Текст книги "Записки еврея"

Автор книги: Григорий Богров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 36 страниц)

Теща моя, когда-то очень красивая польская еврейка, знавшая досконально всѣ льстивые обороты польской рѣчи, хитрая, пронырливая, дѣятельная, энергичная, сварливая, мстительная и злопамятная, заправляла всѣмъ домомъ. Если мой тесть былъ недоконченнымъ мужчиной, то, за то, моя теща была ужь слишкомъ законченною женщиною. Она не только заправляла всѣмъ домашнимъ хозяйствомъ, но снискивала сверхъ того средства къ прокормленію цѣлой семьи. Теща была настоящій торгашъ въ юбкахъ. Она содержала первое питейное заведеніе въ городѣ и Bier-Halle подъ вывѣскою «Лондонъ». Этотъ кабакъ и пивная, благодаря любезности и утонченной предупредительности ловкой хозяйки, были всегда биткомъ набиты. Заработки выпадали знатные. Сверхъ этого, моя теща вела разношерстную, мелочную торговлю. Она ничѣмъ не брезгала: старыя вещи, зерновый хлѣбъ, овчины, льняное сѣмя, мелкій жемчугъ, брилліантовыя вещицы, коровье масло и простѣйшій деготь, – все входило въ районъ ея коммерческихъ оборотовъ, все покупалось и быстро перепродавалось. Присмотрѣвшись впослѣдствіи къ ея многостороннимъ дѣламъ, я смекнулъ что она не стѣснялась и такими дѣлишками, за которыя приходилось, на всякій случай, угощать мелкотравчатыхъ полицейскихъ чиновъ и подчасковъ, и расточать имъ самыя сладостныя улыбки. Въ городѣ существовала казенная запасная аптека. Разные фельдшера и прочій служащій людъ кутили въ «Лондонѣ» на славу, безплатно. Часто о чемъ-то таинственно перешоптывалась съ этими гостями теща, и на другое утро приносились какіе-то пахучіе узелки и стклянки: было ясно, что переводились казенные медикаменты, и быстро, безслѣдно сбывались моей ловкой тещей, но когда, кому и какъ – я не могъ разгадать. Тесть мой отплевывался и отмахивался руками отъ такихъ дѣлъ. За то теща обзывала его пузыремъ, тряпкой. При всей находчивости и дѣятельности этой женщины, она копѣйку на черный день скопить не могла; всѣ заработки поглощались дюжиной желудковъ, въ числѣ которыхъ состоялъ и я. И надобно отдать справедливость моей тещѣ – она содержала домъ въ опрятности, продовольствовала семью, принимала чужихъ, не въ примѣръ прочихъ евреевъ города Л. Меня она очень любила и нѣжила, кормила разными вкусными яствами и питіями, желая выхолить для своей любимой Хайки здороваго и жирнаго мужа. Бѣдная! Она по опыту знала, что значитъ имѣть мужемъ недоконченнаго мужчину! Всѣ ея заботы, однакожъ, не вознаграждались желаемымъ успѣхомъ: я потреблялъ и яства и питія, Я оставался такимъ-же поджарымъ, какъ и прежде.

Собственно моя жизнь пошла послѣ брака гораздо свободнѣе и лучше. Меня кормили и поили на отвалъ. Жилъ я съ женой въ двухъ келейкахъ на концѣ многолюднаго, лондонскаго двора. Цѣлые дни я читалъ и занимался удовлетвореніемъ своей любознательности, стремившейся проглотить всю премудрость міра сего. Премудрость эта, по моему мнѣнію, помимо талмуда, таилась въ растрепанной русской библіотекѣ родственника, бывшаго откупщика и подрядчика. Я жадно принялся за нее, глоталъ всякую литературную гниль, разжигавшую мое юное воображеніе, не обогащая разсудка. Тутъ я уже не прятался, а читалъ открыто. Изъ этого не слѣдуетъ, чтобы мой тесть никогда не протестовалъ противъ моего опаснаго направленія; напротивъ, онъ въ первое время неоднократно пытался искоренить мое руссофильство, но я оскалилъ зубы, и онъ отсталъ. Храбрость моя опиралась на протекцію моей тещи, а протекція тещи вытекала изъ рекомендаціи сутяги-родственника, хвалившаго меня за мое нѣсколько европейское настроеніе. Если тесть слишкомъ ужъ надоѣдалъ мнѣ своими вздохами я нѣжными уроками, то я аппелировалъ къ тещѣ. Въ такихъ случаяхъ она всегда обдавала мужа цѣлымъ потовомъ обидныхъ рѣчей, въ слѣдующемъ родѣ:

– Ты чего, пузырь, вяжешься къ зятю? Тебѣ, знать, завидно, что онъ умнѣе тебя, что онъ хочетъ хоть перомъ и языкомъ зарабатывать кусокъ хлѣба? Не думаешь ли ты, что всѣ мужья ли того только и созданы Богомъ, чтобы плодить дѣтей, бѣгать въ баню, въ синагогу, да совать свой носъ въ горшки, какъ ты!

