слово – вотъ вѣрные симптомы дерзости и болтливости, угрожающіе откупной дисциплинѣ и сохраненію конторскихъ тайнъ. Ты видишь, другъ мой, что въ томъ видѣ, въ какомъ ты приготовился предстать передъ Тугаловымъ, ты никуда не годишься. Ты получишь самый грубый отказъ, а мнѣ изъ-за тебя достанется самая обидная нахлобучка.

– Что же мнѣ дѣлать?

Рановъ посмотрѣлъ на часы.

– Еще довольно рано. Отправься-ка на квартиру, надѣнь свое дорожное платье, грязное бѣлье и истоптанные сапоги, затѣмъ приди сюда. Имѣй въ виду, что чѣмъ бѣднѣе, грязнѣе и скромнѣе ты покажешься, тѣмъ скорѣе ты получишь мѣсто.

Съ стѣсненнымъ сердцемъ я поплелся вспять. Характеристика и своеобразная логика откупщика-оригинала не предвѣщали ничего хорошаго. Черезъ полчаса я явился къ Ранову почти грязнымъ оборвышемъ.

– Ну да, одобрительно кивнулъ Рановъ головою, улыбнувшись. – Теперь ты похожъ на настоящаго откупнаго кандидата. Если ты еще съумѣешь скромно опускать глаза, ежиться, дичиться, краснѣть и отмалчиваться, то я могу теперь уже поздравить тебя съ мѣстомъ.

– Но вѣдь это пытка постоянно притворяться!

– Что же дѣлать, мой милый! Люди на канатѣ отплясываютъ, хлѣба ради. Ты, впрочемъ, не пугайся; это притворство и нищенскія декораціи необходимы только въ началѣ. Тугаловъ, принявъ кого нибудь разъ на службу, рѣдко ему отказываетъ. Чѣмъ больше пороковъ и недостатковъ онъ открываетъ въ своихъ служащихъ, тѣмъ болѣе онъ ими дорожитъ. Этого я узналъ уже за вора – разсуждаетъ онъ по своему – за лгуна, за лѣнтяя, за дурака, и знаю, какое порученіе ему дать, знаю насколько могу ему довѣрить и на чемъ могу его накрыть, а новаго прійми, пока узнаешь его слабости, онъ тебя сто разъ надуетъ и все перепортитъ.

Сознаюсь, еслиби не самолюбіе, я попятился бы назадъ я бѣжалъ бы безъ оглядки, до того испугала меня нравственная физіономія перваго откупщика, съ которымъ мнѣ приходилось серьёзно столкнуться лицомъ къ лицу. Но мысль возвратиться къ родителямъ ни съ чѣмъ, явиться трусомъ, сдѣлаться нахлѣбникомъ у отца, и опять приняться за роль недоросля, унижала меня въ собственныхъ глазахъ. Скрѣпя сердце, я ступилъ въ переднюю откупщика, вслѣдъ за моимъ протекторомъ, Рановымъ.

Тугаловъ жилъ на самомъ концѣ города, на краю самой болотистой улицы, въ самомъ мрачномъ камышевомъ домишкѣ. Мизантропія, цинизмъ и скупость разъединили Тугалова совсѣмъ съ обществомъ. Онъ нигдѣ не бывалъ, кромѣ своей конторы, находившейся на противоположномъ концѣ города, и никого у себя не принималъ, кромѣ откупныхъ служащихъ, и то по дѣламъ службы. Весь городъ его презиралъ, а онъ всѣхъ ненавидѣлъ. Его грубость и невѣжество вошли въ пословицу. Онъ прятался отъ людей еще и по другой причинѣ: имѣя уже взрослыхъ дѣтей отъ первой жены, умершей нѣсколько лѣтъ тому назадъ, онъ вступилъ въ новый бракъ съ своей кухаркой, самой грубой, невѣжественной женщиной, пользовавшейся, сверхъ того, дурной славой. Поступокъ подобнаго рода, довольно рѣдкій между евреями, возмущалъ его дѣтей, явно враждовавшихъ съ отцомъ и мачихой, и возбуждалъ противъ него мнѣніе еврейскаго общества. Онъ чувствовалъ позоръ своего положенія, прятался подальше, часто напивался, деспотствовалъ и вымещалъ свою злобу на безпомощныхъ служащихъ. Этотъ свирѣпый тиранъ находился однакожъ подъ неограниченнымъ вліяніемъ своей законной супруги кухарки.

