Текст книги "Записки еврея"
Автор книги: Григорий Богров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 29 (всего у книги 36 страниц)
Кучеръ окинулъ меня бѣглымъ взглядомъ съ головы до ногъ, и вперилъ въ меня такой дерзко-наглый взоръ, что я покраснѣлъ отъ злости и опустилъ глаза.
– Изъ далеча прикатилъ? спросилъ Сенька Ранова, небрежно указавъ на меня пальцемъ. Чиркнувъ въ другой разъ, онъ вышелъ, переваливаясь, вмѣстѣ съ Рановымъ.
Я забѣгалъ по комнатѣ въ ожиданіи возвращенія Ранова. Скверныя, унизительныя думы поднимались въ головѣ.
Черезъ нѣсколько минутъ пришелъ Рановъ, улыбающійся насмѣшливо.
– Ты право счастливецъ, въ галошахъ видно родился.
– А что?
– Представь, пресловутый физіономистъ Сенька съ перваго раза одобрилъ тебя! каково?
Рановъ повелъ меня къ старику.
– Ты съ старикомъ держись вѣжливо, но совершенно свободно. Онъ нѣсколько побаивается смѣльчаковъ, и оцѣниваетъ ихъ высшей нормой. Онъ болтливъ, любитъ общество, хлѣбосольно принимаетъ и обращается за просто, безъ величавыхъ откупщичьихъ замашекъ. Но если онъ кого-нибудь не возлюбитъ то дѣлается неукротимъ и страшенъ.
Съ трепетомъ сердечнымъ переступилъ я порогъ пріемной старика. Онъ полулежалъ на мягкой софѣ. Я поклонился ему. Онъ ласково подозвалъ меня, подалъ руку и усадилъ.
Мой новый принципалъ былъ человѣкъ лѣтъ шестидесяти, замѣчательной красоты. Его прекрасное лицо, обрамленное бѣлою какъ снѣгъ бородою, черпая бархатная феска съ громадною кистью, широкій бѣлый воротъ рубахи, черный шелковый халатъ, низпадавшій широкими, тяжелыми складками, изящныя туфли, вышитыя золотомъ, на красивой, стройной ногѣ, придавали старику видъ патріарха. Только одно вредило полному эффекту: яркій румянецъ во всю щеку, красныя, чувственныя губы и маслинные, хотя и красивые глаза, съ перваго взгляда, обнаруживали бонвивана. Впрочемъ, послѣднее обстоятельство ему нисколько не мѣшало быть похожимъ на любаго непогрѣшимаго папу.
Онъ долго распрашивалъ меня, гдѣ я служилъ, кто мои родители. Узнавъ, что я по происхожденію, принадлежу къ раввинскому роду, къ теократической еврейской аристократіи, онъ казался очень довольнымъ. Рановъ присутствовалъ тутъ же. По пріятной улыбкѣ, не сходившей съ его умнаго лица, я догадывался, что онъ моими отвѣтами и манерою держаться совершенно доволенъ. Въ заключеніе, старикъ обрадовалъ меня.
– Ты, молодой человѣкъ, можешь считать себя почти принятымъ на службу. Я говорю почти потому, что желаю тебя испытать прежде. Рановъ! поручите ему сочинить то прошеніе, о которомъ мы вчера трактовали. Увидимъ, каковъ онъ.
Я откланялся и направился въ переднюю, какъ вдругъ распахнулась боковая дверь и зашуршало шелковое платье. Я оглянулся. Шелковое платье игриво подбѣжало къ старику, обхватило его красивую шею и напечатлѣло нѣсколько звонкихъ поцѣлуевъ на его лоснившейся плѣши.
– Молодой человѣкъ! позвалъ меня старикъ. Я остановился.
– Дитя мое, обратился старикъ къ шелковому платью – хочешь взглянуть на нашего новаго бухгалтера?
Платье повернулось ко мнѣ лифомъ. Въ этомъ роскошномъ платьѣ сидѣла молодая худая женщина, а въ лифѣ – плоская, впалая грудь. Женщина была высокаго роста, стройная, брюнетка съ черными, какъ смоль, косами, съ смугло-блѣднымъ цвѣтомъ лица, съ длиннымъ крючковатымъ носомъ, съ прекрасными зубами, съ парою черныхъ глазъ. Всѣ черты лица дышали хитростью, пронырствомъ, поддѣльною сладостью. По типу, это было лицо чистокровной еврейки. Будь она красивѣе, свѣжѣе, роскошнѣе, въ своихъ формахъ, художникъ не могъ бы найдти лучшей модели для Юдиѳи.
Я поклонился откупщицѣ. Она подозвала меня, и ласково усадила.
– Имѣете ли вы жену? спросила она меня съ какимъ-то теплымъ участіемъ.
Я отвѣтилъ утвердительно.
– Это очень похвально. Я ненавижу холостыхъ: это развратники, которымъ грѣшно предоставить кусокъ хлѣба! произнесла откупщица съ какимъ-то ханжествомъ. – А дѣтей имѣете?
– Имѣю.
– И много? спросила она, кокетливо посмотрѣвъ на меня.
