Текст книги "Записки еврея"
Автор книги: Григорий Богров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 30 (всего у книги 36 страниц)
– На какомъ же это основаніи?
– За неявку спирта, онъ считаетъ не по стоимости продукта, а по тѣмъ цѣнамъ, по которымъ продаютъ его въ откупѣ. Вы знаете вѣдь, какія это цѣны. И это бы еще не бѣда: Дорненцвергъ насчиталъ на меня штрафы и неустойки, за несвоевременную доставку спирта на мѣсто, какъ будто я виноватъ въ томъ, что Богу угодно было наслать на насъ голодъ и слякоть.
– А въ контрактѣ что сказано?
– Развѣ я знаю, что они тамъ въ контрактѣ написали? – я почти безграмотенъ. Имѣя дѣла съ своимъ братомъ-евреемъ, могъ-ли я допустить, что меня захотятъ ограбить?
– Попробую, но обѣщать не могу…
– Побойтесь Бога, помогите, я вамъ уже пару серебрянныхъ подсвѣчниковъ…
Взятка была въ ходу и въ откупной сферѣ.
– Къ моему убогому хозяйству, какъ видите, серебрянные подсвѣчники будутъ не совсѣмъ кстати. Оставьте ихъ у себя. Постараюсь за словесное «спасибо».
Я отыскалъ контрактъ и счеты этого несчастнаго поставщика. Миновавъ Дорненцверга, я обратился прямо къ принципалу.
– Необходимо покончить эти счеты, чтобы занести ихъ въ гроссбухъ, доложилъ я.
– Въ чемъ же остановка? спросилъ принципалъ.
– Надо порѣшить прежде, кто кому долженъ: вы ли поставщику или онъ вамъ.
Принципалъ со вниманіемъ прочелъ контрактъ и просмотрѣлъ счеты, испещренные лживыми примѣчаніями Дорненцверга.
– Судя по этимъ выводамъ, намъ слѣдуетъ отъ поставщика до пятнадцати тысячъ; такъ и запишите.
– Позвольте. Выводы эти – придирчивы, несправедливы.
– А! благодѣяніе!..
– Нѣтъ, справедливость только. Позвольте мнѣ сдѣлать возраженія противъ этихъ отмѣтокъ.
Я объяснилъ положеніе несчастнаго, наконецъ, сообщилъ о цифрѣ блестящаго результата отъ этой поставки для откупа.
– Контрактъ, добавилъ я – въ этомъ случаѣ, имѣетъ одинъ только юридическій смыслъ.
– А вы какого смысла доискиваетесь въ контрактахъ?
– Контрактъ не долженъ противорѣчить совѣсти…
Откупщикъ загадочно посмотрѣлъ на меня.
– Совѣсть… справедливость… общественное мнѣніе, процѣдилъ онъ сквозь зубы, скорчивъ крайне-презрительную гримасу. – Велите заплатить ему, рѣшилъ онъ рѣзко.
Бѣднякъ былъ спасенъ.
Какъ Тугаловъ далъ мнѣ кличку «Щеголь», такъ откупщикъ сынъ, не знаю почему прозвалъ меня философомъ. Но въ голосѣ послѣдняго при произнесеніи этого насмѣшливаго титула, не слышалось того презрѣнія, какое чувствовалось въ кличкѣ «Щеголь». Откупщикъ сынъ далеко меня не презиралъ; онъ смотрѣлъ только на меня тѣми глазами, какими смотритъ дѣловой, ожесточившійся въ борьбѣ опытный старикъ на увлекающагося юношу. Я въ душѣ считалъ его человѣкомъ черствымъ, безсердечнымъ и скупымъ, но уважалъ его и восторгался его необыкновенными способностями, замѣнявшими ему образованіе. Въ послѣдствіи, когда я набрался побольше житейскаго опыта, я его еще больше оцѣнилъ.
Во время моихъ разъѣздовъ съ принципаломъ, гораздо позже, мы однажды остановились въ маленькомъ городкѣ. Прогуливаясь, отъ нечего дѣлать, по грязнымъ улицамъ, я наткнулся на еврейскаго мальчика, продающаго крендели. Я заговорилъ съ нимъ, спрашивая о чемъ-то.
