Текст книги "Записки еврея"
Автор книги: Григорий Богров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 36 страниц)
Онъ опять сѣлъ и облокотился на своемъ тронѣ.
– Мои милые! обратился онъ къ семьѣ, торжественно и серьёзно: – знаете ли вы, почему мы празднуемъ этотъ великій день, день торжества и побѣды Израиля?
Не дожидаясь отвѣта, онъ продолжалъ:
– Потомки нашихъ патріарховъ Авраама, Исаака и Іакова, по волѣ великаго Іеговы, очутились въ Египтѣ. Богъ благословилъ ихъ; они множились и плодились какъ рыбы морскія; они обогатились трудами рукъ своихъ. Египтяне переполошились. «Если народъ этотъ еще больше расплодится и разбогатѣетъ, то онъ всѣхъ насъ вытѣснитъ изъ нашей родной земли», сказали они себѣ. И вотъ, Фараонъ изобрѣлъ средство сломить силу своихъ сосѣдей, и оградить страну отъ дальнѣйшаго размноженія израильтянъ. Ихъ обратили въ рабовъ, обременили самыми тяжкими, грубыми работами; ихъ руками воздвигались цѣлые города; ихъ угнетали, унижали, били и тиранили. Это показалось Фараону еще недостаточнымъ. Онъ повелѣлъ всѣмъ египетскимъ бабкамъ бросать въ воду новорожденныхъ младенцевъ мужескаго пола. Онъ рѣзалъ израильтянскихъ дѣтей, и купался въ ихъ крови.
Дѣвочки съ ужасомъ прижались къ матери. Мать, блѣдная и дрожащая, обняла ихъ всѣхъ и прижала къ себѣ.
– Израильтяне бѣдствовали и взывали о помощи къ Тому, который посулилъ ихъ праотцамъ силу, счастіе и обѣтованную землю. И Іегова внялъ воплямъ сыновъ своихъ. У одной израильтянки родился сынъ. Мать долго прятала его отъ зоркихъ взоровъ египетскихъ съищшсовъ, но убѣдившись, что рано или поздно его откроютъ и убьютъ, она, по внушенію свыше, рѣшилась уложить ребенка въ тростниковый осмоленный ящикъ и пустить его по рѣкѣ. На ту пору Богъ внушилъ и дочери Фараона идти купаться. Она услышала плачъ ребенка, и вытащила его. Ребенокъ этотъ былъ Моисей. Іегова въ своей мудрости избралъ его для высшей цѣли. Однажды, юноша Моисей замѣтилъ, какъ фараоновскій полиціантъ бьетъ и тиранитъ бѣднаго труженика – израильтянина. Родная кровь заговорила въ пріемышѣ фараоновой дочери. Онъ осмотрѣлся кругомъ и видя, что постороннихъ нѣтъ, бросился на тирана, убилъ его и зарылъ трупъ въ песокъ. Затѣмъ, опасаясь послѣдствій совершеннаго убійства, онъ бѣжалъ и скрылся въ необозримыхъ степяхъ египетскихъ.
– Папа! для чего же онъ бѣжалъ? вѣдь никто не видѣлъ, какъ онъ убилъ египтянина? спросила старшая дѣвочка.
– Ты умница, душечка! отвѣтилъ раби Исаакъ, довольный смѣтливостью своей дочери; но оставилъ вопросъ безъ отвѣта, и продолжалъ:
– Долго скитался Моисей по чужимъ людямъ и насъ чужихъ овецъ, пока Іегова не приказалъ ему возвратиться въ Египетъ и потребовать у Фараона свободы избранному народу. Моисей повиновался, но ни Фараонъ, ни самъ израильскій народъ, свыкшійся уже съ игомъ своего рабства, не повѣрили Моисею, пока онъ силою, данною ему свыше, не совершилъ чудесъ, и не измучилъ нечестивыхъ египтянъ болѣзнями, тьмою, чумою и прочимы наказаніями. Тогда Фараонъ, признавъ перстъ Божій, отпустилъ евреевъ на короткое время въ пустыню помолиться Іеговѣ. Израильтяне заняли у египтянъ разныя драгоцѣнности, и пошли за Моисеемъ, съ тѣмъ конечно, чтобы больше уже не возвращаться.
– А развѣ это честно, папаша, взять чужія вещи и не возвратить? спросила та же дѣвочка.
– Молчи, не прерывай отца! прикрикнулъ на нее раби Исаакъ. – Моисей повелъ свой народъ, но Фараонъ съ громаднымъ войскомъ погнался за ними по пятамъ. Израильтяне приблизились къ морю. Ихъ положеніе было самое ужасное: съ тылу – свирѣпые враги, съ переди – грозное море. Но да будетъ благословенъ Іегова во вѣки вѣковъ! Онъ повелѣлъ, море разступилось и народъ его прошелъ какъ по сушѣ. Египтяне бросились вслѣдъ, но Іегова повелѣлъ опять, и грозное море покрыло египетскую армію своими волнами. Все погибло, и люди и лошади, и военныя колесницы, и самъ Фараонъ. Моисей сорокъ лѣтъ водилъ свой народъ по безпредѣльнымъ пустынямъ, и наконецъ привелъ его въ обѣтованную землю. Вотъ почему мы празднуемъ этотъ великій день! Мы ѣдимъ этотъ горькій хрѣнъ и лукъ, чтобы живѣе вспомнить горечь того времени; мы ѣдимъ этотъ херойшесъ (сѣроватая масса изъ орѣховыхъ ядръ, имѣющая видъ глины), чтобы вспомнить ту годину, когда наши праотцы, рабы египтянъ, собственными руками, мѣсили глину для египетскихъ построекъ; мы ѣдимъ эти опрѣсноки, чтобы вспомнить то время, когда израильтяне, бѣжавъ изъ неволи, въ попыхахъ, не успѣли запастись на дорогу печенымъ хлѣбомъ, и принуждены были питаться однѣми прѣсными лепешками.
