Текст книги "Записки еврея"

Автор книги: Григорий Богров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 36 страниц)

Мрачныя лица толпы вмигъ озарились надеждою.

Исправникъ направился въ сельскую управу, позвавъ за собою толпу.

– Вѣдомо ли вамъ, ребята, что жидовъ изъ деревень гнать велѣно?

– Чули это мы, отозвались одни.

– Давно бы такъ, нехристей! одобрили другіе.

– Водку въ долгъ не отпускать; – жидамъ строго было заказано. Объ этомъ знаете вы?

– Ни, ни, сего не вѣдаемъ.

– Такъ вѣдайте же!

– Значитъ, и платить не надо? спросилъ какой-то забулдыга, выдвинувшись изъ массы.

– Не только что платить не надо, но жиды, отпускавшіе свою поганую водку въ долгъ, вопреки закона, должны еще платить громадамъ штрафу столько же, на сколько имъ народъ задолжалъ. Штрафъ этотъ пойдетъ на податную недоимку – вотъ что. Поняли?

– Какъ не понять, батюшка!

Поднялся восторженный говоръ и шумъ.

– Молчать! гаркнулъ исправникъ. – Что расходились? забыли, при комъ стоите?

Настало глубокое молчаніе.

– Пиши! скомандовалъ исправникъ, обращаясь къ писарю сельской управы. – Нужно составить списокъ, сколько деревня задолжала жиду, чтобы опредѣлить количество штрафа, предстоящаго ко взысканію въ пользу деревни. А вы, обратился исправникъ къ толпѣ: – говорите, каждый сколько долженъ шинкарю Хапмкѣ; только, чуръ, не врать.

Писарь, чуть замѣтно ухмыляясь, взялся за перо.

– Стой! остановилъ его исправникъ. – Притащить сюда жида съ его разсчетной книжкой.

Нѣсколько сотскихъ бросилось со всѣхъ ногъ за несчастнымъ, якобы, жидомъ. Чрезъ нѣсколько минутъ явился еврей съ толстою, растрепанною книгой подъ мышкой. Еврей имѣлъ растерянный и до смерти испуганный видъ.

– Укажи, шинкарь, сколько кто тебѣ долженъ денегъ.

– Ваше высокородіе! пролепеталъ еврей: – они… занимали наличныя деньги… для посѣва…

– Укажи, кто долженъ и сколько! грозно прервалъ шинкаря исправникъ.

– Вотъ… онъ, указалъ шинкарь трепещущей рукою на одного изъ мужиковъ.

– Долженъ? допросилъ исправникъ мужика.

– Долженъ, батюшка, какъ не долженъ! отвѣтилъ радостно мужикъ.

– Сколько? продолжалъ исправникъ допрашивать жида.

Еврей развернулъ свою книгу.

– Пять рублей съ полтиною.

– Признаешь? спросилъ исправникъ мужика.

– Нѣтъ, родимый, чего врать: я долженъ ему девять рублей съ полтиною.

Еврей отскочилъ изумленный на два шага.

– Не знаю… можетъ, забылъ записать… замямлилъ онъ.

– Стало быть, забылъ, утвердилъ мужикъ. – Нешто не помнишь, когда я съ Сильвестромъ…

– Запиши! приказалъ исправникъ писарю.

Поочередно еврей указывалъ на своихъ должниковъ. Долги безпрекословно признавались. Но удивительно было то, что большая часть должниковъ спорила съ своимъ кредиторомъ о томъ, что цифры ихъ настоящаго долга гораздо значительнѣе цифры, записанной за ними въ шинкарской книгѣ, убѣждая еврея разными предположеніями и доказательствами, что онъ ошибся, забылъ записать. Нашлись, однакоже, и такіе мужики, которые ни за что не хотѣли признать себя должниками. Сосѣди ихъ лукаво подбивали.

– Чего отпираешься? вѣдь долженъ? злорадно усовѣщивали ихъ лукавые сосѣди, подмигивая глазами и подталкивая локтемъ.

– Не могу я грѣха на душу брать. Стало быть, не долженъ – и шабашъ.

Когда списокъ долгамъ былъ такимъ образомъ составленъ, исправникъ велѣлъ прочитать его вслухъ.

– Вѣрно тутъ написано? спросилъ исправникъ поименованныхъ лицъ.

– Вѣрнёшенько! утвердили вопрошаемые.

– Грамотные! подпишите и за себя, и за неграмотныхъ.

Приказаніе было исполнено. Поселяне, довольные, разбрелись по домамъ. Бѣдняки радовались, что однимъ ударомъ убили двухъ мухъ разомъ: избавились отъ назойливыхъ домогательствъ шинкаря-кредитора и отчасти отъ податныхъ недоимокъ. А на радостяхъ, набросились на водку Хаимки и пили на послѣдніе гроши. Хаимко, повидимому, былъ разъяренъ и въ долгъ уже не отпускалъ больше.