– Вейла, ай Вейла, не гнѣви Бога. А смерть, а адъ, а верховное судилище!

– Ты – наиверховнѣйшій дуракъ, Гершко! возражала практичная теща. – Можно быть и набожнымъ и человѣкомъ способнымъ въ одно и то же время, а не такою святою тряпицей – какъ ты.

Тесть пожималъ плечами, вздыхалъ и отступалъ. Затѣмъ, мы опять жили съ нимъ мирно. Онъ не былъ злопамятенъ. Но моя женушка дулась на меня послѣ каждой подобной сцены. Она боготворила своего набожнаго отца, и была убѣждена, что не только наша семья, но весь грѣховный городъ держится однѣми молитвами ея отца. Я съ своей стороны подсмѣивался, и въ результатѣ выходили сцены. На нашемъ медовомъ горизонтѣ, постоянно, изъ-за суевѣрій, изъ-за мелкихъ обрядностей и глупѣйшихъ обычаевъ бродили мрачныя тучки, и тучки эти, иногда, разражались цѣлыхъ потокомъ колкостей, жалобъ и упрековъ. Я въ этихъ супружескихъ стычкахъ игралъ всегда пассивную роль: больше отмалчивался, уткнувъ носъ въ ту самую книгу, изъ-за которой нерѣдко возникала непріятность. Это еще больше бѣсило мою супругу; болѣе же всего ей досадно было, что я, такой, повидимому, слабосильный мальчишка, не даюсь ей въ руки, отношусь къ ея убѣжденіямъ съ обидною насмѣшливостью, какъ будто считая ее набитой дурой.

– Ты ему говоришь дѣло, а онъ молчитъ и ухмыляется, какъ будто Богъ-знаетъ какая умная голова, а разработать-то тебя, такъ ты и мизинца моего отца не стоишь. Вотъ что!

– Разбери, если умѣешь, отвѣчалъ я, продолжая улыбаться.

– Большая важность! Поумнѣе тебя видала.

– Видала, да все-таки не разобрала.

– Уткнетъ голову въ книгу и дрыхнетъ. Иной подумалъ бы, что онъ червонцы изъ книги выколупываетъ, а онъ читаетъ какъ Ванька Таньку полюбилъ.

– Ну, да. Отчего же Ваньку Хайку не полюбилъ? Знать, Танька была умнѣе Хайки.

– Тьфу на тебя и твою Таньку, закончитъ моя юная подруга жизни, и уходя такъ хлопнетъ дверью, что всѣ стекла задрожатъ.

Иной разъ она пристанетъ во мнѣ.

– Сруликъ, пойдемъ въ гости.

– Куда?

– Къ теткѣ Басѣ.

– Иди сама.

– А ты отчего не хочешь?

– Мнѣ тамъ скучно.

– Важная ты птица! А твоя мамаша не скучна?

– Мнѣ она не скучна, а ты можешь и не ходить къ ней; я тебя не заставляю.

– Нѣтъ, ты потому не хочешь идти со мною, что трудно разстаться съ проклятою книгою, чтобы она сгорѣла.

Я смолчу. Она надуется и уйдетъ къ теткѣ Басѣ, видъ которой всегда наводилъ на меня тошноту.

Это происходило въ самомъ разгарѣ медоваго мѣсяца. Къ этимъ маленькимъ размолвкамъ я относился съ замѣчательнымъ хладнокровіемъ. Я никогда не мѣшалъ моей женѣ дуться сколько ей угодно. Я, впрочемъ, не злобствовалъ; заговоритъ – отвѣчу такъ натурально, какъ будто между нами ничего такого не происходило; молчитъ она – молчу и я; приласкается – я не протестую, но перваго шага къ примиренію ни за что не сдѣлаю. Я не затѣваю ссоръ, значитъ, и не мое дѣло заискивать мира. Жена, казалось, очень любила меня, конечно по своему. Любила она, кажется, больше ту потребность, которая жила въ ней самой, чѣмъ мою особу. Да и что она могла любить во мнѣ? Тощій до чахоточности, некрасивый, молчаливый, застѣнчивый, нелюдимый, холодный, вѣчно копошащійся въ ненавистныхъ ей книгахъ, – какой интересъ могъ я внушить простой женщинѣ, совершенно незнакомой съ нравственною или умственною физіономіею человѣка? Ей доставляло удовольствіе, когда меня расхваливали; это было видно по счастливому выраженію ея лица, когда она мнѣ передавала заглазные комплименты; но мнѣ казалось, что она точно также обрадовалась бы, еслибы похвалили вообще какую бы то ни было изъ вещей, ей принадлежавшихъ. Это было удовлетвореніе мелкаго самолюбія – и больше ничего. Она мнѣ не была противна, какъ, но я темно сознавалъ уже, что любить ее, въ книжномъ смыслѣ слова, любить какъ друга, съ которымъ можно подѣлиться мыслью, помечтать, я не могъ. Всякій разъ, когда она надувалась, мнѣ приходило на мысль, что будь на ея мѣстѣ Оля или жена кабачнаго принца, то я не могъ-бы такъ равнодушно смотрѣть на надутое личико.