Раби Исаакъ кончилъ свой историческій разсказъ, но всѣ, не исключая и меня, которому хорошо была извѣстна вся эта исторія, продолжали еще вслушиваться, ожидая продолженія. Дѣти навострили свои ушки; старая кухарка кивала головой, положивъ свой старческій указательный палецъ на морщинистый подбородокъ. Затѣмъ, хозяинъ дома приступилъ къ чтенію этой же исторіи на древне-еврейскомъ языкѣ. Когда и эта церемонія была кончена, мы опять глотнули изъ нашихъ стаканчиковъ, и затѣмъ приступили къ ужину. Выпитое вино, къ которому никто изъ насъ не былъ привыченъ, разлило на всѣхъ лицахъ румянецъ. Мы были веселы и довольны, ѣли съ большимъ аппетитомъ. Ужинъ былъ необыкновенно вкусенъ. Дѣти болтали. Раби Исаакъ шутилъ и подтрунивалъ надъ ними. Я тоже былъ въ очень хорошемъ расположеніи духа, и безпрестанно заговаривалъ съ Ерухимомъ. но онъ, какъ и мать его, были печальны. Къ концу ужина, Перлъ вдругъ обратилась къ мужу:
– Исаакъ! Правда ли, что полученъ указъ о рекрутскомъ наборѣ, по десяти съ тысячи?
– Да, говорятъ.
– Не грозитъ ли намъ рекрутская очередь?
– Что за идея, милая Перлъ! очередь не можетъ еще такъ скоро приблизиться къ такимъ малочисленнымъ семействамъ, какъ наше.
– А если да, Исаакъ?
– Пустяки, говорю тебѣ. Я на дняхъ получилъ свой паспортъ изъ Р. Его выслалъ мнѣ общественный старшина. Еслибы намъ угрожало что нибудь, то онъ, навѣрное, предупредилъ бы меня.
– Но вѣдь когда нибудь да подойдетъ же очередь и къ намъ?
– До тѣхъ поръ, дастъ Богъ, мои обстоятельства поправятся. Или найму охотника, или запишусь въ купцы, и тогда мы будемъ свободны отъ рекрутской повинности.
– Для чего же ты откладываешь, Исаакъ? Почему ты не употребилъ всѣ средства, чтобы это сдѣлать до сихъ поръ?
– Другъ мой! развѣ ты не знаешь, какъ мы перебиваемся при настоящихъ плохихъ заработкахъ? Развѣ ты не знаешь, какъ мы задолжали?
– Я отдала бы тебѣ и мой жемчугъ, и мои серьги, и мою послѣднюю рубаху, питалась бы съ дѣтьми черствымъ хлѣбомъ, лишь бы быть спокойной.
– Твой жемчугъ, твои серьги! сказалъ съ ироніей раби Исаакъ: – далеко на нихъ уѣдѣшь! Нечего сказать!
– Почему же? вѣдь стоютъ же они что нибудь.
– Да, «что нибудь». Но на что нибудь ты ни охотника не наймешь, ни въ купцы не запишешься. Это удовольствіе пахнетъ не сотнями, а тысячами. Потерпимъ, мой другъ, Богъ милостивъ, вывернемся кое-какъ.
– Кабы вывернулись. Но вывернемся ли?
Раби Исаакъ замялъ этотъ грустный, непраздничный разговоръ, и обратился къ намъ.
– Ну, дѣтки, наполняйте стаканы, да налейте этотъ большой стаканъ до самыхъ краевъ дорогому нашему гостю, Ильѣ пророку.[38]38
Евреи убѣждены, что во время произнесенія молитвы «Излей, о Господи, гнѣвъ твой и проч.» влетаетъ Илья пророкъ и благословляетъ семью, а потому ему приготовляютъ тостъ, употребляя для этого самые большіе стаканы. Это и щедро и экономно: хозяинъ дѣлаетъ видъ, что не жалѣетъ вина для такого дорогаго гостя, а Илья пророкъ только посмотритъ на вино, а въ ротъ его не возьметъ.
[Закрыть] А вы, дѣвочки, обратился онъ къ дочерямъ – отправляйтесь-ка спать. Ужинъ кончился, вамъ больше тутъ дѣлать нечего.
Дѣти встали, пожелали спокойной ночи и вышли.
Мать послѣдовала за ними чтобы ихъ уложить.
Кухарка прибирала со стола, и выносила посуду и остатки ужина въ кухню.
Я налилъ наши стаканчики и большой стаканъ Ильи пророка.