Въ мрачной и грязной откупщичьей передней, лишенной почти всякой мебели, стоялъ, согнувшись какъ-то болѣзненно и прислонившись къ сырой стѣнѣ, какой-то оборванный еврей низенькаго роста, съ одутловатымъ, морщинистымъ лицомъ, опушеннымъ рыжей съ просѣдью бородкою, и длинными, колтуноватыми рыжими пейсами. Полы его непомѣрно-длиннаго кафтана съ прорѣхами различныхъ формъ украшались широкой бахрамой присохшей грязи, образовавшей на истрепанныхъ окраинахъ цѣлые своеобразные грозди. Съ виду человѣкъ этотъ принадлежалъ къ разряду самыхъ отчаянныхъ попрошаекъ. Тѣмъ болѣе поразило женя то, что Рановъ подалъ ему руку, и что рыжій еврей такъ фамильярно заговорилъ съ Рановымъ. Глаза нищаго удивили меня еще больше: они выражали столько самоувѣренности и наглости, что я сразу долженъ былъ отстать отъ перваго моего предположенія насчетъ благородства его профессіи.

– Почтеннѣйшій, раби Зорахъ, видѣли вы уже Гвира? спросилъ Рановъ.

– Нѣтъ еще. Онъ, кажется, не совсѣмъ здоровъ. Что вы сегодня такъ поздно явились? спросилъ въ свою очередь рыжій.

– Молодой человѣкъ этотъ меня нѣсколько задержалъ, отвѣчалъ Рановъ, указавъ на меня глазами.

– Кто онъ такой? спросилъ нахально рыжій.

– Это сынъ нашего арендатора, раби Зельмана, если знаете.

– А! промычалъ какъ-то небрежно рыжій. – Что же ему угодно?

– Кстати, раби Зорахъ. Этотъ молодой человѣкъ ищетъ мѣста по откупу. Я обѣщалъ выхлопотать ему какое нибудь мѣстечко по письменной части. Пожалуйста, не повредите… Его отецъ….

– Объ отцѣ лучше не говорите: я не изъ числа его почитателей… для васъ, однакожъ, раби Акива, я буду молчаливъ какъ рыба.

Рановъ сошелъ въ моихъ глазкахъ съ своего пьедестала. «Такъ вотъ онъ, всемогущій управляющій», подумалъ я: «такъ моя участь зависитъ отъ этого рыжаго оборванца!» Я съ любопытствомъ поднялъ глаза на мнимаго нищаго, желая по какимъ нибудь нагляднымъ признакамъ узнать настоящее положеніе этого, съ виду ничтожнаго человѣка, въ которомъ управляющій явно заискивалъ. Но въ эту минуту скрыпнула какая-то боковая дверь, я повернулъ голову въ ту сторону,

Въ переднюю, медленными шагами, шлепая громадными туфлями, вошелъ человѣкъ длиннаго роста, широкоплечій, въ испачканномъ халатѣ и съ трубкою въ зубахъ. Краснобагровое лицо его, непомѣрно-длинное, съ громадными скулами, съ мутными, безсмысленными глазами, имѣло въ себѣ что-то лошадиное. А сразу догадался, что это самъ Тугаловъ, во всей своей красѣ. Я обратилъ свой взоръ на рыжаго. Онъ, казалось, сдѣлался еще ниже ростомъ, еще болѣзненнѣе согнулся, еще плотнѣе прилѣпился въ сырой стѣнѣ. Рановъ поклонился, но поклонъ его остался незамѣченнымъ.

– Ты, голодранецъ, отчего вчера вечеромъ не явился? грозно спросилъ Тугаловъ рыжаго какимъ-то ревущимъ басомъ и странно шепелявя.

– Цѣлый вечеръ по вашему же приказанію, по кабакамъ бѣгалъ, подсылы дѣлалъ.

– Та все по кабакахъ бѣгаешь, а на самокъ дѣлѣ дрыхнешь гдѣ нибудь на печи, дармоѣдъ!

– Клянусь бородой и пейсами, до полуночи бѣгалъ. Вотъ даже слѣды, скромно указалъ рыжій на грязную бахрому своего кафтана.

– Не ври, лѣнтяй, – эта грязь еще прошлаго дня. Ну, что, Рановъ, есть что нибудь новое? обратился откупщикъ къ управляющему нѣсколько ласковѣе.

– Все обстоитъ благополучно. За приказаніями явился…

– Пойдемъ. А это что за фигура? обратился откупщикъ ко мнѣ, измѣряя меня мутными, воспаленными глазами.

– Это сынъ нашего арендатора, раби Зельмана. Ищетъ мѣста по откупу. Пишетъ отлично, поторопился отрекомендовать меня Рановъ.