Заручившись личнымъ признаніемъ и подписью должниковъ, мудрый исправникъ смастерилъ актъ, что, вслѣдствіе прошенія мѣщанина Хаима N о томъ, что такіе-то и такіе-то, занявъ у него наличныя деньги на посѣвы и проч., отказываются нынѣ отъ уплаты, имъ, исправникомъ, лично были спрошены подлежащія лица, кои словесно признали и подписью утвердили основательность и законность требованіи просителя Хаима N. Основываясь на этомъ актѣ, исправникъ строго предписалъ сельской управѣ принять самыя принудительныя полицейскія мѣры ко взысканію денегъ съ кого слѣдуетъ, коими и удовлетворить просителя.

Исторія кончилась тѣмъ, что съ мужиковъ выжали послѣднее. Исправникъ получилъ львиную долю добычи, а чрезъ нѣкоторое время, онъ же выгналъ еврея Хаима изъ деревни, а несчастныхъ мужиковъ погналъ на шоссейныя работы.

Я и отецъ страдали отъ чиновныхъ обиралъ, относительно, меньше другихъ деревенскихъ евреевъ. Отецъ мой, какъ мелкій контрагентъ Тугалова, состоялъ подъ покровительствомъ откупа, а откупъ состоялъ подъ покровительствомъ тѣхъ, предъ которыми исправники, а тѣмъ болѣе чиновная мелкота, и пикнуть не смѣли. Отецъ мой заимствовалъ свѣтъ и теплоту у Тугалова, а я тоже грѣлся на этомъ фальшивомъ солнышкѣ. Но откупной терминъ приближался къ концу; торги на новые откупа висѣли на носу. На откупъ Тугалова оказываюсь много претендентовъ. Самъ Тугаловъ не разсчитываіъ удержаться на своей откупной почвѣ. Въ ожиданіи скораго наступленія радикальныхъ перемѣнъ, мы съ матерью рѣшили покончить нашу торговлю въ деревнѣ и перенесть ее, какъ можно скорѣе, въ близлежащій городокъ, гдѣ евреямъ дозволялось жить и торговать. Городская торговля требовала уже другихъ товаровъ, для чего я и накупилъ значительные запасы болѣе цѣнныхъ продуктовъ. По поводу этого я влѣзъ въ несравненно большіе долги у оптовыхъ торговцевъ. Всѣ мои запасы я складывалъ въ моей переполненной лавчонкѣ. Переѣздъ въ городъ я опредѣлилъ къ тому времени, когда узнаю, за кѣмъ остался откупъ Тугалова на будущее четырехлѣтіе.

Однажды, въ глухую полночь, меня разбудилъ осторожный стукъ въ окно и тихій говоръ нѣсколькихъ человѣкъ. Я перепугался со сна тѣмъ болѣе, что, съ нѣкотораго времени, начали проявляться крупныя воровства и грабежи въ окрестностяхъ и даже въ самой деревнѣ. Я до того не былъ спокоенъ на счетъ моей лавчонки, что спеціально для нея нанялъ ночнаго сторожа. Меня до сихъ поръ никто не безпокоилъ по ночамъ: на товары, съ заката солнца, не было уже запроса, а о кабачныхъ посѣтителяхъ заботилась сама цѣловальница, безъ моего личнаго участія. Понятно, что тихій говоръ въ такую пору у окна моего жилья, стоявшаго вдали отъ прочихъ сосѣднихъ жилищъ, какъ-то особнякомъ, не предвѣщалъ ничего хорошаго. Я не зналъ, что дѣлать и, въ нерѣшимости, продолжалъ лежать, дрожа всѣмъ тѣломъ. Стукъ въ окно раздался въ другой и третій разъ. Проснулась жена и вцѣпилась въ мою руку.

– Разбойники! прошептала она чуть внятно и потянула одѣяло черезъ голову.

Я рѣшился встать и подойти къ окну.

– Не ходи! удерживала меня жена.

Стукъ въ окно сдѣлался настоятельнѣе. Кто-то назвалъ меня по имени. Я соскочилъ съ постели и приблизился къ окну.

Ночь была бурная, темная. Лило какъ изъ ведра. Вдали раздавался рокотъ грома. Вѣтеръ бушевалъ въ саду и грозно завывалъ въ трубѣ. Непосредственно у окна я замѣтилъ неясный силуэтъ нѣсколькихъ человѣкъ. Нетвердымъ голосомъ я рѣшался спросить.

– Кто тамъ? что нужно?

– Да отопри дверь – чего боишься! Люди свои, знакомые; нешто не узнаёшь! отозвались два, три молодца.

Я узналъ одного изъ нихъ, молодаго, довольно зажиточнаго парубка деревни, вѣчно гулявшаго и плѣнявшаго красотокъ своей удалью и безшабашностью. Это былъ левъ и сердцеѣдъ, знаменитый во всей деревнѣ.

– Что вамъ отъ меня нужно?

– Дѣло есть. Не бойся, баба. Кабы дурное сдѣлать захотѣли, нешто спрашивали бы тебя. На, вотъ, смотри!