– Какимъ случаемъ попалъ ты сюда? спросилъ я мальчика.
– Я сирота. Меня какъ лакея завезъ сюда еврейскій купецъ, а потомъ разсердился и бросилъ тутъ. Я имѣлъ тогда капиталу два злотыхъ и началъ торговать кренделями.
– И что же?
– Ничего, живу, слава Богу.
– Давно уже торгуешь?
– Болѣе года.
– А большой капиталъ успѣлъ уже составить? спросилъ я его, смѣясь.
– Прожилъ вѣдь! Капиталу тоже имѣю, свыше корбованца.
– Неужели весь этотъ товаръ стоитъ только одинъ цѣлковый?
– О, нѣтъ, тутъ болѣе, чѣмъ на два карбованца. Мнѣ пекарь вѣритъ въ долгъ на цѣлый карбованецъ.
– И ты доволенъ своей судьбою?
– Отчего же? доволенъ. Конечно, будь капиталу побольше… кредита было бы больше; совсѣмъ иначе торговля пошла бы. Я былъ бы счастливъ. Да гдѣ взять?
– А при какомъ капиталѣ ты считалъ бы себя совершенно счастливымъ? полюбопытствовалъ я, заинтересовавшись толковымъ выраженіемъ мальчугана.
– Имѣй я… три карбованца собственныхъ…Гм… Да что объ этомъ и говорить!
Я досталъ изъ путевыхъ денегъ принципала три серебряныхъ, блестящихъ рубля и положилъ ихъ въ корзинку торговаго мечтателя. Мальчуганъ до того оторопѣлъ отъ неожиданности, что не могъ произнести ни слова.
Во время обѣда, я, улыбаясь, обратился къ принципалу.
– Вашими тремя рублями осчастливилъ я сегодня человѣка, такъ, какъ никогда не будетъ счастливъ Ротшильдъ со своими милліардами.
– Но почему именно вы благодѣтельствуете моими деньгами, а не своими?
– Я самъ почти нуждаюсь въ благодѣяніи. Затѣмъ, я передалъ весь мой разговоръ съ его юнымъ землякомъ.
Лицо принципала приняло самое насмѣшливое выраженіе.
– Глупости! Вы думаете, что вы его осчастливили? Вы его теперь сдѣлали несчастливымъ на всю жизнь.
– Не понимаю вашей мысли.
– Прежде, этому дураку хотѣлось имѣть три рубля, нашелся чудакъ, который ему ихъ далъ. Дураку легко досталось. Теперь, имѣя четыре рубля, онъ возмечтаетъ о четырнадцати. Онъ будетъ напрасно мечтать и выжидать: философы, подобные вамъ, не часто разъѣзжаютъ по бѣлу свѣту для услады уличныхъ негодяевъ.
Въ этихъ немногихъ словахъ вылился весь человѣкъ, съ его сухо практическимъ взглядомъ на людей и жизнь.
Въ страшную эпоху пойманниковъ[84]84
Эта эпоха изъ еврейской жизни пятидесятыхъ годовъ изображена авторомъ въ отдѣльномъ разсказѣ, не появившимся еще въ печати. Авт.
[Закрыть] я посвящалъ большую часть своего досужаго времени писанію просьбъ и докладныхъ записокъ тѣмъ изъ несчастныхъ евреевъ, которые попадались въ разставленные имъ силки. Моя канцелярія охотно работала вмѣстѣ со мною. Многихъ мы спасли. Я сдѣлался популяренъ между евреями. Ко мнѣ обращались смѣло. Въ личномъ трудѣ я ни кому не отказывалъ. Уважая меня какъ человѣка, евреи, въ то же время, презирали, какъ еврея. На меня указывали пальцами, какъ на пугало. Я пользовался репутаціей отпѣтаго еретика.
Одна удачная выходка сдѣлала меня окончательно коноводомъ моихъ сотоварищей по службѣ.