Я молчалъ, потупивъ застѣнчиво глаза. Ничего не видя, я внутреннимъ чутьемъ чувствовалъ, какъ взоръ Тугалова пронизывалъ меня насквозь. Онъ, казалось, считалъ прорѣхи на моемъ испачканномъ сюртукѣ и осматривалъ всѣ заплаты на моихъ истоптанныхъ сапогахъ.

– Служилъ онъ уже гдѣ нибудь? спросилъ Тугаловъ по окончаніи осмотра.

– Нѣтъ еще.

Откупщикъ и его управляющій ушли въ боковую дверь. Рыжій подбѣжалъ во мнѣ. Онъ былъ неузнаваемъ: въ одну минуту онъ выросъ на цѣлую четверть аршина, станъ его выпрямился и глаза заискрились дерзостью.

– Жалованья не получишь: я напередъ знаю резолюцію. О, лучше меня его никто не знаетъ!

– Какъ-же безъ жалованья служить?

– Неудобно – ну, и проваливай отъ насъ подальше. У насъ такъ…

Въ эту минуту боковая дверь опять заскрипѣла. Рыжій стоялъ уже въ прежней смиренной позѣ у стѣны. Рановъ знакомъ пригласилъ меня въ кабинетъ. Нѣсколько дрожа, я вступилъ въ это кабачное святилище.

Кабинетъ откупщика былъ такъ же грязенъ и мраченъ, какъ и передняя. Онъ отличался только тѣмъ, что въ немъ находились какая-то жесткая кровать, прикрытая безцвѣтнымъ одѣяломъ, письменный ветхій столъ съ множествомъ ящиковъ, на которомъ были разбросаны въ живописномъ безпорядкѣ цѣлыя кипы бумагъ и счетныхъ книгъ; на полу была симметрически разставлена опечатанная крупная и мелкая стеклянная посуда, издававшая сивушный запахъ; разныя гардеробныя принадлежности небрежно валялись по стульямъ.

Я остановился у дверей.

– Ты будешь принятъ въ канцелярію, милостиво объявилъ мнѣ Тугаловь. – Рановъ берется тебя пріучить. Современемъ и жалованье получишь, если заслужишь. Но смотри въ оба. У меня строгіе порядки. Чуть того… какъ щепку вышвырну. Ну, чего еще ждешь? Ступай!

Я упалъ съ седьмаго неба. «Современемъ и жалованье получишь». Вотъ тебѣ и свой хлѣбъ, подумалъ я, горько подсмѣиваясь надъ самимъ собою, надъ своими сангвиническими надеждами, и съ поникшею головой поплелся безъ цѣли по ухабистой улицѣ. Рановъ догналъ меня.

– А что, хорошъ онъ? спросилъ меня Рановъ, заливаясь смѣхомъ. – Ты, братъ, однакожъ не тужи; чрезъ мѣсяцъ, много два, тебѣ будетъ назначено жалованье. За это я ручаюсь, лишь бы ты понялъ дѣло.

Я нѣсколько ожилъ.

– Кто такой этотъ противный рыжій еврей, который торчитъ въ передней?

– О, братъ, это у насъ самый главный. Съ нимъ ссориться опасно.

– Что же онъ такое?

– Онъ, собственно говоря, никакой должности или обязанности не имѣетъ. Онъ-единственный любимецъ Тугалова. Онъ собираетъ всѣ городскія сплетни и сообщаетъ ихъ своему патрону, онъ – ходячая газета откупщика; онъ, глазами аргуса, слѣдитъ за всѣми поступками откупныхъ служителей и даже за ихъ домашнею жизнью. Онъ какими-то таинственными путями узнаетъ, что стряпаютъ у каждаго изъ его сослуживцевъ къ обѣду, и о всякой малѣйшей роскоши доноситъ Тугалову. Если роскошь эта хоть сколько нибудь превышаетъ средства служащаго, – виновный подвергается брани и даже побоямъ, а въ иныхъ случаяхъ немилосердно изгоняется.

– Отчего-же человѣкъ не имѣетъ права на заработанныя деньги позволить себѣ нѣкоторую роскошь?

– Тугаловъ утверждаетъ, что роскошь ведетъ къ расточительности, а расточительность – родная сестра мошенничеству; мошенничать-же, по его мнѣнію, имѣютъ право только откупщики, но не ихъ служащіе. Недавно онъ потребовалъ къ себѣ на судъ одного изъ нашихъ служащихъ по доносу рыжаго, но требуемый, предвидя кулачную расправу, отказался отъ службы, а явиться не захотѣлъ. И за что-же, ты думаешь?