Съ этими словами, раздался сильный звонъ. Рама цѣликомъ была вырвана сразу. Рѣзкій, сырой вѣтеръ со свистомъ ворвался въ оконное отверстіе; дождь крупными, холодными каплями обдалъ меня съ головы до ногъ. Жена закричала не своимъ голосомъ.

– Уйми бабу! чего кричитъ! Вотъ тѣ крестъ святой – ничего дурного не сдѣлаемъ. Запали свѣчу, да отворяй; а я тѣмъ временемъ прилажу окно.

Дѣлать было нечего. Скрѣпя сердце, я зажегъ свѣчу и впустилъ ночныхъ гостей.

Четыре молодыхъ парня, всѣ болѣе или менѣе знакомые, торопливо вошли въ комнату, неся на плечахъ чѣмъ-то наполненные мѣшки. Сбросивъ ношу на полъ и отряхнувшись, какъ собака, выскочившая изъ воды, они усѣлись.

– Ну, чего пугаешься? Не зарѣжемъ, небойсь. А ты дай намъ водки – щедро заплатимъ.

Волей-неволей пришлось угощать.

Въ нѣсколько минутъ былъ опорожненъ полный штофъ. У одного изъ посѣтителей лицо было исцарапано, и онъ примачивалъ раны водкой. Пока гости пили, я всматривался въ ихъ лица. Не замѣтивъ ни малѣйшаго признака недоброжелательства ко мнѣ, я нѣсколько ободрился.

– Скажите же, наконецъ, что вамъ нужно? спросилъ я ихъ твердо.

– Купи, братъ, товарцу, вонъ тамъ! указали мнѣ на мѣшки, валявшіеся на полу.

– Какой товаръ?

– А чортъ его знаетъ, какой онъ тамъ! Въ потьмахъ развѣ разглядишь.

– Полотно хорошее, сукно и еще много кое-чего.

– А гдѣ вы… это добро взяли? дерзнулъ я спросить.

– А тебѣ, жидъ, что за дѣло? Дешево – ну, и покупай. Что дашь?

– Нѣтъ, хлопцы, я… такого товару и даромъ не возьму!

– Какого товару?

– Ночного… Я этимъ не занимаюсь.

– Ишь, что выдумалъ! Шинкарь и товару не покупаетъ! А кто же его купитъ?

– Продавайте, ребята, тѣмъ, которые до сихъ поръ у васъ покупали, а я не купецъ!

Ночные продавцы, какъ бы сговорившись, вскочили съ мѣстъ и подступили ко мнѣ. Лица ихъ горѣли яркимъ румянцемъ, въ глазахъ просвѣчивала злость и угроза.

– Не купишь? спрашивали они меня сиплымъ голосомъ, и все болѣе напирали на меня, сжавъ кулаки. Но я нѣсколько уже свыкся съ своимъ положеніемъ, и не потерялъ присутствія духа.

– Нѣтъ, не куплю; не могу! Дѣлайте со мною, что хотите. Я въ вашихъ рукахъ. Вы четверо – я одинъ.

Парубки отошли въ сторону и начали шушукаться. Я приблизился къ нимъ.

– Хлопцы! вы боитесь, что я васъ выдамъ? клянусь, что я постараюсь даже забыть о томъ, что вы у меня были.

– А твоя баба?

– Ручаюсь вамъ за нее. Она будетъ нѣма, какъ рыба.

– И попу не скажешь?

– Сохрани Богъ!

– Ну, смотри. Выдашь – задушимъ какъ курицу. Давай еще водки, выпьемъ и уйдемъ. Водки больше не было. Я отыскалъ бутылку русскаго рома. Они мигомъ покончили съ ней.

– Заяцъ ты, заяцъ! Посылаетъ тебѣ Господь скарбъ, а ты руками отпихиваешь.

Угрожая мнѣ кулаками на случай измѣны, воры забрали свою добычу и ушли. Я вышелъ въ слѣдъ за ними понавѣдаться къ лавкѣ и отыскать сторожа.

– Ты куда за нами? грозно спросили они меня.

– Къ лавкѣ посмотрѣть.

– Чего смотрѣть! Все цѣло, чертъ ее не взялъ. Лѣзь въ нору назадъ, не то…

Я повернулъ оглобли. Черезъ нѣкоторое время я, однакожъ, осмѣлился выйдти опять. Вѣтеръ улегся, небо нѣсколько прояснилась, кое гдѣ, между обрывками темно сѣрыхъ облаковъ, замерцали далекія звѣзды. Въ деревнѣ стояло мертвое затишье. Я обшелъ весь дворъ. Все обстояло благополучно. Сторожа моего не оказалось. Я напролетъ просидѣлъ всю ночь.