– Нѣсколькихъ… отвѣтилъ я конфузясь.
– Нѣтъ, сколько именно? продолжала она любопытствовать, наслаждаясь, повидимому, моимъ замѣшательствомъ.
Я удовлетворилъ ея любопытству. Она умильно посмотрѣла на меня, перенесла грустный, задумчивый взоръ на старика и глубоко вздохнула.
Бѣдняжка! Ей, утопающей въ довольствѣ и роскоши, жаждущей прибрать къ рукамъ достояніе стараго мужа послѣ его смерти, Господь не даетъ наслѣдника, а бѣдняки какіе нибудь одарены цѣлой массой этого дешеваго добра!
Я вторично началъ откланиваться.
– Вы хорошій музыкантъ?
– О, совсѣмъ нѣтъ, отперся я, предчувствуя бѣду.
– Не вѣрьте ему, вмѣшался Рановъ.
– Вы, конечно, у насъ часто играть будете, рѣшила за меня откупщица.
– Вы, молодой человѣкъ, приходите къ намъ посидѣть, отобѣдать, чаю выпить, когда вздумаете, безъ церемоній. Я у себя дома не откупщикъ, а радушный хозяинъ, ласково пригласилъ меня старикъ на прощаніи, потрепавъ по плечу.
– Въ первый разъ встрѣчаю я такого простого, не гордаго откупщика, удивился я, когда остался съ Рановымъ на единѣ.
– Пальца въ ротъ однакожь не клади: неровенъ часъ, укуситъ.
– Какое прошеніе долженъ я сочинить? спросилъ я, вспомнивъ о предстоящемъ испытаніи.
– Къ предсѣдателю казенной палаты. Пустяки какіе-то. Возьми готовое, я уже самъ написалъ, перечерни собственною рукою и прочитай старику. Имѣй только въ виду одно, что, черезъ каждыя нѣсколько строкъ, необходимо влѣпить, кстати и не кстати, титулъ превосходительства. Старику надобно читать трогательнымъ, подобострастнымъ голосомъ.
– Ну, врядъ ли я буду на это способенъ.
– Это не трудно. Вотъ такъ!
Рановъ досталъ исписанный сѣрый листъ бумаги, сталъ въ просительную позу, скорчилъ кислую физіономію и началъ читать меланхолическимъ голосомъ:
«Небезъизвѣстно Вашему Превосходительству, что, обращаясь неоднократно къ вашему Превосходительству съ покорнѣйшими просьбами, объ оказаніи Ваiимъ Превосходительствомъ начальничьяго покровительства, откупъ имѣетъ въ виду» и т. д.
– Неужели вы, въ самомъ дѣлѣ, сочинили это прошеніе? спросилъ я Ранова.
– Помилуй Богъ, я только учу тебя читать вслухъ. Старикъ по числу превосходительствъ судитъ объ убѣдительности или неубѣдительности прошеній. Это, какъ видишь, не маловажное обстоятельство для удачности экзамепа.
Я блистательно выдержалъ экзаменъ.
– Очень хорошо, очень хорошо, одобрилъ старикъ. – Теперь, перепиши ты эту бумагу, да покажи мнѣ; я хочу посмотрѣть, красиво ли ты пишешь.
Я переписалъ на гербовой. Моимъ почеркомъ остались довольны.
– Ну, теперь отнеси ты эту бумагу его превосходительству, вручи, и приди передать мнѣ отвѣтъ.
– Ну, что? спросилъ старикъ, когда я исполнилъ послѣднее порученіе.
– Отдалъ.
– Что сказали?
– Постараются сдѣлать все для васъ.
– Для меня? они такъ и сказали?
– Да. Велѣли вамъ кланяться.
– Неужели велѣли?
– Велѣли.
– Какъ же это было? Разскажи съ самаго начала.
– Я передалъ бумагу…
– Нѣтъ. Какъ было съ начала?
– Я пришелъ.
– Ну?
– Велѣлъ доложить. Меня приняли. Я поклонился. Предсѣдатель спрашиваетъ, что угодно?
– А ты ему что?
– Г. откупщикъ поручилъ мнѣ поднести вашему превосходительству сіе покорнѣйшее прошеніе. Они приняли и со вниманіемъ прочли.
– Со вниманіемъ, говоришь ты?
– Съ большимъ вниманіемъ. Затѣмъ поручили вамъ кланяться и сказать, что они сообразятъ и сдѣлаютъ для васъ все возможное.
– И больше ничего?
– Я поклонился, поблагодарилъ отъ вашего имени и вышелъ.
– Благодарю, ты расторопный малый.
Я сдѣлалъ шагъ къ двери.
– Постой, удержалъ меня старикъ, его превосходительство, г. предсѣдатель казенной палаты, кажется – попечитель дѣтскаго пріюта?
– Да, кажется.
– Скажи Ранову, чтобы онъ имъ отвезъ отъ моего имени, сію минуту, пять сотъ рублей на пріютъ. Такимъ начальствомъ дорожить надобно.