– Ерухимъ! отвори дверь въ сѣни[39]39
Предъ произнесеніемъ означенной молитвы, отворяютъ двери для вступленія Ильи пророка, чтобы избавить его отъ труда отворять дверь собственноручно.
[Закрыть], приказалъ отецъ сыну.
Ерухимъ приподнялся чтобы исполнить приказаніе отца. Изъ сѣней послышался какой-то шорохъ. Ерухимъ поблѣднѣлъ и не трогался съ мѣста.
– Эхъ! какой же ты трусишка, Ерухимъ! Илья пророкъ никому не вредитъ; влетаетъ неслышно и невидимо, благословляетъ гостепріимную семью, и улетаетъ безъ шуму дальше. Сруликъ! не храбрѣе ли ты Ерухима? добавилъ раби Исаакъ, обращаясь ко мнѣ.
Я самъ былъ не изъ храбраго десятка, но самолюбіе мое было задѣто. Я всталъ съ рѣшимостью доказать свою храбрость. Вторично что-то зашелестило въ сѣняхъ. Я остановился.
– Да не пугайся же. Это должно быть или кошка, или крыса.
Я побѣжалъ къ двери и осторожно, потихоньку, медленно принялся отворять ее…
– Излей, о Господи, твой гнѣвъ на племена, непознающія тебя… читалъ между тѣмъ раби Исаакъ.
Дверь оторилась. Я окаменѣлъ на мѣстѣ. Предо мною, въ дверяхъ, стояли какіе-то люди. На меня бросились; меня схватили. Я потерялъ всякую способность говорить, или кричать. Я дико озирался. Меня держали два здоровенныхъ еврея. Вслѣдъ за ними, вошелъ полицейскій чиновникъ въ сопровожденіи трехъ будочниковъ. Вся эта сцена разыгралась съ такой быстротою, что раби Исаакъ и Ерухимъ, онѣмѣвшіе отъ неожиданности, не произнесли ни одного звука.
Промежду будочниковъ протолкался какой-то, отвратительной наружности, маленькій сутуловатый еврей.
– Вы не того схватили, вы не того поймали, закричалъ онъ евреямъ, державшимъ меня. – Вонъ тотъ! Вонъ тотъ, настоящій! указалъ онъ на Ерухима. Въ одно мгновеніе ока, меня отпустили, а Ерухима схватили.
– Ловцы, ловцы![40]40
Члены общества, отбывающіе рекрутскую повинность, большей частью расползаются въ разныя стороны для заработковъ, а потому всякое общество избираетъ изъ среды своей такъ-называемыхъ ловцовъ. Ихъ обязанность выслѣживать субъектовъ, подлежащихъ рекрутской очереди, ловить ихъ при содѣйствіи полицейскихъ властей и доставлять на мѣсто назначенія. Въ ловцы избираются сильные и жестокіе люди.
[Закрыть] Караулъ… неистово закричалъ раби Исаакъ. Стаканъ съ внномъ, покоившійся на его широкой ладони, упалъ на полъ, и съ звономъ разбился въ дребезги.
– Разбойники! Кровопійцы! прочь! не то…
Полицейскій чиновникъ, флегматически, съ достоинствомъ опустилъ свою полицейскую лапу на плечо раби Исаака.
– Не бунтовать! приказалъ онъ рѣзко и отрывисто.
Раби Исаакъ опустилъ руки, постоялъ секунды двѣ, затѣмъ вновь поднялъ руки, и молча запустилъ ихъ въ свои густые пейсы, съ неописаннымъ, неизобразимымъ отчаяніемъ въ лицѣ.
Ерухимъ молчалъ, даже ни разу не пискнулъ, какъ придушенный цыпленокъ. Лицо его покрылось мертвенной блѣдностью, а глаза, застывшіе въ своихъ орбитахъ, не мигая, смотрѣли на одну точку, куда-то вдаль.
Не знаю какимъ образомъ, въ такую ужасную минуту, достало у меня наблюдательности замѣтить всѣ малѣйшія подробности этой сцены.
Раби Исаакъ стоялъ на одномъ мѣстѣ, какъ пригвожденный безъ малѣйшаго движенія. Ерухима держали за руки два рослыхъ жирныхъ еврея, съ лицами звѣрскими и грубыми. Будочники въ дверяхъ смотрѣли на всю эту сцену тупо, безучастно, готовые сдѣлать все, что бы имъ ни приказали. Полицейскій чиновникъ (о, рѣдкость!) съ большимъ состраданіемъ смотрѣлъ поперемѣнно то на несчастнаго отца, то на омертвѣвшаго ребенка. У полиціанта, за плечами, прятался мизерный, сутуловатый еврей-доносчикъ; онъ, повидимому, самъ испугался мерзости своего поступка и предательства. Я окинулъ взоромъ все пустое пространство комнаты. Я увидѣлъ…
Я увидѣлъ, въ дверяхъ, ведущихъ въ спальню, несчастную мать, несчастную Перлъ.
Мое перо отказывается рисовать это лицо; сомнѣваюсь, чтобы и кисть величайшаго изъ художниковъ была въ состояніи схватить черты этого женскаго лица.
Перлъ стояла вцѣпившись обѣими руками въ косякъ дверей.