Между литературнымъ хламомъ нерѣдко я нападалъ и на что нибудь дѣльное, научное, надъ чѣмъ стоило призадуматься. Уяснивъ себѣ какую-нибудь мысль, расширявшую мой умственный кругозоръ, распутавъ какое-нибудь узловатое противорѣчіе, разрѣшивъ трудную, по моимъ ограниченнымъ силамъ, математическую задачу, естественно хотѣлось подѣлиться съ кѣмъ-нибудь моимъ сокровищемъ. Но съ кѣмъ подѣлиться? Въ окружающей меня средѣ не было ни одной живой личности, которая донялабы меня. Въ такія-то минуты, думалось мнѣ, какъ былъ бы я счастливъ, еслибы моя жена была хоть сколько нибудь грамотна! Съ какимъ удовольствіемъ я читалъ-бы вмѣстѣ съ нею, дѣлился бы съ нею моими умственными пріобрѣтеніями!

Въ такія минуты я ласкался къ женѣ нѣжнѣе обыкновеннаго и заискивалъ ея взаимныхъ ласкъ и довѣрія. Она была очень довольна моей теплотою, отвѣчала на мои ласки съ избыткомъ и, казалось, была совершенно счастлива. Удобный моментъ, думалъ я, и съ порывистостью своей натуры тотчасъ же приступалъ къ дѣлу.

– Хайка…

– Что, Сруликъ?

– Ты любишь меня?

– Конечно, да.

– Очень?

– Еще бы! Развѣ можно мужа не любить?

Безсмысленный этотъ отвѣтъ обдавалъ меня холодомъ. Но я не унывалъ.

– Такъ ты меня любишь?

– Что съ тобою? Я сказала уже: да.

– Еслибы я попросилъ тебя о чемъ нибудь, ты сдѣлала бы это для меня?

– Скажи, что.

– Нѣтъ, отвѣчай, сдѣлала-бы?

– Если только можно; почему нѣтъ, да, впрочемъ, даже и догадываюсь.

– Что?

– Ты вѣрно хочешь попросить, чтобы мама сшила тебѣ новый кафтанъ. Я уже ее объ этомъ просила. Мнѣ самой стыдно видѣть мужа такъ нищенски одѣтымъ. Хороши твои родители; знатно спровадили сына въ чужую семью!

– Оставь моихъ родителей; они бѣдны. Я не кафтана у тебя прошу.

– Ну, а что-жь? Не понимаю.

– Вотъ видишь, мой другъ. Теперь настали для евреевъ другія времена. Между евреями, хоть изрѣдка, проявляются уже люди образованные. Образованность – набожности не помѣха.

– Какъ разъ! Всѣ образованные – распутники и эпикурейцы.

– Ты не говори того, чего не понимаешь. Ты знаешь, кто былъ Эпикуръ?

– Я ихъ видѣла нѣсколько разъ. Всѣ они – съ обстриженными пейсами, бритыми бородами, въ короткихъ кафтанахъ безъ поясовъ и ермолокъ.

На это не стоило и возражать. Я прекращалъ разговоръ.

– Да о чемъ же ты меня просить хотѣлъ, Сруликъ? начинаетъ жена.

– Не стоитъ продолжать.

– Да скажи же. Какой ты, право, капризный!

Я молчу. Жена удвоиваетъ ласки. Меня опять подстрекаетъ надежда на успѣхъ.

– Хайка, учись русской грамотѣ. Я самъ тебя учить буду. Повѣрь мнѣ, дружокъ, это легко. А начнешь читать, та не въ состояніи будешь оторваться. Это интереснѣе всякой сказки изъ Тысячи одной ночи.

– Ха, ха, ха, Сруликъ! Въ своемъ ли ты умѣ? мнѣ учиться грамотѣ! Вотъ смѣшно!

– Что-жь тутъ смѣшнаго?

– Я въ семь лѣтъ едва выучилась еврейской азбукѣ, которая мнѣ надоѣла хуже горькой рѣдки, и теперь, послѣ свадьбы, буду еще учиться русской грамотѣ. Какъ-бы не такъ!

– Ну, увѣряю тебя, ты научишься въ мѣсяцъ. Попробуй.

– Оставь ты меня въ покоѣ. У меня и такъ памяти почти нѣтъ, а онъ еще и остальную пришибить вздумалъ.

– Хайка, ты не можешь себѣ вообразить…

– Перестань пожалуйста глупости городить. Я вышла уже изъ тѣхъ лѣтъ, въ которыя учатся. Я, слава Богу, не дѣвочка.

– Для женщины образованіе еще болѣе необходимо.

– Я – еврейка, а не благородная дама.

– Будешь грамотна, и дамой будешь.