Я былъ утвержденъ въ должности. Но положенное жалованье далеко не соотвѣтствовало ни громкому служебному титулу, ни громадному головоломному труду. Кучеръ Сенька, одобряя меня, сказалъ, между прочимъ, «жаль только что сухотка. Ну, да это что! откормимъ». Любопытно было бы посмотрѣть, какъ Сенька кучеръ умудрился бы откармливать меня такимъ жалованьемъ, которымъ едва можно было прокормиться. Кромѣ горя отъ прокормленія, я страдалъ и отъ интригъ, и отъ зависти. У старика былъ достойный фактотумъ, полуграмотный жидокъ. Не знаю почему, но эта личность тоже считалась геніальнымъ бухгалтеромъ. Легко представить, какую пѣсню запѣлъ фактотумъ при видѣ уничтоженія всѣхъ порядковъ, заведенныхъ имъ до меня. Начались интриги, доносы, ябеды, подстрекательства канцелярскихъ къ неповиновенію, но въ концѣ концовъ я одолѣлъ и остался побѣдителемъ.
Одно, чего я переварить не могъ – это безцеремонной ласковости старика и радушія его молодой супруги. Насколько казалась пріятна простота обращенія откупщика сначала, настолько я началъ ея бояться въ послѣдствіи, когда нѣсколько ближе присмотрѣлся къ моему принципалу. Онъ, казалось, жить не могъ безъ фаворитовъ, по былъ такъ капризенъ и непостояненъ, что фавориты не долго могли удерживаться на этой лестной почвѣ. Переходъ отъ крайняго расположенія къ смертельной ненависти былъ вещью самой обыкновенной у старика. И горе тому любимцу, который попадалъ въ немилость: патронъ, въ своемъ преслѣдованіи и гнѣвѣ не зналъ границъ. Только два, три отъявленныхъ негодяя пользовались неизмѣннымъ его расположеніемъ. Они такъ ловко ползали и подличали, такъ совершенно изучили безхарактерность и слабости своего властелина, такъ искусно умѣли льстить молодой откупщицѣ, что ихъ лакейская позиція была на всегда упрочена. Я гнушался лакействомъ и шпіонствомъ, а потому трепеталъ при одной мысли попасть въ число мимолетныхъ фаворитовъ.
Понятно, послѣ этого, что чувствовалъ я при видѣ особенной ласки старика ко мнѣ. Я сталъ избѣгать его обѣдовъ, его вечеринокъ, его общества, подъ сотнею предлоговъ, не обращая вниманія на его лестные упреки. Единственно этой разумной осторожности я обязанъ былъ тѣмъ, что выслужилъ благополучно около года. Отъ молодой откупщицы я страдалъ не мало. Она, къ крайнему моему несчастію, страстно любила музыку вообще, и визгливые звуки скрипки въ особенности. Я обязанъ былъ являться иногда по вечерамъ, когда ей вздумается, со скрипкою подъ мышкой, какъ бродячій музыкантъ, чтобы услаждать слухъ кабачной королевы. Любила она исключительно плачевныя національныя еврейскія мелодіи, со вздохами, руладами и дикими взвизгами. Я долженъ былъ по заказу вдохновляться, и вдохновеніе это должно было длиться до тѣхъ поръ, пока слушательницѣ не надоѣстъ. Изрѣдка присутствовалъ на этихъ концертахъ и старикъ, покоясь на колѣнахъ своей подруги. Невыразимое отвращеніе къ самому себѣ чувствовалъ я въ подобныя минуты. Унижая свою скрипку въ Лондонѣ, кабакѣ моей тещи, я, по крайней мѣрѣ, помогалъ этимъ семьѣ; тутъ же я разыгрывалъ роль фигляра, роль нищаго, вертящаго ненавистную шарманку, изъ-за случайнаго, копеечнаго подаянія.
Я даже собирался бросить службу и поискать чего нибудь получше, какъ, къ тому времени, пріѣхалъ сынъ и компаніонъ старика погостить нѣсколько дней у отца. Между отцомъ и сыномъ, изъ-за молодой мачихи, существовали натянутыя отношенія. Молодой откупщикъ пользовался славою отличнаго дѣльца, понимающаго откупное дѣло во всѣхъ его изгибахъ, человѣка, прошедшаго огонь и воду. Ожидалась строгая ревизія. Не удивительно, что она наполнила многія сердца, страхомъ и надеждою. Я былъ въ числѣ надѣящихся. Если онъ на самомъ дѣлѣ такой опытный дѣлецъ – думалъ я – то онъ оцѣнить и мои порядки, и мое искуство; а тамъ…
Никогда не забуду той минуты, когда я представился пріѣзжему молодому принципалу. Сердце замирало отъ разнородныхъ чувствъ; лицо, которому я былъ представленъ и которое, я, съ настоящей минуты, буду называть просто сыномъ, былъ брюнетъ, лѣтъ тридцати-пяти, средняго роста, стройный, замѣчательно хорошо сложенный. Красивое лицо его имѣло нѣсколько надмѣнное, жесткое выраженіе, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, каждая черта этого лица дышала необыкновеннымъ умомъ, рѣшительностью, энергіей. Лицо это было бы несравненно красивѣе и изящнѣе, еслибы его не портили холодные, нѣсколько болѣзненные глаза, черные какъ смоль, но прилизанные волосы, подстриженные по русски, въ скобку, окладистая купеческая борода и слишкомъ румянный цвѣтъ лица. Болѣе всего непріятно кидалась въ глаза серебренная серьга въ ухѣ, которая, вмѣстѣ съ длиннополымъ суконнымъ сюртукомъ, придавала ему видъ зажиточнаго, простаго русскаго купчины.