Лицо ея имѣло цвѣтъ гипса. Ея большіе черные глаза расширились до двойнаго почти объема. Она быстро и конвульсивно вращала зрачками во всѣ стороны. Губы ея поблѣднѣли и искривились.
Въ комнатѣ стояла крайняя тишина; нигдѣ ни звука, ни шороха. Всѣ дѣйствующія лица застыли въ описанныхъ мною позахъ, и были похожи болѣе на восковыя фигуры, чѣмъ на живыхъ людей. Наконецъ, Перлъ медленно отняла руки отъ косяка, неслышно перешагнула за дверь, и невѣрными шагами направилась прямо къ мужу. Полицейскій чиновникъ, при видѣ этого, какъ будто плывущаго привидѣнія, отшатнулся, и далъ ей дорогу.
Она добралась до мужа, медленно протянула руку, чуть дотронулась до его локтя и зашептала:
– Берутъ? Кого берутъ? Тебя или… за что? Подати? Солдатскій постой?..
– Мама!! крикнулъ очнувшійся при видѣ матери Ерухимъ.
Она, съ быстротою мысли, повернулась въ ту сторону, откуда послышался болѣзненный крикъ сына.
Какъ раненая пулей, отскочила она два шага назадъ, съ такой силой, что попавшійся на пути мизерный еврей-доносчикъ ринулся всей тяжестью своего изсохшаго тѣла на полъ.
– Его? вскричала она, какимъ-то нечеловѣческимъ голосомъ, указывая рукою на Ерухима, дико захохотала и грянулась на лежавшаго у ногъ ея еврея.
Полиціантъ бросился къ столу, схватилъ графинъ съ виномъ, и испуганный, трепещущими руками, началъ обливать ея голову и лицо.
Ловцы воспользовались этой минутной суматохой. Одинъ схватилъ Ерухима на руки, другой закрылъ ему ротъ своей широкой рукою, и бѣгомъ вынесли свою жертву. Доносчикъ съ трудомъ выкарабкался изъ-подъ тѣла лежавшей на немъ женщины, и пугливо озираясь выползъ вонъ. Два будочника тоже ушли. Остался одинъ будочникъ и чиновникъ, приводившій въ чувство несчастную мать. Раби Исаакъ не трогался съ мѣста.
Съ улицы доносился дикій, старческій крикъ кухарки.
– Люди! братья! евреи! спасите! помогите! рѣжутъ! грабятъ! убиваютъ!
Перлъ очувствовалась, подняла голову, раскрыла глаза и съ трудомъ сѣла на полъ. Нѣсколько секундъ глаза ея блуждали дико. Она встрѣтила глазами сострадательный взоръ полицейскаго чиновника.
– Успокойся, матушка, сказалъ онъ ей мягкимъ, вкрадчивимъ голосомъ. – Вашъ сынъ будетъ свободенъ. Завтра же я самъ доставлю и сдамъ его вамъ на руки.
– Ваше благородіе! завопила мать, умоляющимъ голосомъ. – Пощадите, не берите моего ребенка. Онъ боленъ. Какой онъ рекрутъ! О Боже мой!
Она схватила руки чиновника, и прильнула къ нимъ губами.
– Ваше благородіе, умоляла она: – вотъ все мое богатство. Берите, только оставьте мнѣ сына.
Перлъ быстрымъ движеніемъ сорвала съ своей головы жемчужное украшеніе, и въ одинъ мигъ вырвала серьги изъ ушей.
– Вотъ все, что я имѣю, все, что мы всѣ имѣемъ. Возьмите, возьмите и да благословитъ васъ Богъ!
Чиновникъ былъ тронутъ до слезъ. Онъ деликатно оттолкнулъ руку, подающую ему земныя блага.
– Голубушка, не надо, не надо. Мнѣ жаль, очень жаль тебя, но я ничего не могу сдѣлать.
Съ этими словами онъ повернулся и быстрыми шагами вышелъ въ сѣни. За нимъ послѣдовалъ и будочникъ.
Перлъ вскочила на ноги, и быстрымъ взглядомъ окинула комнату.
– Его нѣтъ? Его уже увели? убили? О, Боже…
Она опять грянулась всѣмъ тѣломъ на полъ и замолчала.
Раби Исаакъ стоялъ на томъ же самомъ мѣстѣ, и какъ будто что-то нашептывалъ. Губы его безпрерывно сжимались и разжимались.
Между тѣмъ, на крики кухарки сбѣжались еврейскіе сосѣди; мужчины принялись утѣшать раби Исаака, женщины разстегнули узкую кофточку безчувственной Перлъ, уложили ее на недавній тронъ ея мужа, и разными способами, холодной водой и булавочными уколами привели въ чувство.
Перлъ лежала съ закрытыми глазами. Раби Исаакъ, нѣсколько пришедшій въ себя, прошелся раза три по комнатѣ, собираясь съ мыслями. Сочувствіе собратьевъ нѣсколько успокоило его. Онъ подошелъ къ женѣ, и взялъ ея блѣдную руку.
– Перлъ! моя дорогая, милая Перлъ! Приди въ себя. Не убивайся; у тебя есть другія дѣти, пощади меня…
Она вырвала свою руку.
– Гдѣ онъ? скажи, гдѣ онъ? завопила она.
– Кто онъ?