День рожденія Дорненцверга праздновался съ торжествомъ. На торжественный этотъ вечеръ приглашался, въ число прочихъ гостей, и весь конторскій персоналъ, отъ мала до велика. Приглашенные служители, на этихъ вечерахъ, играли самую жалкую роль, слонялись робко, боязливо по отдѣльнымъ угламъ, не смѣя присѣсть; ихъ никто изъ тузовъ не ободрялъ, ни словомъ, ни вниманіемъ. Довольствовались однимъ тѣмъ, что накормивъ звѣрей, отпускали ихъ домой, не протянувъ даже драгоцѣнной руки на прощанье. Возмутительнѣе всего было то, что праздникъ этотъ, для служителей-горемыкъ, начинался не съ утра, а съ поздняго вечерняго часа. Ихъ заставляли работать до обыкновеннаго урочнаго времени; имъ не дарили ни одной минуты труда. Измученные, разбитые, полусонные, они обязаны были отправляться на вечеръ, чтобы образовать не изящную декорацію у ногъ своего погонщика. У нихъ отнимали драгоцѣнные часы единственнаго ихъ блаженства, сна.
Наступилъ радостный день рожденія великаго Дорненцверга.
– Сегодня мы, по заказу, должны радоваться, сказали мнѣ нѣкоторые сослуживцы.
– Какъ, радоваться? Но кто же заставляетъ? удивился я.
– Вечеромъ мы будемъ приглашены для трехъ-часовой стоянки на ногахъ и для изліянія поздравленій.
– И вы пойдете?
– Мы обязаны идти.
Цѣлыхъ два часа я бился съ ними и убѣждалъ бѣдняковъ. Я истощилъ все мое убогое краснорѣчіе, рисуя имъ картину ихъ униженія, возбуждая въ нихъ чувство сознанія человѣческаго достоинства.
– Вы боитесь потерять свой хлѣбъ? убѣждалъ я ихъ. – Чудаки! въ насъ больше нуждаются, чѣмъ мы въ нихъ. Поймите, мы вырабатываемъ имъ богатства, а они насъ кормятъ соломою и нравственно бичуютъ какъ животныхъ. Сегодня вечеромъ вамъ предлагаютъ сѣно и плеть.
Мои слова подѣйствовали. Было рѣшено, что вечеромъ, всѣ соберутся у меня.
Мы пили чай вечеромъ. Я и еще два-три болѣе рѣшительныхъ хохотали, болтали, стараясь разсѣять страхъ, ясно выражавшійся на лицахъ нѣкоторыхъ слабыхъ сотоварищей.
Прибѣжалъ запыхавшійся лакей Дорненцверга.
– Хорошо, что я васъ всѣхъ засталъ вмѣстѣ, обрадовался онъ. – Идите къ уполномоченному, сію минуту; всѣхъ требуютъ.
– Ночью никакой службы нѣтъ, рѣзко отвѣтилъ одинъ изъ бунтовщиковъ.
– На вечеръ, къ ужину васъ требуютъ. Нешто не знаете, что сегодня день рожденія нашего барина?
– Нашего барина? твоего барина. Мы не лакеи.
– Лакеи не лакеи, а требуютъ! повторилъ грубо и дерзко слуга.
– Доложи барину твоему, вопервыхъ, что въ гости просятъ, а не требуютъ; вовторыхъ, что приглашеніе дѣлаютъ съ утра, а не съ полуночи, и въ третьихъ, что я самъ сегодня именинникъ; товарищи у меня въ гостяхъ и я ихъ не отпущу. Ступай! сказалъ я твердо оторопѣвшему лакею.
Онъ грозно посмотрѣлъ на меня и ушелъ.
Чрезъ четверть часа, прибѣжалъ онъ снова.
– Баринъ приказали вамъ сію минуту явиться всѣмъ.
– Пошелъ вонъ! накинулась на лакея цѣлая гурьба обиженныхъ, начинавшихъ входить въ свою роль, не на шутку.
Лакей опять ретировался. Но вскорѣ явился другой лакей, болѣе вѣжливый.
– Господа! уполномоченный приказалъ васъ просить на вечеръ къ себѣ.
– Передай барину твоему нашу великую благодарность за лестное вниманіе, но скажи, что мы устали отъ работы и ложимся уже спать послѣ собственнаго ужина.
Какъ бушевалъ и ругался Дорненцвергъ въ этотъ незабвенный для него вечеръ!