– Не хочу я быть дамой, и не хочу учиться этой гадости. Мнѣ нѣтъ надобности умѣть вертѣться на одной ножкѣ и щуритъ глазки подамски. Надѣюсь нравиться тебѣ и безъ грамотиы

– А если это мнѣ пріятно? Неужели моя просьба для тебя ничего не значитъ?

– Я русской книги въ руки не возьму. Еслибы эти поганыя книжки не были чужія, то я бы ихъ ужь давно сожгла, такъ онѣ мнѣ опротивѣли.

– Ну, этого ты, положимъ, сдѣлать не посмѣла бы.

– Не посмѣла бы? Пш… Посмѣла-бы и посмѣю. Увидишь.

– Увидимъ.

– И увидишь. Если не отстанешь отъ своей привычки цѣлые вечера ковыряться въ этихъ распутныхъ книгахъ.

Температура моей супружеской любви понижалась до точки замерзанія.

Проходила недѣля, другая. Подъ вліяніемъ нравственно-счастливой минуты, я опять приступалъ къ женѣ съ той же самою просьбою.

– Оставь ты меня въ покоѣ со своей образованностью. Если я такъ, какъ есть, тебѣ не нравлюсь – не нужно. Я родилась еврейкой и умру еврейкой. Вотъ и все. Глупостями заниматься я не хочу.

Концы, значить, обрѣзаны. Дальше идти некуда.

Первая серьёзная ссора, нѣсколько мѣсяцевъ послѣ свадьбы, была у насъ… изъ-за гороха.

По слабости ли моего исковерканнаго организма, или по особенному устройству желудка, я не могъ выдерживать суточный, январскій постъ. Наканунѣ всякаго поста, я твердо рѣшался, во избѣжаніе нареканій, сдерживаться до урочнаго часа. Наканунѣ этаго поста, я набивалъ свой желудокъ до nec plus ultre, желая задать моему деспоту такую египетскую работу, чтобы отбить у него всякую охоту къ воспринятію новаго матеріала. Но это ни къ чему не вело. На утро, мой волчій аппетитъ протестовалъ уже противъ принятаго рѣшенія, и вступалъ въ ожесточенную борьбу съ моей волей. Воля не сдавалась до обѣденнаго часа. Обыкновенно оба противника, уставшіе въ безсильной борьбѣ, къ тому времени, бросали оружіе и обращались къ моей особѣ, какъ въ мировому судьѣ, за разрѣшеніемъ ихъ спора, по закону, или по внутреннему убѣжденію. Задача была очень трудная: законъ говорилъ одно, а мое убѣжденіе – другое. Чтобы разрѣшить эту дилемму, я поступалъ какъ одинъ знакомый мнѣ мировой судья, попавшій, по велѣнію рока, въ мировые судьи. Въ такихъ случаяхъ онъ заставлялъ самихъ тяжущихся подъискивать и цитировать законы, а затѣмъ, окончательно отуманенный словоизверженіемъ тяжущихся, онъ слагалъ всѣ свои надежды на письмоводителя, который за приличную мзду рѣшалъ уже дѣло по крайнему разумѣнію его кармана. Точно такъ же поступалъ и я. Призывалъ разсудокъ и велѣлъ ему рѣшать споръ. Его резолюція была лавоничесва: «Законъ – природѣ не указъ». Дѣло рѣшалось въ пользу желудка, съ предварительнымъ исполненіемъ. Предварительнымъ исполненіемъ занимался уже я самъ, въ качествѣ судебнаго пристава: отправлялся на обыски, и все, что встрѣчалось мнѣ удобо-ѣдомое, я вручалъ истцу, который тутъ же и проглатывалъ вручаемое.

При одномъ подобномъ исполненіи рѣшенія, я былъ пойманъ на мѣстѣ неправильнаго дѣйствія моей строго-религіозной половиной. Въ спальнѣ моей тещи, на кровати, былъ разсыпанъ для просушки отсырѣвшій горохъ. Забравшись туда и увѣрившись, что за мною никто не подсматриваетъ, я жадно захватилъ цѣлую пригоршню зуболомнаго продукта и набилъ имъ ротъ. Въ этотъ злополучный моментъ быстро растворилась дверь и на порогѣ показалась Хайка.

– Что ты тутъ дѣлаешь, Сруликъ?

Я что-то промычалъ, повернувшись спиной къ вопрошающей. Туго набитый ротъ не позволялъ мнѣ произнести ни единаго слога.

– Что съ тобою? встревожилась моя Хайва, подбѣжавъ во мнѣ и заглянувъ прямо въ лицо. Я, какъ полагать должно, ужасно гримасничалъ, стараясь въ эту минуту проглотить горохъ, а слѣдствіемъ моей торопливости было то, что я поперхнулся и страшно закашлялся, причемъ часть гороха, запрятаннаго за щеками, выскочила на свѣтъ божій и выдала мой смертный грѣхъ.

Нѣсколько горошинъ стрѣльнуло въ Хайку и ранило ея религіозное чувство въ самое сердце. Она ахнула и всплеснула руками.