Чуть зарумянилась утренняя заря, какъ въ деревнѣ поднялась тревога. Два зажиточныхъ мужика были обворованы, ночью, при чемъ была придушена женщина, спавшая въ коморѣ, куда вломались ночные рыцари. Сельская полиція зашевелилась. Мужики ей содѣйствовали. Начались обыски. Къ вечеру, открылась часть уворованныхъ вещей у какого-то бобыля съ израненнымъ лицомъ. Его арестовали. Онъ отпирался самъ и никого не выдавалъ. Наѣхалъ становой приставъ и пошло формальное слѣдствіе. Дѣло было серьёзное, сопряженное съ убійствомъ; за него принялись энергически. Черезъ нѣсколько дней, злоумышленники были открыты, но они уже исчезли изъ деревни. Уличителемъ явился мой сторожъ. Онъ показалъ, что воры, ночью, приходили ко мнѣ съ ношей на плечахъ, что онъ, предчувствуя нечистое дѣло, испугался и удралъ. Меня привлекли къ слѣдствію и намѣревались арестовать. Къ счастію, мой другъ священникъ былъ коротко знакомъ съ слѣдователемъ и уладилъ дѣло. Я крупно приплатился однакожъ. Сначала, я далъ справедливое показаніе, разсказалъ какъ было на самомъ дѣлѣ; отпираться, чтобы рыцарски сдержать слово, данное убійцамъ, и самому впутаться въ уголовное дѣло, я счелъ и глупостью. Слѣдователь, однакожъ, сорвавъ съ меня крупную дань и желая выгородить меня совсѣмъ изъ дѣла, посовѣтовалъ взять назадъ свое первое показаніе и дать новое. Онъ приказалъ мнѣ рѣшительно отпереться по всѣмъ статьямъ.

– Ты, братецъ, даешь только зацѣпку, за которую въ острогѣ сгніешь, пока еще судъ да дѣло. Скажутъ, велъ знакомство и хлѣбосольство съ разбойниками, зналъ и не донесъ, значитъ: «самъ подстрекалъ, укрывалъ и принималъ участіе». Лучше всего: «знать не знаю, вѣдать не вѣдаю».

Я выпутался изъ этого дѣла; но Боже мой, сколько горя и страха за свою судьбу, сколько горькихъ слезъ было пролито моей бѣдной матерью, сколько ночей провелъ я безъ сна! Я пересталъ думать о своихъ дѣлахъ и ликвидаціи. Мнѣ мерещился мрачный острогъ, слышалось бряцанье тяжелыхъ цѣпей, предъ глазами носились образы полубритыхъ арестантскихъ головъ, сермяжниковъ съ заплатой на спппѣ и… плеть палача. При одной мысли о страшной плети, кровь застывала въ моихъ жилахъ. Не разъ приходили мнѣ на память преимущества купеческаго сословія, исчисленныя, когда-то Клопомъ: «попадешься ты, напримѣръ, въ уголовной штукѣ, тебя драть не могутъ», сказалъ практическій подрядчикъ. А я еще такъ самоувѣренно отвѣтилъ: «я преступленія не совершу»! Человѣкъ не имѣетъ права ни за что ручаться, и нѣтъ такого положенія, въ которое не могла бы судьба или рокъ внезапно поставить его.

Слѣдствіе давно уже кончилось. Арестанты, кромѣ одного, были пойманы и давно уже отправлены въ губернскую тюрьму. Я нѣсколько поуспокоился и съ большимъ рвеніемъ принялся за ликвидацію своей деревенской торговли, какъ однажды, возвращаясь отъ родныхъ, въ туманные сумерки, паткнулся на какого-то парня въ кожухѣ, съ нахлобученной на глаза шайкой. Я не обратилъ бы на незнакомца вниманія, если бы не почувствовалъ сильнаго толчка отъ его локтя, отъ котораго, я едва удержался на ногахъ. Толкнувшій меня быстро побѣжалъ и исчезъ въ туманѣ. Меня удивилъ этотъ случай, но я не придавалъ ему особенной важности. По предположенію моему, это былъ пьяный, пошатнувшійся на ногахъ при встрѣчѣ со мною, и нанесшій мнѣ толчокъ нечаянно.

У себя дома, я засталъ священника. Я разсказалъ ему объ этомъ случаѣ.

– Вы всмотрѣлись въ этого пьянаго человѣка? спросилъ меня безпокойно священникъ.

– А что?

– Поговариваютъ, что одинъ изъ бѣжавшихъ убійцъ (помните?) возвратился и тайкомъ шляется у насъ по деревнѣ. Берегитесь. Я слышалъ, что родные арестованныхъ негодяевъ обвиняютъ васъ и вашего сторожа въ томъ, что вы донесли на виновныхъ, что вы ихъ выдали. Какъ бы они вамъ не сказали спасибо, по своему!

Я встревожился не на шутку. Въ эту ночь я ворочался съ боку на бокъ, но заснуть не могъ. Мысли одна мрачнѣе другой толпились въ моей разболѣвшейся головѣ, какое-то тяжелое предчувствіе сжимало сердце. Въ ночной тишинѣ протяжно и жалобно завывала собака, мнѣ мерещились какіе то тихіе шаги у моихъ оконъ. Я подошелъ къ окну и выглянулъ. Никого не оказалось.

– Позови въ комнату сторожа, мнѣ страшно! упрашивала жена.