– Онъ, онъ, мой сынъ, мой Ерухимъ? говори!
– Ерухимъ… умеръ! отвѣтилъ раби Исаакъ твердымъ, рѣзкимъ голосомъ.
– Какъ умеръ? вскричали всѣ присутствовавшіе.
– Умеръ для семьи, умеръ для своей націи и умеръ для самого себя, сказалъ онъ грустнымъ голосомъ, махнувъ рукою.
Перлъ рыдала, сосѣдки украдкою вытирали глаза. Мужнины сурово молчали. Одинаковая тяжкая дума лежала на ихъ лицахъ. Раби Исаакъ подошелъ къ кивоту, раскрылъ его, вынулъ оттуда десять заповѣдей, поцѣловалъ ихъ съ благоговѣніемъ, и поднесъ къ страдалицѣ.
– Перлъ! вотъ исцѣленіе отъ недуговъ души и тѣла, поцѣлуй Tope и скажи: «На все воля Твоя, о Господи!»
Перлъ оттолкнула мужа. Онъ печально посмотрѣлъ на нее, понесъ обратно свою святыню, съ прежнимъ благоговѣніемъ поцѣловалъ и спряталъ ее въ кивотѣ,
Я стоялъ въ уголку. На меня никто не обращалъ вниманія. У меня сердце надрывалось отъ боли. Мнѣ плакать хотѣлось, глаза у меня горѣли, но слезъ не было. Мнѣ хотѣлось подойдти къ несчастной матери моего бѣднаго, погибшаго друга, но я почему-то не смѣлъ, не рѣшался, какъ будто и я тутъ въ чемъ нибудь виноватъ. Зачѣмъ я открылъ двери этимъ злодѣямъ? «да. и хорошъ же Илья пророкъ!» думалъ я.
Раби Исаакъ замѣтилъ меня. Онъ подошелъ ко мнѣ, назвалъ меня счастливцемъ и зарыдалъ во весь голосъ. Онъ, этотъ, повидимому, сильный человѣкъ, рыдалъ какъ ребенокъ, а я, ребенокъ, тощій и хилый, не могъ заплакать.
Одинъ изъ сосѣдей раби Исаака проводилъ меня домой. Мои опекуны напрасно добивались узнать отъ меня подробности печальнаго происшествія. У меня зубы стучали отъ какого-то необыкновеннаго озноба, пробѣгавшаго по всему тѣлу. Меня уложили и плотно укрыли.
Утромъ я очнулся въ сильномъ припадкѣ нервной горячки.
VI. Высшій классъ
Позволю себѣ теперь небольшое отступленіе, которое тѣмъ болѣе необходимо, что мои читатели не евреи, или же евреи молодаго поколѣнія, совершенно незнакомые съ горькой участью евреевъ не очень стараго времени, при чтеніи предыдущей главы, могутъ обвинить меня въ расточеніи слишкомъ большаго количества яркихъ красокъ для такого ничтожнаго, обыденнаго случая, какъ рекрутчина.
– Эка важность, воскликнутъ они: – одного субъекта берутъ въ рекруты, и сколько шуму и воплей! У насъ сплошь да рядомъ рекрутируются десятки тысячъ людей, и дѣло обходится безъ всякихъ драмъ. Вольно же евреямъ уклоняться отъ государственной повинности!
Рекрутская повинность, во всякое время, создавала и создаетъ много семейныхъ дразгь: тамъ мать разстается съ своимъ любимымъ дѣтищемъ; тамъ женихъ оставляетъ невѣсту; тамъ молодой отецъ семейства надрывается отъ рыданій, оставляя семью на произволъ судьбы. Но многія изъ этихъ, и имъ подобныхъ драмъ, теряютъ свою поражающую силу отъ вмѣшательства здраваго разсудка и мерцающихъ въ перспективѣ возможныхъ надеждъ.
Но такихъ рекрутъ, какъ десятилѣтній Ерухимъ, нельзя ни урезонить, ни утѣшить. Онъ не понялъ и не повѣрилъ бы никакимъ утѣшеніямъ, никакимъ надеждамъ. Его похожденія, о которыхъ я разскажу въ продолженіи моихъ записокъ, наглядно докажутъ моимъ читателямъ, что еслибы Ерухимъ повѣрилъ какимъ-нибудь надеждамъ, то былъ бы совершенно неправъ. Евреи-солдаты, въ прежнія времена, не допускались къ фронтовой службѣ: они тянули лямку въ деньщикахъ, барабанщикахъ и музыкантахъ. Тутъ далеко не уйдешь, яснымъ соколомъ не взглянешь и генераломъ не возвеличишься. Мой Ерухимъ не двадцатипятилѣтній Иванушка, дышущій силой и здоровьемъ, привычный къ физическому труду, и даже къ кулачному бою и молодецкой выпивкѣ. Это – болѣзненный, хилый ребенокъ, забитый еврейскими учителями, запуганный съ дѣтства, съ зачатками пожизненнаго геморроя и золотухи. Для него русскій языкъ – китайская грамота; онъ дрожитъ предъ каждымъ уличнымъ мальчишкой, а солдата боится пуще его страшнаго ружья. Непосредственно изъ объятій чадолюбивой, еврейской матери, онъ переходитъ въ ежовыя лапы солдата-дядьки; отъ учительской скамьи, на которой онъ выросъ скорчившись въ три погибели, онъ переходитъ къ военной вытяжкѣ и выправкѣ прежнихъ временъ; послѣ дѣтской розги меламеда и пощочинъ чахоточной его руки, онъ, безъ всякихъ постепенныхъ переходовъ, подвергается сразу солдатскимъ фухтелямъ, палкамъ и кулачному мордобитію. Хороша перспектива! Что касается до того, чтобы чего-нибудь дослужиться, то объ этомъ еврей и помыслить не смѣлъ: онъ могъ служить и вѣрой, и правдой, могъ быть и трезвымъ, и способнымъ, и честнымъ, и расторопнымъ, и все-таки, въ деньщицкой сѣрой шинели, пробарабанить или протрубить свои двадцать-пять лѣтъ службы, съ прибавкой еще нѣсколькихъ лѣтъ не въ зачетъ, а затѣмъ возвратиться въ свое, или чужое еврейское общество, избитымъ, нищимъ, калѣкой, отупѣвшимъ, огрубѣвшимъ, безъ крова и пристанища, безъ дневнаго пропитанія. Хороша карьера!