– Хорошо! Славно! Чудесно… Ахъ, я несчастная!.. И это мой мужъ!

Я управился уже съ проклятымъ горохомъ, но сконфуженный продолжалъ безмолвствовать.

– Такъ ты – вотъ какой! Такъ у тебя, значитъ, и Бога нѣтъ? вскричала моя озлобленная жена.

– Пожалуйста не горлань, а то сбѣгутся всѣ, какъ на пожаръ.

– Пусть всѣ сбѣгутся, я этого и хочу; пусть всѣ увидятъ, какая я несчастная, какъ загубилъ ты мой вѣкъ.

– Ужъ и загубилъ! Чѣмъ я это загубилъ, не горохомъ ли?

– Смотри пожалуйста, онъ еще смѣется, шутить, еретикъ какой!

Хайка подняла гвалтъ и ревъ такой, что сбѣжалась вся семья. Съ счастію, тесть куда-то завалился спать. Теща прибѣжала первая, переполошенная и встревоженная.

– Ради самаго Бога, что тутъ такое происходитъ?

Я угрюмо молчалъ, Хайка рыдала. Наконецъ, послѣ настоятельнаго требованія нѣжной матери о разъясненіи дѣла, возмущенная дочка спустила со своры свой язычокъ. На меня посыпалась самая площадная брань, перемѣшанная упреками и тяжкими обвиненіями.

– Съ кѣмъ связали вы мою жизнь? перенесла Хайка свои упреки на мать.

– Посмотри ты на него, на этого еретика, на этого будущаго ренегата. Лучше ты отдала бы меня портному, водовозу, но не такому.

Я выбѣжалъ. Желчь подступала въ горлу и душила меня. Я ушелъ въ свою келью. Три часа къ ряду я, какъ дикій звѣрь, метался изъ угла въ уголъ. Уставши и успокоившись нѣсколько, я повалился на кровать и заснулъ глубокимъ сномъ.

Стемнѣло уже, когда служанка растолкала меня, чтобы звать къ ужину.

– Я не голоденъ. Пусть безъ меня ужинаютъ.

Чрезъ нѣсколько минутъ, явилась теща своей особой.

– Перестань дурачиться, Сруликъ. Иди ужинать.

– Отдайте мою порцію своей милой дочечкѣ. Она строго попостилась, а я нѣтъ; пусть же она жретъ за двоихъ.

– Какъ тебѣ не стыдно! Вѣдь Хайка кругомъ права, а ты виноватъ. Я уже молчу о моей личной обидѣ.

– Я виноватъ, а Хайка права, ну и накормите же вашу святую, въ награду.

Ни просьбы, ни увѣщанія, ни резоны не подѣйствовали на меня. Я не пошелъ.

Чрезъ четверть часа прибѣжалъ запыхавшійся тесть, съ тарелкой супа и съ ломтемъ хлѣба.

– Бѣдный, ты боленъ? Ну, ничего, это, вѣроятно, послѣ поста. Божій постъ никому повредить не можетъ. Доктора, для здоровья даже велятъ какъ можно чаще поститься. Скушай же супцу, дитя мое!

Ясно, отъ него скрыли мое преступленіе. Добрякъ меня такъ долго и искренно упрашивалъ, что я уничтожилъ мигомъ и супъ, и хлѣбъ. Аппетитъ мой потребовалъ еще чего нибудь, посущественнѣе, но я осилилъ его и остался вѣренъ своей роли паціента.

Хайка пришла. Я ни разу не посмотрѣлъ на нее. Я перебрался въ другую клѣть и устроился тамъ на ночь. Она не протестовала. Нѣсколько дней мы жили врозь, не перекликнувшись ни однимъ словомъ. Попала коса на камень. Съ большими трудами тещѣ удалось примирить насъ. Теща, видимо, благоволила ко мнѣ. Мое упорство и симптомы твердаго характера ей очень нравились; именно этого недоставало у ея недоконченнаго мужа. Она, для будущей пользы своей дочери, боялась высказаться на этотъ счетъ, но я замѣтилъ это по ея глазамъ и довольнымъ улыбкамъ.

Удивительно, какъ свобода благодѣтельно дѣйствуетъ на человѣка! Съ тѣхъ поръ, какъ я вышелъ изъ-подъ угнетающей опеки моихъ родителей и наставниковъ, я разомъ почувствовалъ твердую почву подъ ногами, и на этой почвѣ, балансируя какъ неопытный ребенокъ, старался найти центръ собственной тяжести и крѣпко держаться на ногахъ.