– За что?

– За кашу.

– Какъ за кашу?

– Очень просто. Рыжій донесъ, что этотъ повѣренный ежедневно ѣстъ гречневую вашу съ подливкою гусинаго жира, довольно цѣннаго матеріала у евреевъ.

– И сколько получаетъ рыжій за свою обязанность?

– Всего нѣсколько рублей въ мѣсяцъ. Но онъ пользуется взятками отъ каждаго кабачника, отъ каждаго откупнаго служителя. Онъ накопилъ уже нѣсколько тысячъ, которыя пускаетъ въ ростъ. Предъ откупщикомъ онъ притворяется забитымъ, уничиженнымъ, нищимъ, голодающимъ. Онъ вмѣстѣ съ прислугою пользуется объѣдками изъ откупщичьяго стола, ползаетъ предъ откупщицею и ея роднею. Но его хлѣбъ тоже горекъ: онъ цѣлыя ночи напролетъ стоитъ у дверей кабинета, когда Тугаловъ тянетъ прокисшую вишневку и по заказу бесѣдуетъ съ этимъ пьяницей. Нерѣдко достаются ему и жестокія потасовки. Онъ все терпѣливо переносятъ и копить деньгу.

– Это ужасно!

– Еще не то увидишь. Не напрасно я тебѣ отсовѣтовалъ принимать этотъ откупной, скверный хлѣбъ.

Пока, я еще и сквернаго хлѣба не имѣлъ; я его видѣлъ только въ перспективѣ, поступивъ ученикомъ по бухгалтерской части. Я работалъ какъ волъ цѣлые дни и вечера. Благодаря расположенію управляющаго и заботливости моихъ сослуживцевъ, полюбившихъ меня за мой усидчивый характеръ и трудолюбіе, я быстро усвоивалъ откупную науку, для которой требовались одна азбука и первыя четыре правила ариѳметики. Я, молодая, свѣжая, горячая почтовая лошадь, бѣжалъ, не щадя силъ, лишь бы скорѣе добраться до станціи, въ ожиданіи корма…

Мѣсяца черезъ два я добѣжалъ до жданнаго корма. Правда, это была одна солома, казенное канцелярское жалованье, но нѣчто все-таки лучше, чѣмъ ничто. На это нѣчто можно было уже купить хлѣбъ, а хлѣбомъ, хоть и черствымъ, можно уже кое какъ прожить въ ожиданіи лучшихъ временъ. Я рѣшился на эти скудныя средства зажить собственнымъ домомъ. Я написалъ родителямъ и просилъ мать пріѣхать и привезти съ собою мою жену. Доброта матери сказалась и при этомъ случаѣ. Она немедленно пріѣхала, наняла для меня въ концѣ города дешевенькую избушку, устроила на собственныя деньги мое діогеновское хозяйство, затѣмъ уѣхала и прислала мнѣ жену съ собственной служанкой. Вслѣдъ за женою притащилась громадная телѣга, биткомъ набитая разными сельско-хозяйственными продуктами и съѣстными припасами. Въ кошелькѣ моей жены оказалась пара десятковъ серебряныхъ рублей, подаренныхъ ей моей матерью на новое хозяйство. Мы скоро устроились.

Какъ велико было мое счастіе въ первые дни! Какъ сладокъ показался мнѣ первый кусокъ хлѣба, добытый собственнымъ трудомъ! Каждая щепка, принадлежавшая къ моему хозяйству, была мнѣ дорога. Я, собственноручно, каждое утро стиралъ пыль съ моей мебели, окрашенной желтой масляной краской. Я интересовался каждой картофелиной, входилъ во всѣ хозяйственныя мелочи, считалъ себя какимъ-то собственникомъ, дѣятелемъ, семьяниномъ, будущимъ главой многочисленнаго потомства; я чувствовалъ то же самое, что чувствуетъ, вѣроятно, молоденькій воробей, устроивающійся въ первый разъ въ жизни, съ своей юной подругой, въ слѣпленномъ, имъ самимъ, гнѣздышкѣ. На душѣ было весело и свѣтло. Настоящее и будущее мнѣ улыбалось. Улыбалась даже и жена; она, впрочемъ, имѣла достаточную причину улыбаться. Я не дотрогивался до русскихъ книжекъ, все досужее отъ службы время посвящалъ домашней жизни, пускался съ женою въ длинныя разсужденія по хозяйственной части, изобрѣталъ для сведенія концовъ какія-то оригинальныя экономическія теоріи, которыя своей непримѣнимостью на практикѣ возбуждали неудержимый смѣхъ жены, болѣе опытной въ этомъ дѣлѣ; словомъ, я цѣликомъ забрался въ сферу этой простой, неразвитой женщины, и она торжествовала, считая меня совершенно обращеннымъ на путь истинный. Я разъигрывалъ какую-то дѣтскую идиллію, воображалъ себя пастушкомъ, чувствовалъ потребность бѣгать объ руку съ моей пастушкой по горамъ и доламъ. Моя пастушка, однакожъ, не опьянялась подобно мнѣ, на прогулкахъ она не давала мнѣ руки, потому что еврейское общественное мнѣніе тогдашняго времени считало неприличнымъ такую публичную короткость, даже между мужемъ и женой.