Отецъ представилъ меня сыну въ довольно лестныхъ выраженіяхъ.
– Вы, сколько мнѣ извѣстно, ввели новую методу бухгалтеріи? спросилъ меня какимъ-то строгимъ, металлическимъ голосомъ сынъ.
Я молча поклонился.
– Обревизую и отчетную часть. Приготовьтесь къ завтрашнему утру. Если останусь доволенъ… Впрочемъ, увидимъ, сказалъ мнѣ сынъ въ заключеніе.
Я цѣлую ночь провозился съ моей канцеляріей. А сердце такъ и трепетало отъ сладкой надежды. И самоувѣренность моя была не напрасна: сына поразилъ порядокъ цѣлой дюжины книгъ, письменныхъ, бухгалтерскихъ дѣлъ и переписокъ. Особенно изумился онъ незнакомой ему системѣ, различными ключами которой справки, повѣрки и контроль совершаются быстро и точно. Онъ сосредоточенно ревизовалъ, разспрашивалъ, требовалъ объясненія того, что ему было непонятно. Я видѣлъ улыбку удовольствія на его замѣчательно умномъ лицѣ, но этого удовольствія онъ ничѣмъ болѣе существеннымъ не выражалъ.
Окопчивъ ревизію, онъ ушелъ, не сказавши ни слова.
Я волновался цѣлый день. Тысячи предположеній, надеждъ и сомнѣній толпились въ моей головѣ. Воображеніе поднимало меня на какой-то пьедесталъ богатства… Я увлекался и строилъ воздушные замки, которые вмигъ лопались какъ мыльные пузыри и, съ быстротою мысли, воздвигались вновь.
Я въ тотъ день былъ въ такомъ напряженномъ состояніи, что совершенно лишился аппетита.
– Что съ тобою? Почему ты не обѣдаешь? спросила жена своимъ брюзгливо-повелительнымъ голосомъ, когда я отказался отъ обѣда.
– Не чувствую голода.
– Это что за новости еще? Перехватилъ, конечно, гдѣ нибудь, у милыхъ друзей, и брезгаешь своимъ обѣдомъ. Тутъ голодаешь цѣлый день и ждешь голубчика, а онъ по гостямъ расхаживаетъ.
– Оставь, прошу тебя. Я въ гостяхъ не былъ и росинки во рту не имѣлъ. Я въ тревожномъ состояніи послѣ ревизіи… Потерялъ аппетитъ.
– А что? скверно кончилось?
– Напротивъ, хорошо. Я жду перемѣны къ лучшему: прибавки жалованья, награды, или повышенія.
– Справишь мнѣ лисью шубу, когда дадутъ награду? справишь, Сруликъ, а? льстиво спросила жена.
– Лисью шубу! Рубахъ не имѣетъ, стула порядочнаго въ домѣ нѣтъ, а она о лисьихъ шубахъ хлопочетъ, упрекнулъ я жену.
– Рубашку я никому не показываю: не осудятъ, а шубу…
Продолженію разговора помѣшали. Меня потребовали къ сыну.
Сынъ въ шелковомъ халатѣ, въ бархатной фескѣ, утопалъ въ мягкомъ креслѣ. На мой поклонъ едва отвѣтилъ, сѣсть меня не пригласилъ. Онъ въ упоръ посмотрѣлъ мнѣ въ глаза. Я сконфузился.
– Ну-съ, что скажете? сынъ никому почти не говорилъ «ты», – это была рѣдкая черта вѣжливости между откупщиками тогдашняго времени.
– Вы изволили меня требовать, робко отвѣтилъ я, конфузясь еще больше.
– Ахъ, да, я и забылъ… Я хотѣлъ вамъ сказать, что я доволенъ вами.
Я поклонился въ знакъ благодарности.
– Я васъ перевожу въ мою главную контору, въ… произнесъ онъ безапелляціонно.
Я молчалъ.
– Что? вы недовольны?
– Я право не знаю… Это зависитъ…
– И такъ, приготовьтесь сдать дѣла, прервалъ онъ повелительно, и отпустилъ меня.
Съ скрежетомъ зубовнымъ приплелся я домой, чувствуя всю унизительность обращенія со много.
– Ну, что моя лисъя шуба? милостиво спросила жена, выбѣжавъ на встрѣчу.
– Пока, шуба твоя еще покоится на живыхъ лисицахъ, отвѣтилъ я рѣзко, и въ продолженіи вечера не сказалъ больше ни слова.
Меня переведя въ… почти не спросись моего согласія и не установивъ прочныхъ условій. Сынъ далъ мнѣ звучный титулъ «главнаго», но за то возложилъ на мои плечи каторжный трудъ.