Супружеская моя жизнь потекла попрежнему, съ ея шероховатостями, съ ея мелкими стычками и размолвками изъ-за глупыхъ взглядовъ и убѣжденій моей жены. Я сознавалъ въ душѣ, что счастіе, рисуемое въ романахъ, съ такою женщиною немыслимо, но и за всѣмъ тѣмъ мирился съ моимъ жребіемъ. Куда я ни бросалъ свои наблюдательные взоры, въ еврейской средѣ я не встрѣчалъ лучшихъ жонъ. Драчливая семейная жизнь тогдашнихъ евреевъ, фанатизмъ, въѣвшійся въ кровь и плоть, невѣжество отцовъ и полнѣйшая одичалость матерей, должны были производить на свѣтъ божій именно такихъ жонъ, какъ моя. Я счастливъ, утѣшалъ я себя, хоть тѣмъ, что меня не связали съ какой-нибудь чахоточною уродиною.

Наши размолвки, какъ я сказалъ выше, происходили, большей частію, изъ-за пустяковъ. Я слишкомъ усердно копался въ нечестивыхъ книжкахъ – ссора; я мало разговаривалъ съ своей женою – ссора; я не хотѣлъ выслушивать ея злословія на сверстницъ, съ которыми она нѣжно цѣловалась при всякой встрѣчѣ – упреки; я не хотѣлъ посѣщать плаксивую тетушку Басю – нареканія; я отступалъ отъ какого-нибудь безсмысленнаго мелкаго обряда, или отжившаго обычая – распря. Но чрезъ нѣкоторое время, у насъ вышла и серьёзная исторія изъ-за такой штуки, изъ-за которой люди, не намъ, дѣтямъ, чета, душатъ и терзаютъ другъ друга немилосердно; изъ-за вспышки той бѣшеной страсти, которая задаетъ не мало работы палачамъ и населяетъ сибирскіе рудники каторжниками. Моя жена заревновала, и заревновала съ присущей ей необузданностью и придирчивостью. А я былъ чистъ, какъ небесная роса, какъ горный снѣгъ, и такъ же какъ снѣгъ холоденъ въ той, къ которой меня ревновали. Какъ не возмутиться подобною несправедливостью!

На томъ-же самомъ, густо населенномъ, лондонскомъ дворѣ блаженствовала другая парочка новобрачныхъ голубковъ, постарше насъ лѣтами. Новобрачные эти были, какъ это часто у евреевъ случается, сродни другъ другу, и оба приходились также близкими родственниками моей женѣ, а слѣдовательно и мнѣ. Супругъ, кузенъ моей жены, принадлежалъ къ мягчайшимъ, неразвитѣйшимъ субъектамъ міра сего, а супруга, кузина моей жены, нѣсколько выдвигалась изъ общаго уровня тогдашнихъ еврейскихъ женщинъ. Дочь того самаго родственника, бывшаго откупщика и подрядчика, привыкшая изъ дѣтства къ нѣсколько европейской обстановкѣ, она сталкивалась довольно часто съ русскими господчиками, посѣщавшими домъ ея отца, и встрѣчалась, поэтому, съ молодыми людьми другаго вида, другихъ манеръ, другой костюмировки, съ обладателями блестящихъ пуговицъ, шпоръ и эполетъ, снисходившими иногда до діалектическаго заигрыванія съ свѣженькой, быстроглазой жидовочкой. Слѣдствіемъ этого было то, что, съ одной стороны, она пріобрѣла навыкъ къ нѣкоторому кокетству и заботливости о своей смазливенькой наружности, а съ другой – составила себѣ понятіе о такой любви и сердечномъ героѣ, какого, въ тогдашнее время, въ средѣ европейскихъ недорослей, и со свѣчей отыскать было невозможно. Несмотря на возвышенно-романтическое настроеніе, она, волей-неволей, должна была вступить въ законный бракъ съ далеко неромантичнымъ и неинтереснымъ кузеномъ. Она выросла съ нимъ вмѣстѣ на одномъ дворѣ. Еще дѣтьми они больше дралось, чѣмъ играли, и въ этихъ дѣтскихъ дракахъ живая дѣвочка всегда оставалась побѣдительницей надъ плаксивымъ, трусливымъ мальчишкой-однолѣткомъ. Инстинктивно будущая характерная женщина глубоко презирала будущее мужеское ничто; а съ лѣтами къ этому презрѣнію присоединилась и ненависть именно за то, что это ничто считалось нареченнымъ ея женихомъ. Но отецъ ея, самодуръ и деспотъ, не соображался съ чувствами дочери и, поэтому, всѣ робкіе протесты ея повели только къ ускоренію ненавистнаго брака. За то и дочь, вынужденная къ этому союзу, съ перваго же дня супружества, стала вымещать свою ненависть на несчастномъ мужѣ. Она, не стѣсняясь ни предъ кѣмъ, явно и громогласно заявляла свое презрѣніе къ мужу, насмѣхалась надъ нимъ, колола, пилила и держала его въ приличной дистанціи отъ себя. Всѣ родственники сочувствовали несчастному мужу, изумляясь какъ можно нелюбить такого мягкаго, добраго и покорнаго человѣка. На жену же, бунтующуюся противъ закона, клеветали, упрекая ее въ поползновеніи къ разврату. Она знала объ этихъ клеветахъ, страдала отъ нихъ въ душѣ, но измѣнить свои отношенія къ ненавистному мужу было выше ея силъ.