Супруга моя торжествовала однакожъ недолго. Первое мое счастливое ощущеніе скоро притупилось. Новизна моего положенія, частица воображаемой независимости занимали меня мѣсяцъ, другой, и затѣмъ я отрезвился совершенно. Мой хлѣбъ показался мнѣ черезчуръ нищенскимъ, мои радости представились дѣтскими и мелочными. Сверхъ того, мой хлѣбъ оказался только мнимымъ, я жилъ, собственно говоря, не моимъ крохотнымъ жалованьемъ, а подарками моей матери, пользовавшейся удобнымъ случаемъ, чтобы присылать намъ, тайкомъ отъ отца, цѣлые грузы съѣстныхъ припасовъ. Ходули, которыя подставило мнѣ мое воображеніе, разомъ выскользнули изъ-подъ моихъ ногъ, и я изъ гиганта превратился снова въ безпомощнаго пигмея. Моя служба была тяжела и горька. Десять разъ на день, при самой скверной погодѣ, я обязанъ былъ, какъ главный помощяикь конторщика (бухгалтера), тащить къ откупщику на квартиру цѣлыя кипы безграмотныхъ бумагъ, для прочтенія и подписи. Откупщикъ, большею частью пьяный, обращался со мною грубо и дерзко. Свой грязный, оборванный костюмъ, въ которомъ я представился въ первый разъ и который мнѣ внушалъ отвращеніе, а ему довѣріе, я бросилъ тотчасъ по вступленіи въ дѣйствительную службу и одѣлся хоть не щегольски, но довольно чисто и прилично. За это откупщикъ измѣнилъ свое мнѣніе обо мнѣ и прозвалъ меня щеголемъ. Произносилъ онъ слово «щеголь» съ такой презрительной ироніей, сопровождалъ онъ эту кличку такимъ ядовитымъ взглядомъ, что я всякій разъ краснѣлъ отъ досады и злости, но молчалъ и терпѣлъ по необходимости. По мѣрѣ того, какъ я разочаровывался въ своемъ мнимомъ счастіи, по мѣрѣ того какъ я началъ неглижировать мелочами моего микроскопическаго хозяйства, по мѣрѣ того какъ я опять принялся за свои старыя привычки корпѣть въ досужее время надъ русскими или еврейскими запрещенными книгами, жена моя все чаще и чаще меня упрекала и пилила по прежнему. Наше семейное счастіе полетѣло кувыркомъ туда, куда улетаетъ большая часть семейныхъ счастій женатаго, бѣднаго, неразвитаго человѣчества. Сознаюсь, я самъ подалъ поводъ къ такому превращенію. Увлекшись своимъ новымъ положеніемъ и жаждая полнаго домашнаго спокойствія, я поддался женѣ самымъ неразумнымъ образомъ и приносилъ ей жертвы, которыя она не хотѣла или не умѣла цѣнить; я потворствовалъ ея убѣжденіямъ, вынесеннымъ изъ фанатической сферы ея отца; я часто началъ ходить въ синагогу, исполнять всѣ обряды и на каждомъ шагу произносить короткія и длинныя молитвы. Сначала моя напускная набожность радовала жену, строго слѣдившую за моими поступками, но мало по малу она начала игнорировать мою деликатность, сдѣлалась взыскательною до невыносимости и относила мой образъ дѣйствій къ такимъ причинамъ, которыя меня оскорбляли.

– Вотъ видишь, говорила она при видѣ моей притворной набожности – сколько ты отсмѣялся надъ моимъ отцомъ, сколько ни умничалъ, а прозрѣлъ наконецъ. – Теперь сознаешь и самъ, что отецъ далеко умнѣе тебя, что жить надобно не такъ, какъ ты жилъ, а такъ, какъ онъ живетъ.