Но почему евреи отдавали въ солдаты такихъ малолѣтокъ? На этотъ вопросъ я могу отвѣтить съ большимъ знаніемъ, чѣмъ на вопросъ: для чего такихъ дѣтей принимали?
Какъ камень, брошенный въ воду, вызываетъ не одно мѣстное волненіе поверхности воды, а безчисленное множество круговъ, на довольно дальнемъ разстояніи, такъ и всякое неразумное соціальное правило или привычка, вкравшаяся въ складъ какого-нибудь общества, отзываются непоправимымъ вредомъ тамъ, гдѣ его вовсе не ожидаютъ. Неразумное правило еврейскаго общества женить сыновей въ дѣтскомъ почти возрастѣ размножало нищихъ и паразитовъ, и ставило общество въ печальную необходимость отбывать рекрутскую повинность преимущественно малолѣтками. Только они одни не успѣли еще сдѣлаться отцами семействъ; всѣ прочіе, которыхъ можно назвать рабочей силой, были уже обременены женами и дѣтьми. Отдай подобнаго члена въ военную службу, и вся семья, скудно питавшаяся парою рукъ или мозговою работою одного человѣка, должна повиснуть на шеѣ сердобольнаго еврейскаго общества. Вотъ почему, большею частью, накоплялись цѣлыя роты еврейскихъ дѣтей-мальчиковъ, влачившихъ за собою свои непомѣрно-длинныя казенныя шинели, и утопавшихъ въ своихъ глубокихъ, солдатскихъ, сѣрыхъ фуражкахъ; вотъ почему, эти несчастныя дѣти приводились къ пріему, какъ очистительныя жертвы. Всякая мать отданнаго въ рекруты сына молила Бога послать ему скорую смерть, и избавить его отъ долгихъ страданій. Вотъ почему раби Исаакъ утѣшалъ свою несчастную Перлъ тѣмъ, что сынъ ихъ «умеръ для семьи, умеръ для своей націи и умеръ – для самаго себя». Это значило: нечего о немъ и думать, незачѣмъ и плакать.
Но для чего же принимались подобные рекруты? Вѣроятно, въ томъ мнѣніи, что ранняя солдатская школа жизни воспитаетъ изъ нихъ лучшихъ солдатъ. Но стоило ли трудиться изъ-за того, чтобы воспитать какого-нибудь деньщика или барабанщика? А саолько ихъ запруживало военные госпитали, сколько умирало!
Возвращаюсь къ своему разсказу.
Моя болѣзнь была чрезвычайно опасна и продолжительна; я стоялъ на краю могилы, но судьбѣ не угодно было покончить со мною разомъ: она оставила меня въ живыхъ для дальнѣйшихъ разсчетовъ. Протекли съ тѣхъ поръ десятки лѣтъ, но ощущенія, вынесенныя мною тогда, и до настоящей минуты не изгладились изъ моей памяти. Предо много носились какіе-то образы, то страшные, то ласкательно-пріятные, то безобразно-смѣшные. – Лица, игравшія какія-нибудь роли въ событіяхъ моего дѣтства, постоянно метаморфозировались и мѣнялись: Леа вдругъ преобразовалась въ полицейскаго чиновника, мой учитель – въ безжалостнаго ловца, безчеловѣчно душащаго бѣдную Олю, одѣтую въ кафтанъ Ерухима; мизерный еврей-доносчикъ наигрывалъ на скрипкѣ какіе-то дикіе мотивы, а Перлъ съ мужемъ кружились и прыгали не въ тактъ; Марья Антоновна дралась съ полицейскимъ чиновникомъ, а Ерухимъ, съ жемчужной повязкой матери на головѣ, чему-то хохоталъ. Потомъ, вдругъ, наступала какая-то черная, густая тьма; мой мозгъ работалъ и копошился какъ будто гдѣ-то въ подземельи, до тѣхъ поръ, пока что-то тяжелое не рухнуло и не прядушило меня. Я терялъ всякое сознаніе; мои чувства засыпали или замирали…
Однажды, я ощутилъ трепетную, прохладную руку на моемъ лбу. Я почувствовалъ какое-то крайнее утомленіе во всемъ моемъ существѣ. Тѣло мое покоилось въ чемъ-то мокро-тепловатомъ; вѣки отяжелѣли какъ свинецъ, такъ, что при всемъ моемъ усиліи, я ихъ приподнять не могъ.