Вооружившись толстымъ дрючкомъ я вышелъ на дворъ. Кругомъ было спокойно и тихо. Я отыскалъ сторожа, исправно спавшаго подъ деревомъ, на травѣ, растолкалъ и привелъ его въ комнату, гдѣ онъ растянулся на полу и немедленно заснулъ какъ убитый. Нѣсколько успокоенный, я впалъ въ тяжелый сонъ.

Долго ли мы спали – не знаю, какъ вдругъ бѣготня, топотъ, шумъ, крикъ и говоръ разбудили насъ.

– Бѣгите! вставайте! кричали со двора, колотя въ двери и окна – скорѣе… горитъ… пожаръ!

Мы выскочили на дворъ въ однихъ рубахахъ, босикомъ… Меня била лихорадка, зубы стучали, въ глазахъ троилось. Ночь была темная, небо покрыто тучами, вѣтеръ былъ сильный. Громадное зарево вырѣзывалось на черномъ фонѣ ночнаго неба, какимъ-то гигантскимъ, уродливымъ, красно-багровымъ пятномъ. И это пятно, какъ показывалось моимъ помутившимся глазамъ, багровѣло гдѣ-то безконечно далеко, на самомъ краю горизонта. Я удивился, что, несмотря на страшную даль зарева, я явственно слышу рѣзкій свистъ и трескъ пожирающей стихіи, что дымъ, заносимый, вѣтромъ, выѣдаетъ глаза, что я, на своемъ лицѣ, ощущаю какой-то жгучій жаръ… Я какъ помѣшанный дико обвелъ глазами и остановилъ свой взоръ на окружавшей меня суетящейся толпѣ.

– Гдѣ горитъ? спросилъ я.

– Да твой же крамъ горитъ… нешто, не видишь?

Что затѣмъ было не помню…

Я очнулся въ объятіяхъ моей матери. Она и жена моя истерически, захлебываясь, рыдали; отецъ, вытирая кулаками слезы, стоялъ тутъ же, мрачный какъ туча; полунагія дѣти пищали и хныкали. Я все видѣлъ, все чувствовалъ, но, не будучи въ состояніи шевельнуть пальцемъ, лежалъ безмолвный, бездыханный, какъ человѣкъ въ летаргическомъ снѣ, въ которомъ мнимый трупъ съ полнымъ сознаніемъ присутствуетъ на собственныхъ похоронахъ, слышитъ, чувствуетъ все происходящее, но не имѣетъ силы, крикомъ или движеніемъ, протестовать противъ страшной участи…

Все сгорѣло, все было истреблено огнемъ. Я остался нищимъ, неоплатнымъ должникомъ-банкрутомъ. Я ограбилъ свою бѣдную мать.

Я опускаю завѣсу на мои чувства, на мое внутреннее я, въ тѣ минуты невыразимаго горя и крайняго отчаянія; мнѣ страшно переживать еще разъ это прошлое даже мысленно.

Но молодость вынослива, живуча.

И въ бреду самаго свирѣпаго пароксизма охватившей меня нервной лихорадки, и въ то время, когда я началъ исподволь поправляться, во снѣ и наяву, неотразимо мучили меня вопросы, неотступно вертѣлись въ моемъ мозгу.

– Кто виновенъ въ моемъ несчастіи? – За что жестокій рокъ меня преслѣдуетъ? Кто изуродовалъ мою жизнь? за что?

Съ какой стороны ни взглянулъ бы я на свою жизнь; пройду ли воспоминаніемъ горькое прошлое, стану ли лицомъ къ лицу съ безутѣшнымъ настоящимъ, воображу ли себѣ вѣроятное будущее, вездѣ и всюду я наталкиваюсь на неразрѣшимый вопросъ: кто виноватъ?

Конечно, прежде всего я самъ виноватъ: я еврей!

Быть евреемъ — самое тяжкое преступленіе; это вина ни чѣмъ не искупимая; это пятно ни чѣмъ не смываемое; это клеймо, напечатлѣваемое судьбою въ первый моментъ рожденія; это призывный сигналъ для всѣхъ обвиненій; это каинскій знакъ на челѣ неповиннаго, но осужденнаго за ранѣе человѣка.

Стонъ еврея ни въ комъ не возбуждаетъ состраданія. Подѣломъ тебѣ: не будь евреемъ. Нѣтъ, и этого еще мало! «не родись евреемъ».

– Но, вѣдь, я имѣлъ уже это несчастіе: родиться? могу ли я это совершившееся сдѣлать не совершившимся?

Мнѣ отвѣчаютъ: «Это не наше дѣло!»

– Не ваше? такъ ли? а взваливать все на еврея цѣликомъ, безъ провѣрки, это ваше дѣло?

Кто кого подстрекаетъ: укрыватель краденныхъ вещей вора, или воръ – укрывателя?

Кто убійца: топоръ ли, наносящій непосредственный ударъ, или разумная сила, направляющая орудіе гибели на голову жертвы?

Еслибы я хотѣлъ задаться вопросами, робко прячущимися за кулисы невозможнаго, то этимъ вопросамъ не было бы конца. Я сконцентрирую ихъ въ одинъ сжатый общій:

– Кто виноватъ?