Моя служба протекала мирно и плавно. Мною были довольны. Но былъ ли доволенъ я, объ этомъ мало безпокоились. Дѣти мои подростали, надо было серьёзно подумать о ихъ воспитаніи; старикамъ-родителямъ надо было пособлять, скромное жалованье приходилось разрывать на клочки. Я жилъ почти отшельникомъ, нигдѣ не бывалъ. Моя жена не подвигалась ни сколько въ своемъ развитіи, я на каждомъ шагу краснѣлъ за ея фразы, за ея манеры, за ея дикій образъ мыслей; дѣти тоже продолжали быть готентотиками, хотя старшія были уже порядочные подростки.
Какъ глубоко чувствовалъ я свое несчастіе, въ семейномъ отношеніи. Мой домъ былъ не больше какъ квартирой для меня. Были у меня всегда люди болѣе или менѣе развитые; жена, бывая въ этомъ обществѣ, присутствуя при нашихъ бесѣдахъ, не усвоивала себѣ ни одной мысли, ни одного порядочнаго выраженія. Полная презрѣнія къ женщинамъ, стоявшимъ выше ея въ умственномъ отношеніи, она избѣгала всѣхъ знакомствъ, которыя могли бы на нее повліять къ лучшему. Нравственные наросты, вынесенные ею изъ дѣтства, съ каждымъ днемъ росли. Домъ мой сдѣлался сборищемъ сплетницъ, гнѣздомъ еврейской клеветы и злословія. Я невыразимо страдалъ и терпѣлъ. Ни увѣщанія, ни ссоры, ни сцены не дѣйствовали. Разойтись съ нею, или развестись не позволяли ни матеріальныя средства, ни зависимое мое положеніе, ни мой характеръ, на столько еще не окрѣпшій. Я махнулъ на все рукою. Иногда, отъ ожесточенія я дѣлался нѣмъ, какъ рыба, на цѣлые мѣсяцы; въ своемъ домѣ, въ своей семьѣ, я не произносилъ ни слова, садился къ столу съ книгой въ рукѣ, и съ книгою засыпалъ. Жена съ своей стороны перестала обращать на меня вниманіе и продолжала жить и поступать по своему.
На минуту блеснула мнѣ надежда на перемѣну обстоятельствъ къ лучшему. Правитель канцеляріи и русскій корреспондентъ откупщика умеръ, въ самомъ разгарѣ запутанныхъ, небезопасныхъ процессовъ и слѣдственныхъ дѣлъ. Подъ рукою, не кѣмъ было замѣстить вакантное мѣсто. Меня считали за наиболѣе грамотнаго.
Впредь до отысканія способнаго человѣка, взвалили на меня и эту тяжкую обязанность.
Я съ радостью усложнилъ свой трудъ. Не прошло еще нѣсколько мѣсяцевъ, какъ во мнѣ признали особенную способность къ новой добавочной должности. Я такъ тщательно вдумывался въ дѣла и отношенія моего принципала, что зналъ напередъ, что ему придется писать, и къ кому. Я заготовлялъ бумаги прежде, чѣмъ онъ вспомнитъ и прикажетъ написать. Я нѣсколько шарлатанничалъ. Прикажетъ, напримѣръ, принципалъ изготовить какую нибудь важную бумагу или документъ, надъ которымъ необходимо подумать и сообразить, – не проходитъ и четверти часа, какъ я уже приношу требуемое. Онъ изумляется не натуральной писательской моей быстротѣ и не догадывается, что бумага эта давно уже припасена мною и дожидается своей очереди въ моей конторкѣ. При такомъ вниманіи къ своему принципалу и его интересамъ, я имѣлъ право разсчитывать на благодарность и улучшеніе моего положенія. Но не тутъ-то было. Меня благодарили рублевой наградой и то изрѣдка. Я работалъ за двоихъ, а жалованья получалъ за одного. И это было тогда, когда довольный мною богачъ, былъ на зенитѣ своихъ удачъ, когда милліоны падали къ нему какъ снѣгъ на голову.