– Жизнь моя, сердце мое, мой бѣдненькій Сруликъ! спишь ли ты? послышалось мнѣ.
«Кто это?» подумалъ я: «вѣроятно опять что-нибудь страшное, противное».
Вопросъ, сопровождаемый еще болѣе нѣжными эпитетами, повторился.
– Оставь, не безпокой его, пусть себѣ спитъ! послышался мнѣ суровый голосъ отца.
– Я хочу только убѣдиться, узнаетъ ли онъ меня. Докторъ увѣрялъ же, что опасность миновалась, и что кризисъ кончился благополучно.
Я ясно разслышалъ голосъ моей матери. Мнѣ хотѣлось заплакать отъ наплыва какого-то чувства, но нервная система, казалось, полѣнилась сдѣлать нужное для этого усиліе. Я собралъ всѣ свои силы, и полуоткрылъ глаза. Я ясно увидѣлъ лицо моей матери, орошенное слезами, и встрѣтилъ ея ласкающій взоръ. Я сдѣлалъ еще одно усиліе, и вяло улыбнулся. Мать прильнула къ моему лбу. Я, вѣроятно, опять погрузился въ сонъ.
Мое выздоровленіе шло чрезвычайно медленно. Оказалось впослѣдствіи, что во время моей болѣзни, Леа, боясь отвѣтственности, выписала мою мать. Но съ матерью прибылъ вмѣстѣ и отецъ, который, впрочемъ, скоро опять уѣхалъ, обѣщавъ, чрезъ двѣ недѣли, возвратиться и взять насъ домой. Настали для меня опять сладкіе дни счастія: мать меня нѣжила; даже Леа увивалась вокругъ меня, а старый каббалистъ всякое утро и вечеръ нашептывалъ что-то надъ моей головой. Я пытался нѣсколько разъ поразспросить мать объ участи Ерухима, но она не позволяла мнѣ даже окончить вопроса, увѣряя, что мнѣ опасно и думать объ этомъ событіи, не только говорить.
– Не знаете ли вы что-нибудь о Руниныхъ, маменька? рѣшился я однажды спросить.
– О какихъ Руниныхъ? спросила она меня, въ свою очередь, довольно суровымъ голомъ.
– Митя, Марья Антоновна и…
– Не знаю такихъ людей, и знать ихъ не хочу, отвѣтила она съ гнѣвомъ. – Все это тебѣ померещилось во время горячки, а ты вбилъ себѣ въ голову, что и на самомъ дѣлѣ случилось.
Она бросала поминутно подозрительные взгляды на остатки моихъ несчастныхъ пейсиковъ. Я убѣдился, что проклятая Леа не выдержала своей роли, и выдала мою тайну. О моихъ христіанскихъ друзьяхъ я болѣе не спрашивалъ. Я ясно видѣлъ, что моя мать отъ души желала уничтожить не только вредное вліяніе моихъ друзей на религіозную мою сторону, но вырвать съ корнемъ даже воспоминаніе о нихъ.
Наконецъ, прибылъ отецъ мой, и мы отправились домой. Я до того былъ счастливъ и доволенъ, что искренно поцаловалъ, при разставаніи, и учителя и его дрожайшую половину, благодаря Бога, что избавляюсь отъ нихъ навѣки.
Я не могу умолчать объ одномъ подслушанномъ мною разговорѣ между моимъ отцомъ и учителемъ-каббалистомъ, такъ-какъ разговоръ этотъ показалъ мнѣ отца въ весьма выгодномъ для него свѣтѣ.
Я полудремалъ на своей постели, усталый отъ моціона по комнатѣ, къ которому меня пріучали, по наставленію медика, водя меня подъ руки. Въ комнатѣ находился только отецъ. Онъ облокотился на столъ, и смотрѣлъ въ какую-то книгу. Но временамъ, онъ отрывался отъ чтенія, писалъ, задумывался, опять писалъ, и затѣмъ вновь углублялся въ свое чтеніе. Процессъ его занятій меня ничуть не интересовалъ; мнѣ даже не любопытно было знать, что именно онъ дѣлалъ. Но вотъ въ комнату вошелъ мой учитель хозяинъ.
– Что читаешь ты такъ усердно, Зельманъ? спросилъ вошедшій.
– Это не по вашей части, дядюшка!
– Почему же не по моей части, племянничекъ? ты вѣдь, надѣюсь, читаешь еврейскую книгу?
– Еврейскую-то, еврейскую, а все-таки не по вашей части. Я читаю астрономію.
– Что такое? переспросилъ учитель.
– Астрономію. Это наука о созвѣздіяхъ небесныхъ.
– Слыхалъ объ этой наукѣ.
– Можетъ быть. Но это астрономія новѣйшая.
– То-есть, какъ это новѣйшая?
– Вся система этой науки не соотвѣтствуетъ ни библіи, ни Талмуду.