Въ прахъ разлетѣлись мои надежды. Въ первый же день моего пріѣзда на мѣсто новаго назначенія, я почувствовалъ болѣе, чѣмъ когда либо, унизительность моего положенія. Цѣлые часы простоялъ я въ передней откупщичьяго уполномоченнаго Дорненцверга, пока доложили, пока меня приняли. Со мною обращались не какъ съ человѣкомъ, въ познаніяхъ и трудахъ котораго нуждаются, а какъ съ нищимъ, котораго собираются одарить, какъ съ вольношатающимся лакеемъ, котораго можно поднять на любой улицѣ.
– Вы, новый бухгалтеръ? спросилъ Дорненцвергъ, нагло измѣривъ меня глазами съ головы до ногъ.
– Да.
– Вы увлекаетесь какими-то новыми методами, слышалъ я?
– Метода не новая; я ее примѣняю только…
– Я никакихъ нововведеній не допускаю. Я самъ счетную часть понимаю и, безъ сомнѣнія, не меньше вашего. Вы будете придерживаться моей методы, а не вашей.
– Я не знаю…
– Такъ знайте же. Идите въ контору и примите дѣла.
Я заѣхалъ за тысячи верстъ, въ карманѣ было всего нѣсколько монетъ, могъ ли я не повиноваться?
Главная контора помѣщалась въ какомъ-то смрадномъ, нижнемъ сводчатомъ этажѣ, похожемъ скорѣе на тюрьму, чѣмъ на человѣческое жилье. Контора эта, особенно когда бушевалъ въ ней свирѣпый Дорненцвергъ (а это случалось нѣсколько разъ въ день), напоминала собою царство Плутона, въ которомъ, угрюмыя, блѣдныя, истощенныя лица служащихъ, сидѣвшихъ согнувшись въ три погибели, съ перьями въ рукахъ, не выражали ничего, кромѣ апатіи и загнанности. Эти несчастные обитатели подземнаго царства, были скорѣе похожи на застывшія тѣни грѣшниковъ, чѣмъ на живыя существа.
При появленіи свѣжаго человѣка, нѣкоторыя изъ тѣней какъ бы оживились, вяло поднялись съ мѣстъ и обступили меня. Я имъ отрекомендовался.
– Господа, укажите мнѣ бухгалтера, попросилъ я.
– Какого? у насъ тутъ цѣлыхъ три. Мнѣ указали бухгалтеровъ.
– Мнѣ приказано принять счетныя дѣла, сказалъ я.
– Ради Бога, принимайте эту мерзость, хоть сію минуту, сказалъ одинъ изъ бухгалтеровъ съ просіявшимъ лицомъ.
– Господа, прошу васъ не смотрѣть на меня, какъ на человѣка, сознательно лишающаго кого нибудь куска хлѣба. Я вѣдь не зналъ, что мнѣ придется кого нибудь смѣстить. Я полагалъ найдти вакантное мѣсто…
– Да вы не безпокойтесь, отвѣтили мнѣ искренно. – Мы смотримъ на васъ, какъ на нашего спасителя.
Я недоумѣло посмотрѣлъ на отвѣтившаго.
– Да, здѣсь не служба, а адъ; тутъ людей тиранятъ и пытаютъ.
– У насъ управляющій не человѣкъ, а палачъ.
Меня приняли радушно, съ тѣмъ натуральнымъ сочувствіемъ, съ которымъ обжившіеся въ неволѣ арестанты встрѣчаютъ новичка.
Не знаю почему, но я въ своихъ новыхъ сослуживцахъ возбудилъ сразу довѣріе и откровенность. Меня на первыхъ же порахъ познакомили съ законами подземнаго царства и съ характеромъ откупщичьяго фактотума Дорненцверга. Я наслышался такихъ ужасовъ, какіе мнѣ никогда и не воображались. Увлекшись бесѣдою, я безсознательно досталъ папиросу изъ кармана и попросилъ огня. Меня схватили за руку и испуганно спросили:
– Что вы дѣлаете?
– Курить хочу.
Мнѣ указали на объявленіе, приклеенное къ стѣнѣ, на видномъ мѣстѣ. Объявленіе это вершковыми буквами гласило «куреніе, книгочтеніе и разговоры строго воспрещаются».
Наступали сумерки. На дворѣ стояла сѣрая осень. Въ подземельѣ было холодно, сыро и мрачно какъ въ могилѣ. Я пригласилъ новыхъ знакомыхъ въ чайную, отогрѣться чаемъ. Только два, три смѣльчака послѣдовали за мною.
Едва успѣли мы пропустить въ горло нѣсколько глотковъ горячаго чая, какъ вбѣжалъ запыхавшійся нижній откупной чинъ.
– Вы Бога не боитесь. Какъ смѣли вы оставить контору не въ урочный часъ? Бѣгите скорѣе, Дорненцвергъ такое творитъ, что Боже упаси.
Мои сослуживцы стремглавъ бросились вонъ. Я удержалъ на минуту посланца.
– Что тамъ такое дѣлается?
– Нашъ извергъ способенъ выгнать ихъ со службы за несвоевременную отлучку.
– Когда же у васъ можно отлучаться?