Разсчетливость откупщика относительно несчастныхъ тружениковъ была баснословная. Всѣ его служащіе были имъ крайне недовольны. Но крупныхъ откупщиковъ было мало, въ русскіе откупа евреевъ очень рѣдко принимали, а потому служащіе евреи рады были пріютиться хоть кое-какъ. Мой принципалъ принималъ многихъ, но платилъ необыкновенно дешево. Въ его передней всегда толкались цѣлыя толпы жаждущихъ кандидатовъ, но между ними нельзя было отыскать почти ни одного совершенно сытаго, довольнаго, обезпеченнаго.
Откупщикъ, въ присутствіи одного еврея остряка, похвастался однажды, что ни у одного откупщика нѣтъ столько служащихъ, какъ у него.
– Не удивительно, серьёзно замѣтилъ острякъ.
– Почему не удивительно, думаете вы?
– Скажите мнѣ вотъ что: для чего великому Іеговѣ такое безчисленное множество ангеловъ?
– Не знаю. Объясните вы! улыбнулся откупщикъ, предчувствуя острое словцо. Онъ за удачную остроту никогда не сердился, какъ и всякій умный человѣкъ.
– Ангелы не пьютъ, не ѣдятъ, жалованья тоже не получаютъ, что же за бѣда, будетъ ли ихъ больше или меньше? Пусть летаютъ въ свое удовольствіе.
Надъ откупщикомъ острили, на него роптали, плакались, но порядокъ вещей отъ этого нисколько не измѣнялся. Служащіе продолжали уподобляться ангеламъ, по прежнему.
Я тоже ропталъ, имѣя на это право болѣе многихъ. Сознавая, что просьбы и напоминанія ни къ чему не поведутъ, я день и ночь измышлялъ новыя средства, чтобы еще больше понравиться принципалу, чтобы еще болѣе возбудить его вниманіе. Я какъ въ тугаловскія времена, опять, какъ почтовая лошадь, напрягалъ свои послѣднія силы, чтобы добѣжать до станціи, до полныхъ яслей, но ясли эти витали только въ моемъ воображенія…
Усталый отъ напрасныхъ усилій, истощенный отчаянными, безплодными стремленіями, духъ мой начиналъ уже засыпать, когда неожиданный случай далъ всему моему существу сильный толчекъ.
Мое сердце серьёзно, настойчиво заговорило…
VIII. Похожденія еврея
Пропускаю исторію моей несчастной любви…[85]85
Глава, въ которой разсказввается этотъ эпизодъ, будетъ помѣщена въ особомъ изданіи «Записокъ Еврея».
[Закрыть].
Однажды, дверь моей канцеляріи съ трескомъ растворилась настежь, и жена, въ сопровожденіи служанки, вбѣжала ко мнѣ разстроенная, запыхавшаяся и до смерти испуганная.
– Бѣги домой, тамъ у насъ все вверхъ дномъ перевернули, кричала она – къ намъ поставили постой, трехъ солдатъ разомъ. Они заняли всю квартиру, разоряютъ домъ, поколотили кухарку, перепутали на смерть дѣтей.
Я побѣжалъ къ полиціймейстеру. къ счастью, я его засталъ дома. По знакомству, онъ уважилъ мою просьбу и самъ отправился со мною, взявъ двухъ козаковъ.
Моя квартира, благодаря безцеремонному солдатскому хозяйничанью, въ какой-нибудь часъ времени сдѣлалась совершенно неузнаваемою. Вся мебель стащена и навалена въ одинъ уголъ. Въ стѣнахъ заколочены десятки громадныхъ гвоздей, гдѣ ни попало, и на гвоздяхъ этихъ развѣшаны сумки, манерки, кивера, ружья, шинели и прочія аммуниціонныя принадлежности. На аду, въ страшномъ безпорядкѣ, валяются тюфяки и подушки изъ нашихъ постелей, на зеркалахъ красуются грязныя и вонючія онучи, повѣшенныя для просушки. Вездѣ соръ, щепки и обитая штукатурка. Воздухъ напитанъ выѣдающимъ глаза запахомъ махорки. Непрошенные гости, совсѣмъ раздѣтые, разутые, расположились вокругъ стола, въ нашей единственной пріемной комнатѣ, какъ у себя дома, и пожираютъ нашъ семейный ужинъ, запивая кушанье водкою. Дѣти и жена заперлись въ дѣтской, а кухарка съ подбитыми глазами забилась въ кухню, предоставивъ гостямъ распоряжаться по произволу.