– А ты хотѣла бы, чтобы я жилъ такъ, какъ онъ живетъ? спросилъ я насмѣшливо.

– О, я этого только и добиваюсь. Я молю Бога…

– Хорошо. Я буду жить, какъ твой отецъ, буду бѣгать къ цадику, въ баню, въ синагогу, буду по пятницамъ чистиьб подсвѣчники, ножи и видки. Но ты устрой себѣ кабакъ подъ фирмою «Лондонъ», ломай дѣла какъ твоя маменька, корми меня и будущихъ нашихъ дѣтей.

– Ты чего упрекаешь меня маменькой? Жралъ, жралъ ея хлѣбъ, а теперь еще издѣваться надъ нею вздумалъ?

– Я не издѣваюсь. Я доказываю тебѣ только одно: если я послѣдую примѣру твоего отца, то тебѣ придется трудиться какъ твоей матери, чтобы прокормить семью.

– А теперь, ты кормишь? Жена скорчила презрительную гримасу.

– Конечно, не ты.

– Всякій сапожникъ, всякій водовозъ больше твоего зарабатываетъ. Нечего чваниться.

– Но вѣдь мы живемъ же?

– Живемъ? Хорошая жизнь! Питаемся какъ нищіе объѣдками твоей матери. А она, хитрая, рада-радёхонька, что такъ дешево отдѣлывается.

Неблагодарность жены къ моей матери вызвала, конечно, продолжительную ссору. Мы съ женою долгое время играли въ молчанку. Она скучала, и съ каждымъ днемъ больше и больше злилась, а я глоталъ книжку за книжкой, глоталъ съ такою жадностью, какъ никогда. Моя любознательность вынырнула опять на поверхность, да къ тому, впрочемъ, имѣлись особая причины.

Я, къ счастію моему, попалъ въ среду сослуживцевъ, молодыхъ евреевъ, вполнѣ сходившихся со мною въ религіозныхъ и житейскихъ мнѣніяхъ. Всѣ они происходили изъ такой же туманной сфера, какъ и я; всѣ они прошли ту же грустную житейскую школу, какъ и я, съ различными, конечно, оттѣнками, всѣ жаждали европейскаго образованія, сознавая, что старая гниль, которою напичкали ихъ мозги, составляетъ лишь бремя безполезное, негодный баластъ, выбросить который за бортъ скорѣе полезно, чѣмъ вредно; всѣ они понимали и твердо рѣшились перевоспитать себѣ и выработать убѣжденія, болѣе подходящія къ живой истинѣ, чѣмъ къ мертвому ханжеству. Во главѣ ихъ сталъ управляющій Рановъ, человѣкъ зрѣлый, разумный, начитанный, съ теплымъ сердцемъ и свѣтлой головой. Всѣ мы сошлись, какъ родные братья и смотрѣли на нашего коновода Ранова, какъ на старшаго брата. Рановъ вполнѣ понялъ свою благородную роль, и мастерски ее выполнялъ. Во время откупной службы, онъ былъ управляющій, которому мы съ большимъ уваженіемъ подчинялись, но какъ только часы нашей службы истекали, мы, по вечерамъ, собирались въ грязноватый кабинетъ Ранова, и образовывали вокругъ него самую внимательную, любознательную аудиторію. Онъ, впрочемъ, не игралъ абсолютную роль нашего учителя, онъ только былъ президентомъ нашего маленькаго кружка либераловъ. Въ этомъ кружкѣ обсуждались самые серьёзные вопросы религіозной и экономической жизни евреевъ, предлагались разные утопическіе способы къ искорененію національныхъ недостатковъ, въ перевоспитанію евреевъ, къ испрошенію у правительства разширенія правъ для евреевъ, словомъ – этотъ миніатюрный кружокъ безсильныхъ юношей мечталъ вслухъ объ осуществленіи различныхъ переворотовъ въ еврейскомъ бытѣ. Когда мы ужъ черезчуръ увлекались, Рановъ насъ отрезвлялъ однимъ холодно-разумнымъ замѣчаніемъ, однимъ логическимъ выводомъ, которому умѣлъ придавать полную неопровержимость. Кружокъ этотъ, сверхъ того, образовывалъ, такъ-сказать, умственную ассоціацію; всякое индивидуальное умственное достояніе принадлежало всѣмъ намъ, имъ дѣлились побратски, всякій изъ васъ отдавалъ кружку все то, чѣмъ былъ богатъ, или на что претендовалъ. Рановъ былъ относительно силенъ въ русской словесности, и читалъ кружку все, что появлялось разумнаго, дѣльнаго въ отечественной литературѣ. Одинъ изъ кружка, обладавшій необыкновенною памятью и зазубрившій наизусть цѣлый лексиконъ иностранныхъ словъ, вошедшихъ въ русскій языкъ, служилъ намъ живымъ лексикономъ; другой изучилъ грамматику, риторику и логику и весь кружокъ пользовался его готовыми свѣдѣніями; третій читалъ еврейскія философскія книги и передавалъ кружку всѣ замѣчательныя мысли сей туманной мудрости, словомъ – каждый изъ членовъ обязанъ былъ, какъ пчела, высасывать извѣстные книжные цвѣтки и выработывать по мѣрѣ своихъ силъ медъ для всѣхъ. Здѣсь работали нетолько теоретически, но и практически задавались литературныя темы, разсматривались сочиненія, задавались и разрѣшались математическія задачи, и проч. Чрезъ нѣкоторое время, нашъ кружокъ обогатился еще однимъ замѣнательнымъ членомъ, внесшись въ машу общую жизнь новые элементы и новую жизнь. Это былъ русскій богословъ, давнишній другъ Ранова, весьма развитый, богатый основательными познаніями, рьяный утопистъ и міропреобразователь. Рановъ уступилъ ему первенство. Мы ему почти поклонялись. Нашъ новый глава смотрѣлъ на матеріальную жизнь не съ еврейской точки зрѣнія. Онъ былъ нѣсколько эпикурейцемъ: любилъ плотно покушать, и выпить, нерѣдко даже чрезъ мѣру. Наши вечернія бесѣды часто кончались умѣренной попойкой. Въ описанномъ мною кружкѣ я былъ самый младшій годами и самый бѣдный познаніями. Я чувствовалъ свое безсиліе, и самолюбіе мое не мало отъ этого страдало. Вотъ почему я съ такою жадностью опять набросился на книги и книжки, къ крайнему прискорбію моей половины.