– Когда Дорненцвергъ позволитъ. Мы не смѣемъ уходить изъ конторы, пока онъ не пришлетъ сказать, что можно идти. Иногда онъ забудетъ и мы просиживаемъ далеко заполночь. Рѣшаемся же уйдти только тогда, когда онъ уже давно спитъ.
– Неужели вы въ такой постоянной неволѣ?
– Именно въ неволѣ. Бываетъ иногда и посвободнѣе, улыбнулся мой болтливый собесѣдникъ.
– Когда же это бываетъ?
– Когда запахнетъ сырымъ, человѣческимъ мясомъ.
– Что?
– Вотъ видите. Дорненцвергъ страдаетъ фистулою въ боку. Когда онъ слишкомъ уже разсвирѣпѣетъ, фистула и разгуляется. Тогда доктора укладываютъ его на нѣсколько дней въ постель и выжигаютъ болячку раскаленнымъ желѣзомъ.
Я захохоталъ.
– Вы смѣетесь, а я въ серьезъ говорю. Для насъ нѣтъ лучшаго праздника какъ тогда, когда его жарятъ живьемъ.
Невыразимую грусть навѣяла на меня болтовня нижняго чина. Въ первый разъ въ жизни я потребовалъ рому къ чаю. По мѣрѣ того, какъ разгорячалась моя кровь, подъ вліяніемъ опьяняющаго напитка, мое придушенное человѣческое достоинство поднимало голову. Я поклялся не потворствовать Дорненцвергу, а имѣть собственную волю, хоть бы мнѣ черезъ это пришлось лишиться мѣста. Я отправился на квартиру, не завернувъ въ контору, сдѣлавшуюся мнѣ ненавистною съ перваго дня.
Только, что собрался я лечь спать, какъ тотъ же нижній чинъ прибѣжалъ ко мнѣ.
– Идите сію минуту, Дорненцвергъ васъ требуетъ.
– Скажите вашему Дорненцвергу, что я усталъ съ дороги, спать хочу.
– Что вы затѣваете? идите, пожалуйста.
– Убирайтесь, я не пойду.
Нижній чинъ вытаращилъ глаза, развелъ руками и вышелъ молча.
Проснувшись на другое утро, я удивился перемѣнѣ, совершившейся во мнѣ. Моя рѣшимость, зародившаяся подъ вліяніемъ рема, осталась непоколебимою. Я ничего знать не хотѣлъ.
«Будь что будетъ, а я не поддамся»! сказалъ я себѣ, и отправился къ управляющему.
Дорненцвергъ вставалъ съ зарею и, съ самаго ранняго утра, начиналъ мучить подчиненныхъ. Онъ по цѣлымъ часамъ заставлялъ людей работать безъ пользы, толочь воду, переливать изъ пустого въ порожнее, лишь бы лишить ихъ свободы и отдыха. Это былъ мучитель по природѣ, по инстинкту.
Я засталъ его въ щегольскомъ кабинетѣ, у письменнаго стола, что-то пищущимъ. У дверей слонялись какіе-то пріѣзжіе служащіе, съ робкими, заспанными физіономіями.
Я поклонился, поклонъ остался незамѣченнымъ. Я стоялъ добрый часъ на ногахъ. Дорненцвергъ обращался къ другимъ, а меня какъ будто и не видѣлъ. Тутъ только, въ первый разъ, я имѣлъ достаточно времени всмотрѣться въ наружность этого свирѣпаго человѣка.
Это былъ мужчина замѣчательной красоты, низенькаго роста, но хорошо сложенный, съ блѣднымъ, матовымъ цвѣтомъ лица, съ окладистой черной бородой. Въ складѣ его лица было что-то, напоминающее италіянскій типъ. Когда Дорненцвергъ молчалъ, опустивъ глаза, то его лицо можно было принять за обликъ добраго, простодушнаго человѣка, но когда онъ открывалъ глаза и обращалъ ихъ на кого-нибудь, то чувствовался сразу какой-то токъ ядовитости и свирѣпой злости, неудержимо проникавшій въ сердце того, на котораго глаза эти были устремлены. Его странно звучавшій голосъ, особенно его смѣхъ, напоминали рѣзкій хохотъ тигра, при видѣ неизбѣжной добычи.
Чѣмъ больше я всматривался въ это лицо, чѣмъ больше я вникалъ въ затаенный смыслъ этихъ красивыхъ чертъ, тѣмъ больше я проникался ненавистью къ нему. Рѣшимость моя возросла до того, что я, наскучивъ стоять и переминаться на ногахъ, осмѣлился опуститься на стулъ, не дожидаясь приглашенія.
Я замѣтилъ, какъ Дорненцвергъ вздрогнулъ въ ту минуту, когда я нарушилъ строгую кабацкую дисциплину, но онъ все-таки смолчалъ. Было ясно, что онъ оторопѣлъ отъ моей неожиданной дерзости и въ первую минуту не нашелся.
Черезъ нѣсколько минутъ, онъ внезапно всталъ, повернулся во мнѣ всѣмъ фасомъ и строго, презрительно спросилъ.
– Что вамъ угодно?