Какъ только храброе воинство увидѣло предъ собою начальника въ военной формѣ, съ эполетами, то вскочило разомъ изъ-за стола и поторопилось напялить на себя шинели. Постойцевъ было трое. При тускломъ свѣтѣ единственнаго огарка, торчавшаго гдѣ-то въ углѣ, лица ихъ трудно было разсмотрѣть. Въ то время, когда начальникъ въ послѣдній разъ скомандовалъ: «маршъ за мною!» одинъ изъ постойщиковъ, крадучись, приблизился ко мнѣ и на едва понятномъ еврейскомъ жаргонѣ тихимъ, дрожащимъ голосомъ сказалъ:
– Ради самого Бога, сжальтесь, не предавайте меня въ руки начальства. Меня опять бить будутъ, а моя спина еще не зажила. Я еле дышу отъ слабости.
– Зачѣмъ-же ты буянишь? упрекнулъ я его также тихо.
– Я не буянилъ, я все время лежалъ и охалъ. Куда мнѣ несчастному буянить, о, Боже мой!
Пока я приводилъ въ порядокъ квартиру и успокоивалъ дѣтей, страдальческій, мягкій голосъ еврейскаго солдата не переставалъ звенѣть въ моихъ ушахъ. Я рѣшился увидѣть его на другой день и сдѣлать все возможное къ избавленію его отъ угрожавшаго наказанія. Но вотъ, въ одно утро явился во мнѣ на домъ сторожъ изъ военнаго лазарета.
– Меня прислалъ къ вамъ еврейскій солдатикъ, бывшій у васъ на постоѣ. Проситъ помочь ему чѣмъ нибудь.
– Развѣ онъ не ушелъ съ полкомъ?
– Куда ему идти? спину такъ вздуло, что хоть въ гробь ложись. Жисть-то наша солдатская! Охъ!
– Чѣмъ-же онъ боленъ? продолжалъ я допрашивать, не совсѣмъ понявъ лазаретнаго служителя.
– Да нешто не поняли? Влѣпили ему сотни три горячихъ.
Сердце мое сжалось отъ боли. Это, вѣроятно, изъ-за моей жалобы, сказалъ я самому себѣ и поспѣшилъ вмѣстѣ съ сторожемъ въ лазаретъ. Безъ особеннаго труда я добился свиданія съ невиннымъ страдальцемъ.
Никогда я не забуду тяжелаго впечатлѣнія, произведеннаго на меня больнымъ и его обстановкой. Палата, гдѣ онъ лежалъ, была свѣтлая, чистая, просторная; въ ней стояло нѣсколько кроватей, и на каждой стонали и охали на различные лады и тоны. Въ комнатной атмосферѣ носился какой-то острый, непріятный запахъ. Больной, къ которому я пришелъ, лежалъ скорчившись, ничкомъ, безъ движенія. Казалось, онъ спалъ глубокимъ сномъ. Сторожъ слегка тронулъ его за локоть. Больной, глубоко застонавъ, медленно повернулъ къ намъ голову и раскрылъ глаза.
– Вставай, пробормоталъ сторожъ – къ тебѣ пришли.
Больной вопросительно посмотрѣлъ на меня мутными, воспаленными глазами.
– Ты присылалъ во мнѣ? спросилъ я солдата.
– Охъ, пришлите мнѣ что-нибудь поѣсть. Мнѣ чаю хочется. Будьте милосерды!
Я обѣщалъ все исполнить.
– Чѣмъ ты боленъ?
– Боже мой! Палки, палки!.. А я ни въ чемъ не виноватъ! Больной зарыдалъ какъ ребенокъ, захлебываясь.
– Прости, мой другъ. Я, быть можетъ, причиною твоего страданія… началъ я оправдываться.
– Чѣмъ-же вы виноваты? Мнѣ такъ суждено… Богъ такъ хочеть. Но когда-же они меня добьютъ? Ахъ, еслибы уже хоть скорѣе! Выздоровѣюь– опять иди, опять розги, опять палки. Когда-же конецъ, Боже мой?