VII. Отецъ и сынъ

Пропускаю нѣсколько лѣтъ…

Подробности и мелкія событія этого перехода времени не представляютъ ничего новаго; та же борьба за существованіе, тотъ же приливъ и отливъ горя, страданія и несчастія, тѣ же грубые толчки рока, тѣ же царапины, ссадины и раны, наживаемыя безпомощнымъ человѣкомъ, пробирающимся, путаясь и блуждая, въ тернистомъ лѣсу, называемомъ жизнью.

Для послѣдовательности, я сдѣлаю, однакожъ, сжатый очеркъ времени между послѣдними событіями и тѣмъ моментомъ, когда я начинаю вновь мой разсказъ.

Въ томъ отчаянномъ положеніи неоплатности, грозившемъ мнѣ лишеніемъ свободы, въ которое поставила меня дикая месть безпощаднаго убійцы, я благословлялъ судьбу ужь и за то, что она вновь представила мнѣ случай закабалить себя опять откупу. Какія униженія, какой неестественный трудъ, какой произволъ, какія лишенія пережилъ я, слоняясь въ мелкихъ должностяхъ, пока создалъ себѣ нѣкоторую позицію, трудно даже вообразить. Меня поймутъ только тѣ, которые подобно мнѣ, тянули откупную лямку, которые подъ плетью семейной нужды, неумолимаго голода, исполняли страшную роль негровъ у плантаторовъ пьянства и разврата. Я безропотно переносилъ все, пока разсчитался съ своими, довольно снисходительными, кредиторами. Служба была трудная, шестнадцати часовая въ сутки. Заработной платы не хватало на самую скромную жизнь. Но я находилъ время и силы работать за многихъ сослуживцевъ, малограмотныхъ, но занимавшихъ однакожъ видныя, доходныя мѣста. За этотъ сверхштатный трудъ, я получалъ въ три раза больше моего собственнаго скуднаго жалованья; кромѣ того, я давалъ единовѣрцамъ уроки русской грамоты и музыки. Я изъ кожи лѣзъ, пока очистился отъ долговъ; не доѣдалъ, не досыпалъ, но кормилъ семью. А семья увеличивалась съ каждымъ годомъ, и семейная жизнь, въ нравственномъ смыслѣ, дѣлалась невыносимѣе съ каждымъ днемъ. Мое лицо было вѣчно пасмурно, угрюмо, на лбу вырѣзалась та глубокая черта между бровями, которую физіономистъ, съ перваго взгляда, назвалъ бы чертою борьбы. Два раза перенесъ я опасное воспаленіе легкихъ. Я былъ худъ какъ щепка, длиненъ какъ восклицательный знакъ, желтъ какъ лимонъ. Но я все вынесъ и уцѣлѣлъ. Въ юности уже я былъ, какъ мнѣ казалось, старцемъ. Сознавая вполнѣ свою неволю, свое житейское желѣзное ярмо, я душилъ свои юныя страсти. Онѣ, сначала, порывались наружу, бунтовались въ моемъ молодомъ сердцѣ, но мало-по-малу, склонились передъ обстоятельствами, какъ и я самъ. Только неугомонное воображеніе, развившееся на почвѣ вычурныхъ романовъ, изрѣдка, и то подъ сурдиною, напѣвало мнѣ иную, сладкую пѣсню. Невольно вслушивался я въ эту обаятельную, страстную мелодію; поддавался ей на мгновеніе, но быстро отрезвлялся и отрицательно качалъ головою. Я ломалъ себя безбожно. Какъ только я очистился отъ долговъ, я приподнялъ голову. Свыкшись съ нуждою, съ лишеніями, я пересталъ ихъ бояться. Раздражительный мой характеръ и нервность не переваривали только унизительнаго обращенія. Я съ горечью сознавалъ, что люди, поставленные въ той сферѣ, гдѣ я прозябалъ, выше меня, стоятъ, въ нравственномъ значеніи, неизмѣримо ниже меня…

Я часто мѣнялъ своихъ хозяевъ, свое откупное начальство. Я ни разу, не былъ ни уволенъ, ни выгнанъ со службы; я самъ покидалъ скверное, гоняясь за мнимо-лучшимъ.

Но какъ выдвинуться безъ протекціи, безъ покровительства на безплодномъ, невзрачномъ поприщѣ письменной и счетной части, въ которой я погрязъ?

Случайно, прочелъ я въ какой-то газетѣ объявленіе:

«Въ… книжный магазинъ, поступило на продажу руководство къ изученію италіанской двойной бухгалтеріи. Иногородные благоволятъ адресоваться… и проч.»

Я слышалъ о существованіи какой-то двойной бухгалтеріи, но что эта за наука и въ чемъ она заключается, мнѣ никто объяснить не могъ. Чтобы удовлетворить своей любознательности я выписалъ сію книжицу.