Въ такомъ положеніи были супружескія отношенія той парочки, которая пришлась мнѣ родственною по женѣ. Я жилъ въ дружбѣ съ обоими супругами, на ты, а жена моя относилась сочувственно только къ кузену, презирая жену его за ея минную грѣховность, но въ то же время скрывала это подъ личиной родственной любви. Двойственность натуры моей жены я переварить не могъ, чего и не скрывалъ отъ нея при всякомъ удобномъ случаѣ. Это, конечно, вело къ ссорамъ, въ которыхъ я и моя неподатливая подруга стояли каждый на своемъ.

– Желала-бы, говорила моя жена, всегда въ заключеніе спектакля – отъ души желала бы, чтобы Белла была твоей супругой; она посбила-бы твою спѣсь и умничаніе.

– Врядъ-ли это случилось-бы, отвѣчалъ я. – Белла такъ разумна, что восприняла-бы отъ меня все то, что я никакъ ни могу привить къ тебѣ, при всемъ моемъ умничаніи.

– Хорошая парочка вышла-бы, нечего сказать! А я таки жалѣю, что я не на мѣстѣ Беллы. Вотъ съ какимъ мужемъ я была бы совершенно счастлива!

Я въ душѣ и самъ это сознавалъ и сожалѣлъ, что добрый кузенъ не на моемъ мѣстѣ. Но, вмѣстѣ съ тѣмъ, я не чувствовалъ особенной охоты быть на мѣстѣ моего злосчастнаго кузена. Многое мнѣ не нравилось въ навязчивой Беллѣ; она далеко не подходила къ тѣмъ женскимъ идеаламъ, которые витали въ моей головѣ.

Съ перваго дня знакомства, Белла, видимо, благоволила ко мнѣ, несмотря на то, что ея мужъ былъ и красивѣе меня, и болѣе изысканно одѣтъ. Это благоволеніе возрастало съ каждымъ днемъ, по мѣрѣ увеличенія нашей родственной короткости. Застѣнчивый и молчаливый съ людьми мнѣ незнакомыми, я, въ томъ кружкѣ, гдѣ чувствовалъ себя какъ дома, становился развязнымъ и говорливымъ. Говорилъ я яснѣе и послѣдовательнѣе многихъ изъ моей среды; обороты моей еврейской рѣчи и выраженія, благодаря нѣкоторой начитанности, были и округленнѣе, и опредѣлительнѣе. Я не лазилъ въ карманъ за острымъ словцомъ, ловко подмѣчалъ смѣшную или глупую сторону моихъ близкихъ и кстати выводилъ ее на сцену. Белла всегда слушала меня съ большимъ удовольствіемъ, хохотала и хвалила мою находчивость. Очень часто, по вечерамъ, она приходила къ намъ съ работой. По просьбѣ ея, я, иногда, ей и женѣ передавалъ какой-нибудь прочитанный интересный разсказецъ, стараясь всѣми фокусами записныхъ разсказчиковъ возбуждать любопытство слушательницъ и оставлять его неудовлетвореннымъ до развязки. Белла жадно меня слушала, волнуясь, кипятясь и забѣгая своими нетерпѣливыми вопросами впередъ. Мнѣ доставляло это большое удовольствіе. Иногда я заговаривалъ о музыкѣ, и тогда Белла, любившая музыку до безумія, была въ восторгѣ. Случалось также, что нить разговора наводилась на какой-нибудь серьёзный вопросъ или предметъ, тогда я развертывалъ всю свою мыслительную способность, обсуждалъ и рѣшалъ всякія затрудненія съ большимъ апломбомъ. Белла вѣрила мнѣ слѣпо и безусловно принимала мои мнѣнія. Ясно, Белла меня любила больше, чѣмъ навязаннаго ей родственника-мужа. Я убѣдился въ этомъ только впослѣдствіи, когда ея пылкіе взоры, не стѣсняясь, жадно искали моихъ, когда ея родственные, безгрѣшные поцѣлуи, – допускаемые еврейскими обычаями при извѣстныхъ торжественныхъ случаяхъ – были жарки до жгучести и длинны до непозволительности. Но въ первое время я этого не сознавалъ, а не сознавалъ, быть можетъ, потому, что она меня не настолько интересовала, чтобы возбудить мою наблюдательность съ этой стороны. Мое равнодушіе къ Беллѣ, какъ къ женщинѣ, не мѣшало мнѣ, однакоже, глубоко уважать ее, какъ одну изъ болѣе живыхъ моихъ родственницъ. Я ее любилъ также и за то, что она мою особу и мои таланты ставила такъ высоко. Это пріятно щекотало мое самолюбіе и льстило мнѣ! Бывали моменты, когда я невольно сравнивалъ ее съ моей женой, и всегда, при этомъ сравненіи, жена много проигрывала въ моихъ глазахъ. Въ самомъ разгарѣ моего ораторства, напримѣръ, когда глаза Беллы жадно впивались въ мое лицо, когда со сложенными на груди руками, нагнувшись всѣмъ корпусомъ впередъ, она вслушивалась въ мою рѣчь, прозаическая моя жена, бывало, такъ музыкально зѣвнетъ, что мой голосъ вдругъ оборвется какъ лопнувшая струна, а увлеченная Белла вздрогнетъ и выпрямится какъ человѣкъ, пробужденный внезапнымъ сильнымъ стукомъ отъ глубокаго сна.