Эта задушевная жалоба, этотъ болѣзненный голосъ тронули меня до того, что я не могъ дольше оставаться. Я, тутъ-же условился съ старшимъ и младшимъ фельдшерами относительно ухода за больнымъ, снабдилъ его нужными деньгами, обѣщался раза два въ недѣлю посѣщать его, а по выздоровленіи поискать средства избавить его отъ дальнѣйшаго похода. Съ твердымъ намѣреніемъ исполнить обѣщаніе, я распрощался съ больнымъ.
Черезъ нѣсколько дней, я завернулъ опять въ лазаретъ. Больной поправился уже нѣсколько. Въ первый разъ я имѣлъ случай увидѣть страдальца, какъ говорится, цѣликомъ. Это былъ человѣкъ еще молодой, судя по его свѣтлорусымъ, выстриженнымъ подъ гребенку волосамъ и по голубымъ, добрымъ и мягкимъ глазамъ. Ни одного сѣдаго волоска въ головѣ и тощихъ, коротенькихъ усахъ. Но блѣдное, желтое лицо его было изборождено сотнями морщинъ по всѣмъ направленіямъ, особенно окрестности главъ и невысокій, узкій лобъ. Росту онъ былъ средняго, но согнувшійся, сгорбившійся станъ скрадывалъ росту на нѣсколько вершковъ. Одѣтъ онъ былъ по больничному.
Я поздоровался съ нимъ и подалъ ему руку. Мое простое обращеніе видимо тронуло его. Онъ неловко протянулъ мнѣ руку, едва дотронувшись до моихъ пальцевъ.
– Какъ зовутъ тебя? спросилъ я.
– Меня прозвали Ерофеемъ.
– А по еврейски какъ ты именуешься?
– Ерухимонъ.
– Неужели? вскрикнулъ я.
Солдатъ удивленно посмотрѣлъ на меня.
– Разскажи мнѣ, откуда ты, кто твои родители, когда сданъ ты въ военную службу?
Онъ удовлетворилъ всѣмъ моимъ вопросамъ. Увы! это былъ мой несчастный другъ дѣтства, мой сотоварищъ по хедеру, голубоглазый, блѣднолицый Ерухимъ. Я долго колебался, открыть-ли себя Ерухиму или нѣтъ. Наконецъ, по зрѣломъ обсужденіи, рѣшилъ скрыть отъ него наше старое знакомство и не поднимать въ его памяти прошлыхъ воспоминаній, способныхъ только растравить его глубокія раны. Но, вмѣстѣ съ тѣмъ, далъ себѣ слово употребить всѣ своя силы;и знакомства, чтобы избавить бѣдняка отъ дальнѣйшей службы. Освобожденіе это легко можно было достичь въ прежнія времена, тѣмъ болѣе, что Ерухимъ былъ болѣзненъ и хилъ не только по наружности, но и на самомъ дѣлѣ. Я зналъ нѣсколько примѣровъ, что, подъ предлогомъ тяжкой, неизлечимой болѣзни, давали военнымъ чинамъ отставку преждевременно. Конечно, такой результатъ достигался большими хлопотами и издержками. Но я этого не боялся: я зналъ, что могу расчитывать на щедрость еврейскаго общества въ подобныхъ случаяхъ.
Я былъ коротко знакомъ съ евреемъ-подрядчикомъ, поставлявшимъ продовольствіе въ военные госпитали. Этотъ подрядчикъ былъ въ дружескихъ, короткихъ отношеніяхъ со всѣмъ госпитальнымъ начальствомъ. Черезъ него я началъ дѣйствовать. Прежде всего, Ерухима оставили при больницѣ въ качествѣ тяжко больнаго, хотя онъ совсѣмъ почти выздоровѣлъ. Затѣмъ, допускались къ нему посѣтители безпрепятственно и ему дозволялись кратковременныя отлучки ко мнѣ на домъ и въ синагогу, куда всегда тянуло Ерухима съ непреодолимою силою. Онъ такъ искренно, набожно молился, и такъ часто плакалъ горючими слезами во время молитвъ, которыхъ онъ не понималъ и едва могъ читать, что возбудилъ всеобщее сочувствіе и вниманіе евреевъ. На него со всѣхъ сторонъ посыпались щедроты. Я сообщилъ о моемъ планѣ освободить Ерухима отъ военной службы нѣкоторымъ вліятельнымъ евреямъ. Всѣ приняли горячее участіе и изъявили готовность содѣйствовать своими кошельками.