Предисловіе сулило золотыя горы. Я съ жадностью набросился на изученіе этой мудрости. Я зналъ счетную часть съ одной практической ея стороны, со стороны откупной рутины. Мои балансы высчитывались вѣрно и не грѣшили противъ ариѳметической правды; но добивался я конечнаго результата сложныхъ цифръ и комбинацій какъ-то ощупью, въ потьмахъ, какъ мужикъ, высчитывающій не менѣе вѣрно, чѣмъ и грамотный человѣкъ, но высчитывающій по пальцамъ, въ потѣ лица. Въ методѣ же итальянской бухгалтеріи меня сразу поразила автоматичность, стройность и округленность всѣхъ счетныхъ пріемовъ, отношеній и положеній; этотъ методъ показался мнѣ какою-то разумною машиною, ведущею своими колесными оборотами къ непогрѣшимой цѣли. Хотя машина эта, какъ мнѣ сначала показалось, и не годилась въ кабачную сферу, но, тѣмъ не менѣе, она внушала мнѣ большой интересъ сама по себѣ. Упражняясь прилежно, и освоясь съ пріемами этой науки, я пришелъ къ счастливой мысли примѣнить ее къ откупу. Я напрягалъ свои мозги долгое время, пока додумался наконецъ до такихъ примѣненій, которыя, неизмѣняя сущности двойной бухгалтеріи, могли бы сдѣлать возможнымъ примѣненіе ея къ откупной части. Съ этой минуты, я ввелъ радикальную реформу въ счетной части и пересоздалъ все на новый ладъ. Новизна бросилась въ глаза. О моей способности распутывать самые сложные разсчеты заговорили. Я прославился какъ ученый бухгалтеръ. Богачи-купцы, запутавшіеся въ своихъ счетахъ, или компаніоны, желавшіе проконтролировать другъ друга, обращались ко мнѣ. Я былъ всякій разъ щедро вознаграждаемъ. Моя бухгалтерская слава росла съ каждымъ днемъ.

Мнѣ наступилъ двадцать пятый годъ. Я былъ отцемъ нѣсколькихъ человѣкъ дѣтей малъ-мала-меньше. Кромѣ моей маленькой славы счетчика, у меня ничего не было. Мои родители обѣднѣли. Я послѣднее дѣлилъ съ матерью, несмотря на всѣ протесты моей половины. Нужно было избавить нашу многочисленную семью отъ угрожавшей рекрутской повинности. Я выписался въ купцы. Но милый кагалъ, за этотъ переходъ изъ мѣщанства въ купечество, содралъ съ меня три шкуры разомъ. Все это вмѣстѣ поглощало всѣ мои трудовые заработки, какъ значительны они ни были. Дѣти были маленькія, и, благодаря материнской небрежности и беззаботности, робкія, забитыя, дикія и неряшливыя. Съ какимъ горькимъ чувствомъ зависти я поглядывалъ на чистенькихъ, изящно одѣтыхъ чужихъ дѣтей, смѣлыхъ, развязныхъ! съ какою болью сердечной, я посматриваю бывало на моихъ угрюмыхъ, нелюдимыхъ замарашекъ!

– Ты бы обратила вниманіе на дѣтей, обращался я грустно-ласково къ женѣ.

– А что?

– Да то, что они болѣе похожи на дѣтей записныхъ нищихъ, чѣмъ людей, зарабатывающихъ довольно крупныя деньги, какъ мы съ тобою.

– А гдѣ твои крупныя деньги? Скажи-ка лучше, для какого діавола ты выписалъ всю свою семью въ купцы?

– А для того, что если бы одному изъ братьевъ моихъ пришлось идти въ рекруты, то мать наложила бы на себя руки.

– Погляди, пожалуйста, какія нѣжности!

– А ты не огорчилась бы, если бы отняли у тебя одного изъ твоихъ сыновей?

– Мои сыновья маленькіе, я не боюсь.

– Но вѣдь они подростутъ?

– Пока подростутъ, Мессія придетъ.

Наступало молчаніе.

– Пока Мессія придетъ, ты, нѣжная мать, обмыла бы, причесала бы, да пріодѣла бы чистенько дѣтей, научила бы ихъ управляться съ собственнымъ носомъ, не бродить босикомъ по лужамъ.

– Давай деньги – я и въ бархатъ одѣну.

– Къ чему ты приплетаешь бархатъ? Вода и простое мыло не дорого стоютъ. А одѣться чисто можно и безъ бархата.

– Да отвяжись ты отъ меня!

Въ этомъ родѣ велись разговоры, а дѣти оставались такими же, какъ и прежде.

Сознавая уродливость того воспитанія и направленія, которыя были мнѣ даны въ дѣтствѣ, я рѣшился вырвать изъ тины хоть одного изъ моихъ братьевъ, котораго и взялъ къ себѣ. Я посвящалъ ему часть моего свободнаго времени, и занимался съ нимъ въ качествѣ домашняго учителя. Мальчикъ былъ тихій, сосредоточенный, нѣсколько угрюмый.