Прошло послѣ вступленія моего въ откупную службу больше года. Я усвоилъ уже всю откупную премудрость и сдѣлалъ въ моей карьерѣ шагъ впередъ. Конторщикъ, при которомъ я состоялъ помощникомъ, отказался отъ своей должности и перешелъ на новую службу въ другую губернію. Тугаловъ, относившійся ко мнѣ небрежно, нашелъ меня однакожъ способнымъ занять вакантное мѣсто конторщика. Онъ согласился на это еще больше потому, что меня онъ награждалъ гораздо меньшимъ окладомъ жалованья и слѣдовательно достигалъ цѣли съ меньшими издержками даже послѣ ничтожнаго возвышенія моего гонорарія. Я же, и послѣ этой прибавки, продолжалъ страдать и почти нищенствовать, тѣмъ болѣе, что уже сдѣлался отцомъ… Прибавка въ моемъ семействѣ не сдѣлала меня счастливѣе, а наоборотъ. Я не питалъ никакого чувства любви къ крошечному пискуну, недававшему мнѣ ни спать, ни заниматься, спутавшему всѣ мои финансовые разсчеты и возложившему на меня какія-то новыя обязанности, которыя я не понималъ и исполнялъ нехотя, какъ бы по приказу. Жена моя, сдѣлавшаяся матерью, видѣла въ этомъ событіи какой-то особенный геройскій подвигъ, требовала какого-то особеннаго матеріальнаго и нравственнаго вознагражденія, норовила крѣпко вцѣпиться въ мой носъ и круто пригнуть мою голову подъ свой башмакъ. Я геройства ея не признавалъ. Ссоры сдѣлались постоянными, упреки сыпались на меня ежеминутно, домашняя жизнь мнѣ опротивѣла и я, чаще прежняго, убѣгалъ отъ крикливой матери и пискливаго сынка, чтобы забыться дѣломъ, или отвести душу въ нашемъ дружескомъ кружкѣ, гдѣ и я получилъ въ это время уже нѣкоторое значеніе.