Я въ свою очередь всталъ.
– Вы изволили меня требовать вчера.
– А вы изволили уже выспаться съ дороги?
– Благодарю васъ за вниманіе.
– Ступайте. Вы мнѣ ненужны.
Съ довольною улыбкою на лицѣ, я вышелъ. Въ конторѣ суетились, приготовляя дѣла къ сдачѣ мнѣ. Дѣлать было пока нечего. Я отправился на квартиру, досталъ изъ моего запаса книгъ одну, пришелъ обратно въ контору и сѣлъ читать, закуривъ при этомъ папиросу. На меня посмотрѣли какъ на революціонера, какъ на отчаяннаго человѣка и старались держаться отъ меня подальше. Черезъ нѣсколько минутъ, Дорненцвергъ накрылъ меня надъ книгою и съ папиросой въ зубахъ.
– Это еще что? крикнулъ онъ ко мнѣ, позеленѣвъ отъ ярости, какъ ящерица.
– Приготовляютъ дѣла къ сдачѣ:– мнѣ дѣлать нечего, отвѣтилъ я, съ наружнымъ хладнокровіемъ.
– Такъ вы мою контору въ читальню и курильню превратили?
Я пожалъ плечами.
– Лучше же что-нибудь дѣлать, чѣмъ ничего, оправдался я спокойнымъ голосомъ.
Дорненцвергъ, вбѣшенный, съ пѣною у рта, убѣжалъ въ кабинетъ. Я продолжалъ читать и курить. Черезъ часъ, Дорненцвергъ, чтобы не встрѣтиться со мною, вышелъ изъ конторы другимъ ходомъ. Я выдержалъ характеръ.
Никогда я не забуду того удивленія, чуть не благоговѣнія, съ которыми подступили ко мнѣ забитые мои сослуживцы. Мнѣ пожимала руки, меня осыпали комплиментами, на меня смотрѣли, какъ на откупнаго Гарибальди. Я самъ былъ доволенъ собою.
Съ перваго же дня, Дорненцвергь и я возненавидѣли другъ друга. Онъ былъ силенъ своимъ близкимъ родствомъ съ откупщикомъ, своимъ богатствомъ, а я былъ силенъ своимъ знаніемъ, которымъ мой новой принципалъ дорожилъ, и которое онъ повидимому высоко цѣнилъ.
Дорненцвергъ взвалилъ на меня окончаніе всѣхъ старыхъ дѣлъ и отчетовъ, но при этомъ не далъ мнѣ въ помощь ни одного писца, даже не отвелъ мѣста для занятій. Я при головоломной и запутанной работѣ, продолжавшейся нерѣдко шестнадцать часовъ въ сутки, не имѣлъ ни отдѣльной комнаты, ни стула. Стоя на ногахъ у низкой конторки, въ темномъ углу мрачной конуры, оглашавшейся говоромъ и шумомъ суетящагося люда, я долженъ былъ ежеминутно нагибаться до пола, и поднимать десятки тяжелыхъ, безграмотныхъ, безсмысленныхъ книгъ, составлявшихъ основу моей египетской работы.
Я безропотно переносилъ все въ продолженіи нѣсколькихъ мѣсяцевъ, пока привелъ въ порядокъ дѣла. Затѣмъ, почувствовавъ свое значеніе и полезность, я явился къ откупщику и смѣлѣе обыкновеннаго заговорилъ.
– Прошу васъ сказать маѣ прямо, довольны ли вы мною? спросилъ я – ожидаете ли вы пользы отъ моего труда?
– Вы просьбу какую-нибудь имѣете ко мнѣ? спросилъ въ свою очередь принципалъ уклончиво-ласково.
– Вы угадали.
– Если вы хотите хлопотать о прибавкѣ жалованья, то знайте, что хотя вы и свѣдущи въ своемъ дѣлѣ, но еще ничего такого не сдѣлали, чтобы имѣть право…
– Я прибавки просить не намѣренъ.
– Въ такомъ случаѣ… да, я вами очень доволенъ, польстилъ меня откупщикъ.
– Если такъ, то избавьте меня отъ вліянія Дорненцверга; я его обращенія переносить не могу. Я знаю, моя просьба слишкомъ смѣла. Если она не можетъ быть удовлетворена, то прикажите уволить меня.
Къ удивленію, смѣлость моя понравилась. Откупщикъ распросилъ меня, въ чемъ дѣло, я ему откровенно разсказалъ все.
– Я переговорю съ Дорненцвергомъ. Пришлите его сюда!
Между откупщикомъ и его уполномоченнымъ произошла бурная сцена. Возвратившись чрезъ часъ къ себѣ, Дорненцвергъ былъ блѣднѣе обыкновеннаго, губы его были покрыты синевой, голосъ дрожалъ отъ кипѣвшей въ груди ярости. Онъ ядовито посмотрѣлъ на меня, но ничего не сказалъ.