– Сохрани насъ Господи! воскликнулъ испуганный каббаллстъ, и отступилъ шагъ назадъ.
– Не солнце вертится вокругъ земли, а земля и все видимое на тведи небесной кружится около солнца. Солнце же почти стоитъ на одномъ мѣстѣ.
– Какъ же это такъ? Да вѣдь это ложь?
– Почему же ложь? спросилъ насмѣшливо отецъ.
– Егошуа (Іисусъ Навинъ) въ тотъ день, въ который Господь предалъ Аморрея въ руки Израиля, сказалъ предъ израильтянами: «Стой, солнце, надъ Гаваономъ и луна надъ долиною Аіалонскою», и остановились и солнце и луна, доколѣ народъ мстилъ врагамъ своимъ. Еслибы земля кружилась, а солнце стояло всегда на одномъ мѣстѣ, то Егошуа приказалъ бы остановиться не солнцу, а землѣ.
Отецъ молчалъ, и любовался недоумѣвающей рожей учителя. Меня это чрезвычайно заинтересовало.
– Или ты полагаешь, что это книжонка лучше понимаетъ порядокъ вселенной, чѣмъ намѣстникъ Монсея, остановившій солнце велѣніемъ Еговы?
– Я ничего не полагаю. Я только убѣжденъ, что система эта болѣе подходитъ къ истинѣ, потому уже, что всѣ астрономическія вычисленія гораздо точнѣе и безошибочнѣе.
– А изрѣченіе великаго мудреца какъ объяснишь ты? «И растворяетъ Онъ (Господь) окна небесныя, и выводитъ Онъ солнце изъ мѣста его пребыванія». А ну-ка! какъ объяснишь ты это по твоей новой системѣ? спросилъ торжествующій учитель.
– Я могъ бы и то и другое объяснить, но не имѣю желанія. Объясните себѣ сами, какъ знаете, дядюшка.
– Изволь, я объясню: всѣ твои книжки, и всѣ подобныя выдумки эпикурейцевъ – ложь, ложь и ложь!
Говоря это, каббалистъ былъ такъ взволнованъ, что отецъ рѣшился прекратить разговоръ.
– Вы огорчаетесь, дядюшка, сказалъ онъ: – а потому оставимте лучше этотъ непріятный споръ.
Но разъярившійся противникъ не соглашался на перемиріе.
– Ты, въ своемъ грѣховномъ невѣріи, толкуй себѣ какъ знаешь изрѣченія библейскія, но я предостерегаю тебя: Егова мстимъ дѣтямъ за грѣхъ невѣрующихъ отцовъ! И доказательство этого имѣю уже въ твоемъ сынѣ.
Я удвоилъ вниманіе.
– Въ моемъ сынѣ? переспросилъ отецъ.
– Да, да, въ твоемъ сынѣ.
– Неужели и онъ уже эпикуреецъ и грѣшникъ?
– Онъ еще слишкомъ глупъ для этого, но будетъ современемъ! И къ какому поприщу ты готовишь его?
– Вы испугатесь. Я рѣшился отдать его въ гимназію, и сдѣлать изъ него медика. Это по моему…
– Да, по твоему… но не по моему! закричала моя мать, явившаяся вдругъ предъ диспутантами. – Какъ тебѣ не совѣстно, обратилась она съ укоромъ къ отцу: разсказывать каждому свои глупости? Видно, ты еще не довольно проученъ въ прежнія времена.
– Полно, полно, Ревекка! я шутилъ! увѣрялъ отецъ, пытаясь задобрить ее; но она не унималась. Явилась на сцену Леа. Мать замолчала, и дулась на отца цѣлыхъ два дня, несмотря на всѣ экстренныя средства, пущенныя въ ходъ моимъ отцомъ къ заключенію супружескаго мира.
Я былъ въ восторгѣ отъ отца. Я удивлялся ему; я уважалъ, я любилъ его, и радовался за себя. Я опережу Митю, непремѣнно обгоню его, повторялъ я себѣ въ сотый разъ. Вотъ удивится Марья Антоновна и Оля, когда я нежданно негаданно, вдругъ подкачу къ нимъ, на новенькихъ дрожкахъ, полнымъ докторомъ! Я радовался напрасно: мой отецъ былъ мастеръ въ теоріи, но не на практикѣ. Онъ былъ слабый мужъ, состоявшій подъ башмакомъ своей жены. Этотъ женскій, деспотическій башмакъ затопталъ въ прахъ и его любимую идею, и мою блистательную мечту.
Мои родители разнѣжились ко мнѣ, особенно отецъ. Они рѣшили продержать меня нѣсколько мѣсяцевъ дома, пока я совершенно не окрѣпну. Спокойная жизнь, хорошее питаніе, лѣсной воздухъ и моціонъ возстановляли мои силы съ изумительною быстротою. Я хвастался своимъ знаніемъ русскаго языка, и не упускалъ случая блеснуть имъ при матери, заговаривая, кстати и некстати, съ мужиками и бабами. Но мать, казалось, гордилась мною очень мало.
– Дорогой цѣной досталась тебѣ эта болтовня! сказала она мнѣ однажды, и глубоко вздохнула. Она намекала на мои пейсы, а они, проклятые, какъ на зло не отрастали, какъ будто на ихъ корни налегла вѣчная засуха.