Онъ понятливо и довольно прилежно занимался. Я радовался его успѣхамъ но. вмѣстѣ съ тѣмъ, его посмурное и грустное лицо меня огорчало. Я часто его допрашивалъ о причинѣ грусти. Онъ большею частью отмалчивался, или увѣрялъ въ противномъ.

– Бѣдный мальчикъ! сказалъ я однажды женѣ, указывая глазами на брата, стоявшаго вдали отъ насъ, у окна.

– А что? спросила меня жена торопливо, какъ будто испугавшись чего-то, и покраснѣвъ до ушей.

– Вѣчно убитъ, грустный такой. Скучаетъ видно по матери.

– За чѣмъ же остановка? Отправь его.

– А его занятія?

– Ты вездѣ суешь своей носъ, кстати и не кстати. Что тебѣ за дѣло до чужихъ дѣтей?

– Онъ не чужой.

– Чего добраго еще заболѣетъ… Умретъ, а на меня поклепъ будетъ.

– Съ какой стати, на тебя?

– Скажутъ, что я его замучила, пояснила моя собесѣдница, опустивъ глаза и пуще прежняго покраснѣвъ. Въ мое сердце закралось подозрѣніе, и оно было не напрасно.

Въ послѣдствіи, я узналъ, что мой несчастный братъ третируется въ моемъ домѣ, какъ подкидышъ, что съ и имъ обращаются какъ съ паріей. Я поторопился избавить его отъ пытки и отправилъ къ родителямъ.

Въ такомъ незавидномъ положеніи была моя экономическая, служебная и семейная жизнь, когда непостоянное колесо фортуны толкнуло меня въ другую сторону.

Оканчивался одинъ откупной терминъ и наступалъ другой, когда на откупномъ горизонтѣ появилось новое, хотя еще не крупное, созвѣздіе. Это былъ отецъ и сынъ, имена которыхъ, въ первый разъ были занесены въ анналы откупной хроники.

Въ подробности исторіи отца и сына, выступившихъ на откупную арену, я пускаться не намѣренъ. Довольно будетъ сказать, что личности эти принадлежали къ невысокой сферѣ, къ бѣдному классу людей. Они долгое время состояли въ числѣ откупныхъ служакъ, на дешевомъ жалованьи. Случай далъ имъ небольшіе залоги и нѣкоторыя средства. Они рискнули снять съ торговъ маленькій откупишко, который, благодаря именно своей миніатюрности, угрожалъ подорвать сосѣдній, гигантскій откупъ, забравшись къ нему, какъ комаръ въ ухо льва. Гигантъ струсилъ и дорого заплатилъ за свое спокойствіе. Заручившись крупнымъ кушемъ и подстрекаемые первою блестящею удачею, отецъ и сынъ ринулись на откупное поприще очертя голову. Имъ повезло…

Они сняли много откуповъ на западѣ и югѣ. Фирма ихъ была общая. Нѣкоторыми откупами распоряжался молодой, а нѣкоторыми старикъ. Къ послѣднему попалъ въ управляющіе мой старый другъ Рановъ, а по его протекціи, былъ выписанъ туда въ бухгалтеры и я.

При первомъ свиданіи Рановъ озадачилъ меня.

– Я выписалъ тебя. Старикъ благоволитъ нѣсколько ко мнѣ и отчасти вѣритъ моей рекомендаціи. Но дѣло далеко еще не кончено.

– Какъ такъ?

– Я не могу еще утвердительно опредѣлить, принятъ ли ты, или нѣтъ. Дѣло въ томъ, что старикъ престранный человѣкъ. Онъ почти безграмотенъ. Онъ служащихъ не оцѣниваетъ по ихъ служебнымъ достоинствамъ, а по ихъ физіономіи и рѣчи. Необходимо ему лично поправиться. И этого еще мало: нужно понравиться его молодой, длинноносой супругѣ, но и этого недовольно: нужно понравиться и его фавориту кучеру. Отъ послѣдняго зависитъ все.

Я оторопѣлъ отъ подобныхъ курьезныхъ обстоятельствъ.

– Ты не пугайся однакожъ, понравиться имъ не такъ трудно. Я изучилъ этотъ тріумвиратъ, узналъ ихъ слабости. Я помогу тебѣ совѣтомъ и, надѣюсь, все уладится къ лучшему.

Въ эту минуту открылась дверь и на порогѣ явился человѣкъ въ нахлобученной шапкѣ, съ краснобагровой, пьяной рожей, въ синей поддевкѣ, съ коротенькой, дымящейся трубкою въ зубахъ. Не снимая шапки, онъ лѣниво вынулъ чубочекъ изо рта, чиркнулъ въ сторону полнымъ плевкомъ и грубо-повелительно обратился къ Рапову.

– Идите. Баринъ требуетъ. Сію минуту.

Рановъ какъ будто и не замѣтилъ грубости человѣка, звавшаго его.

– Иду, Сенька, иду. А вотъ, посмотри, Сенька! Это нашъ новый бухгалтеръ, представилъ меня Рановъ. Я догадался, что это самъ фатальный кучеръ. Я съ любопытствомъ посмотрѣлъ на него.