На другое утро сбѣжались всѣ эскулапы города къ заболѣвшему извергу. Тота день былъ великимъ праздникомъ въ Плутоновомъ царствѣ: запахло сырымъ, человѣческимъ мясомъ…
Благодаря вниманію принципала, мнѣ дали и помощниковъ и канцелярскихъ, отвели сносное помѣщеніе и не смѣли систематически мучить, какъ прежде. Я ввелъ человѣческіе порядки въ моемъ отдѣленіи. Съ семи часовъ утра закипала работа; трудились, не разгибая спины, до трехъ часовъ по полудни; затѣмъ канцелярія запиралась и труженики распускались до другаго дня. Возставалъ, протестовалъ Дорненцвергъ противъ моего неслыханнаго самоволія, но ему ничто не помогало.
Съ трехъ часовъ, за исключеніемъ экстренныхъ случаевъ, я былъ свободенъ и независимъ въ то время, какъ другіе мои сослуживцы продолжали сидѣть по ночамъ, дожидаясь разрѣшенія Дорненцверга на отпускъ домой. У меня оставалось много свободнаго времени, чтобы пользоваться жизнью. Прошу однакожъ не понимать этого выраженія въ его прямомъ смыслѣ. Жить, что называется, было не начто. Чтобы дожить длинный мѣсяцъ до конца, приходилось нерѣдко отправлять свою единственную полдюжину серебрянныхъ ложекъ къ ростовщику, на временное пребываніе. Считая чужія сотни тысячь, я у себя не могъ насчитать запасныхъ копѣекъ. Но все-таки я жилъ съ сознаніемъ нѣкоторой свободы, я не работалъ какъ животное для одного только корма. Въ это свободное время я много читалъ и работалъ для собственнаго саморазвитія. Я освоился съ нѣмецкимъ языкомъ, его беллетристической и популярно-научной литературой и утопалъ въ блаженствѣ, окунувшись въ этотъ живительный источникъ мысли. Я сошелся съ старикомъ полякомъ, другомъ великаго Ленинскаго, посвятившимъ всю свою пеструю, романическую жизнь любви и музыкѣ. Онъ полюбилъ меня какъ роднаго, и безвозмездно занялся моимъ музыкальнымъ образованіемъ.
Съ перваго дня службы у сына, я сдѣлался почти общимъ другомъ моихъ многочисленныхъ сослуживцевъ. Во мнѣ признали характеръ, силу воли и степень образованія, которую бѣдные, забитые люди чрезъ чуръ преувеличивали. Особенное удивленіе и изумленіе возбудилъ я къ себѣ, выйдя побѣдителемъ изъ неравной борьбы съ мнимымъ Голіаѳомъ, Дорненцвергомъ. Вокругъ меня сплотилась партія униженныхъ и оскорбленныхъ. Ко мнѣ прибѣгали за совѣтомъ. Я часто ходатайствовалъ у откупщика за другихъ и рѣдко получалъ отказъ. Часто, по вечерамъ, собирались ко мнѣ пріятели и, за чашкою блѣднаго чая, или за горшкомъ варенаго картофеля, мы бесѣдовали далеко за полночь.
Горожане евреи, считая меня еретикомъ и вольнодумцемъ, не менѣе того уважали. Я никому никогда не отказывалъ въ услугѣ, въ безплатномъ написаніи прошеyія по титулѣ и безъ титула, ходатайствовалъ въ полиціи (гдѣ имѣлъ нѣкоторое значеніе, благодаря откупу) за евреевъ, стѣсняемыхъ произволомъ мелкой власти. Еврейскіе купцы, имѣвшіе дѣла съ откупомъ, обращались ко мнѣ съ слезными молепіями спасти ихъ отъ придирокъ и грабительскихъ начетовъ Дорненцверга. Я старался быть имъ полезнымъ насколько хватало силы и вліянія.
Меня всѣ почти хвалили и уважали, пока я бѣдствовалъ и нищенствовалъ, но впослѣдствіи, какъ только мнѣ повезло нѣсколько въ жизни, на меня накинулась цѣлая свора негодяевъ, безбожно меня обиравшихъ, но въ тоже время осуждавшихъ, порицавшихъ и копавшихъ яму подъ моими ногами. Враги выростами кругомъ меня какъ грибы, и преимущественно изъ тѣхъ, которымъ я оказалъ болѣе или менѣе важныя услуги…
Однажды, является ко мнѣ на домъ знакомый купецъ еврей.
– Помогите мнѣ спастись отъ несчастія и банкрутства.
– Въ чемъ дѣло?
– Я поставлялъ въ… большую партію спирта, на своихъ фурахъ. Это было прошлою осенью. Грязь была невылазная, соломы и сѣна, по случаю неурожая, по дорогѣ не оказывалось, или продавалось на вѣсъ серебра. Волы передохли. Бочки со спиртомъ лежали разбросанныя по дорогамъ, въ различныхъ пунктахъ, долгое время. Я собралъ послѣднее, что у меня было, влѣзъ въ неоплатные долги, но окончилъ поставку. Въ бочкахъ оказались большія недостачи; нѣкоторыя совсѣмъ лопнули. Дѣло дошло наконецъ до расчета. Я долженъ получить нѣсколько тысячь руб., но Дорненцвергъ не только не платитъ, но еще съ меня требуетъ какихъ то пятнадцать тысячъ руб., угрожая искомъ.