– Ахъ, Хаечка, какъ ты испугала меня! замѣтитъ Белла.

– Скучно. Спать хочу, процѣдитъ Хайка скозь зубы, зѣвай и лѣниво потягиваясь.

– Неужели тебя не занялъ разсказъ твоего мужа? Какой интересный; просто, чудо!

– Я не слушала, что онъ тамъ разсказывалъ тебѣ.

– Отчего-же?

– Надоѣло уже.

Наступитъ молчаніе. Я сконфуженъ и не знаю куда глаза дѣвать. На хитромъ и продувномъ личикѣ Беллы бродитъ насмѣшливая и злорадная улыбочка.

Къ несчастію, Белла не принадлежала къ подобному сорту слушателей. Я говорю: къ несчастію, потому, что хотя ея вниманіе и льстило мнѣ, но съ другой стороны, она недостаточно обладала женскомъ тактомъ, чтобы своими назойливыми панегириками, кстати и не кстати, и своимъ черезчуръ уже родственнымъ обращеніемъ не навлечь подозрѣнія и вспышекъ ревности, какъ въ своемъ пришибенномъ мужѣ, такъ и въ моей недовѣрчивой женѣ. Слѣдствіемъ этой безтактности вышло то, что ей часто начали запускать ядовитыя шпильки, а мнѣ приходилось выслушивать милые упреки и грязныя клеветы на Беллу. Защищая ее, я еще больше вредилъ ей, но молчать при этомъ я никакъ не могъ. Достаточный поводъ для супружескихъ сценъ. Я началъ уклоняться отъ общества Беллы и избѣгать ее. Это ее видимо раздражало; она еще сильнѣе погналась за мною.

– Сруль! остановила она меня однажды, неожиданно, на улицѣ. Лицо ея пылало, грудь волновалась. Она прерывисто дышала.

– Откуда ты, Белла, взялась? Я тебя и не замѣтилъ, опросилъ я ее, почему-то, озираясь кругомъ и потупивъ глаза. Я ее могъ вынесть пылкости взоровъ ея зеленоватыхъ глазъ.

– Ахъ, оставь. Отвѣчай мнѣ. Ты сердишься на меня, Сруликъ?

– Что за мысль, Беллочка! За что мнѣ сердиться на тебя?

– Ты не правду говоришь, лгунишка.

– Увѣряю тебя, кузина, что я и не думалъ сердиться на тебя. Да за что?

– Отчего-же ты сталъ убѣгать, когда я прихожу, ни разу посмотришь на меня и, какъ будто, говоришь со мною не хотя?

– Это тебѣ показалось, Белла. Но житейскій опытъ не научилъ еще меня ловко врать, гдѣ нужно. Я покраснѣлъ.

– Врешь. Это по лицу твоему видно! Я смѣшался еще больше.

– Я тебѣ… когда-нибудь объясню, Белла.

– Почему-же не теперь?

– Это длинная исторія.

– Не люблю я ждать…

На улицѣ показалась какая-то испачканная еврейка. Белла ушла торопливыми шагами въ противоположную сторону, не докончивъ начатой фразы.

Встрѣча эта меня озадачила. Въ этотъ вечеръ я былъ задумчивѣе обыкновеннаго. Мнѣ показалось, что Беллѣ что-нибудь на меня насплетничали. Мнѣ было досадно. Мы собирались уже лечь спать, какъ вбѣжала къ намъ Белла. Она весело поздоровалась съ нами, и поцаловала мою, нѣсколько надувшуюся, жену,

– Что такъ поздно, Белла? удивилась жена.

– Поздно? Что ты?

– Мы ужъ спать собрались.

– Развѣ я виновата, что вы ложитесь въ одно время съ курами? Я посидѣть къ тебѣ пришла. Мнѣ такъ скучно, Хаечка, ахъ, какъ скучно!

– А мужъ твой! гдѣ?

– Кто его знаетъ! Белла скорчила презрительную гримаску.

– Какъ тебѣ не стыдно, кузина?

– Что?

– Почему ты мучишь своего мужа? Онъ тебя такъ любить.

– Ну?

– Ну?.. Ты сама знаешь что…

– Ха, ха, ха, Хаечка, какая ты смѣшная, право!

– Ты грѣшишь, Белла. Богъ тебя накажетъ за твое обращеніе съ бѣдненькимъ мужемъ.

– Пусть наказываетъ. Не я выбрала его себѣ бѣдненькаго въ мужья.

– Мало-ли что. Я мужа своего тоже не выбирала, а родители; такъ по твоему.