Въ такомъ положеніи были мои домашнія дѣла, когда я, по повелѣнію судебъ я по собственной неосторожности, возбудилъ гнѣвъ Тугалова и попалъ къ нему въ немилость. Я нажилъ себѣ смертельнаго врага въ рыжемъ любимцѣ откупщика и задѣлъ самолюбіе и грязные интересы самаго Тугалова. Я почувствовалъ къ рыжему негодяю такое отвращеніе съ перваго взгляда на него, что никакъ не могъ пересилить себя и сойтись нѣсколько съ нихъ, какъ другіе мои сослуживцы, болѣе меня практичные. За то, онъ строго слѣдилъ за мною, вѣчно доносилъ на меня, и я подвергался постояннымъ выговорамъ и даже брани. Сначала брань эта меня возмущала и обижала, но когда мои сослуживцы начали смѣяться надъ моими огорченіями и дали понять, что бранью пьянаго не стоитъ обижаться, я пріучилъ себя равнодушно, безучастно переносить грубыя нападки откупщика.

Въ одно дождливое утро, я явился къ откупщику съ разными счетами. Тугаловъ, завернувшись въ свой испачканный халатъ задумчиво шлепалъ по комнатѣ взадъ и впередъ.

– Слушай, обратился онъ во мнѣ, принимая изъ моихъ рукъ счеты – слушай! Мнѣ вчера читали вслухъ какую-то русскую книжонку. Я слыхалъ что ты, щеголь, ужасный книгоѣдъ. Скажи ты мнѣ на милость, правду-ли эта книжка разсказываетъ, или вретъ?

– Позвольте узнать, о какой книжкѣ вы спрашиваете?

– Чортъ ее знаетъ, какая она. Но она разсказываетъ страшную исторію о какомъ-то праотцѣ нашемъ Абраамѣ. Ты знаешь, кто былъ таковъ этотъ Абраамъ?

– Это первый, самый старшій нашъ патріархъ.

– Ну, такъ проклятая книжка эта разсказываетъ о немъ страшную, невѣроятную вещь.

– Какую?

– Что будто этотъ Абраамъ хотѣлъ зарѣзать собственнаго сына, Исаака.

– Это совершенная правда.

– Правда? Что ты? Значитъ, этотъ Абраамъ – разбойникъ!

– Нѣтъ. Іегова хотѣлъ испытать послушаніе Абраама, повелѣлъ ему принесть въ жертву роднаго сына, Исаака. Но когда Абраамъ собрался уже исполнить это велѣніе, Іегова остановилъ его чрезъ своего ангела. За это послушаніе Іегова благословилъ и Абраама, и его потомство.

– Я въ первый разъ слышу объ этой страшной исторіи. Откуда ты эта знаешь, щеголь?

– Да вѣдь вы каждый день, по утрамъ, разсказываете сами въ своей молитвѣ эту исторію, называющуюся поеврейски «Акейда»

– Въ самомъ дѣлѣ?

– Увѣряю васъ.

– Гм… Страшная исторія… Отецъ, родной отецъ, собирается зарѣзать собственнаго сына! Неслыханно!

Я крѣпился всѣми силами, чтобы не прыснуть со смѣха. Оселъ этотъ дожилъ до сѣдыхъ волосъ, каждый день набожно молился и не зналъ, о чемъ онъ бормочетъ такъ усердно. Тугаловъ хоть и читалъ древне-еврейскій языкъ, но не понималъ изъ него ни слова, какъ и большая часть евреевъ, безсмысленно молящаяся. Тѣмъ не менѣе рѣдко можно встрѣтить такого грубаго еврея, которому не была бы извѣстна такая популярная легенда, какъ жертвоприношеніе Авраама.

Я прибѣжалъ въ контору и съ громкимъ смѣхомъ передалъ весь мой разговоръ съ Тугаловымъ, стараясь представить глупое выраженіе его лошадиной рожи, подражая его голосу и шепелянью. Мнѣ показалось страннымъ, что всѣ мои сослуживцы, слушая мой разсказъ, не только не смѣются вмѣстѣ со мною, но, напротивъ, находятъ незнаніе принципала очень натуральнымъ. Я понялъ притворное равнодушіе моихъ слушателей только тогда, когда изъ-за двери выползъ рыжій доносчикъ, незамѣченный мною до его появленія.

– Ты, голубчикъ, осмѣливаешься насмѣхаться надъ нашимъ благодѣтелемъ? Хорошо же! Я отобью у тебя охоту смѣяться. Ты у меня заплачешь, щеголь!

Я оторопѣлъ отъ этой неожиданности и не сказалъ ни слова.

Мои сослуживцы съ этой минуты считали меня уже выбывшимъ изъ ихъ строя. Я ожидалъ полной отставки. Прошла однакожъ цѣлая недѣля благополучно. Я бывалъ ежедневно у откупщика, но ничего особенно враждебнаго не замѣтилъ. Я нѣсколько успокоился, убѣждая себя что рыжій не привелъ въ исполненіе свои угрозы. Я горько ошибался.