Ерухимъ, или, какъ его потомъ назвали, Ерофей, говорилъ довольно порядочно солдатскимъ нарѣчіемъ, но рѣчь его была отрывиста, безсвязна, непослѣдовательна. Тѣмъ не менѣе, малоno-малу, я узналъ всѣ его похожденія со времени сдачи его въ военную службу. Похожденія эти бросають такой яркій свѣтъ на жизнь тогдашняго еврея-солдата, что я считаю умѣстнымъ подѣлиться разсказомъ Ерофея съ моими читателями. Конечно, я передамъ этотъ разсказъ не въ томъ сбивчивомъ видѣ и не въ тѣхъ выраженіяхъ, въ какихъ я услышалъ его изъ устъ несчастнаго мученика-солдата.
«Меня схватили еврейскіе ловцы, въ первый вечеръ великаго праздника пасхи», такъ началъ свой разсказъ Ерофей.
– Когда открылась дверь, чтобы впустить Илью пророка, вмѣсто него, вбѣжали ловцы и взяли меня. Я почти не помню, что со мной происходило послѣ той минуты, когда меня вынесли на рукахъ. Я, кажется, кричалъ, сколько было мочи, но на мой дѣтскій ротъ плотно уложилась широкая ладонь несшаго меня ловца, и я притихъ. Не помню, какимъ образомъ я очутился на соломѣ, возлѣ двухъ мальчиковъ, спавшихъ крѣпко, въ какой-то душной мрачной комнатѣ, освѣщавшейся ночникомъ. Когда я очнулся, ловцы сидѣли возлѣ меня и предлагали какія-то лакомства.
– Вотъ посмотри на этихъ умныхъ мальчиковъ, какъ они спокойно спятъ, сказали они, указавъ на моихъ сосѣдей. – Какъ и ты, они были схвачены полиціей, но они знаютъ, что чрезъ день, или другой, будутъ свободны, а потому и спятъ спокойно. Посмотри на насъ, вѣдь мы такіе-же богобоязненные евреи, какъ и твой отецъ. Неужели мы способны обидѣть своего брата еврея, да еще бѣднаго малютку, какъ ты?
Говоря подобнымъ образомъ, одинъ изъ ловцовъ прослезился, а другой началъ меня цѣловать. Эти люди не переставали искать, убѣждать и увѣрять меня до тѣхъ поръ, пока я нѣсколько успокоился и, всхлипывая, не съѣлъ предложенныя мнѣ сласти. Они оставили меня, когда я началъ засыпать. Во снѣ а чувствовалъ нѣжныя ласки моей матери и ея горячіе поцѣлуи.
Чуть занялась заря, я почувствовалъ сильный толчекъ въ бокъ и съ усиліемъ продралъ глаза. Вчерашнее событіе совершенно стерлось изъ моей памяти. Я мутными глазами обвелъ незнакомую мнѣ комнату, пустую, мрачную, лишенную всякой мебели, своими рѣшетчатыми окнами похожую на ту тюрьму, которою, когда я былъ еще очень маленькимъ, пугалъ меня отецъ всякой разъ, когда я кралъ у него копейки изъ кармана. Я вспомнилъ все, что случилось со мною ночью, вспомнилъ блѣдныя, испуганныя лица отца и матери и зарыдалъ.
– Дуралей, чего орешь? прикрикнулъ на меня лежавшій возлѣ бойкій мальчикъ, постарше и сильнѣе меня, толкнувъ кулакомъ въ бокъ.
Я не обращалъ на него вниканія и еще пуще заплакалъ. Проснулся и другой мальчикъ, протеръ глаза и сѣлъ на нашемъ жалкомъ ложѣ.
– У насъ прибавился еще одинъ? спросилъ онъ своего бойкаго товарища, широко раскрывъ глаза и осмотрѣвъ меня съ любопытствомъ.
– Что проку въ немъ! Веселѣе не будетъ. Это какой-то плаксунъ, размазня, отвѣтилъ бойкій, выставивъ мнѣ языкъ и больно ущипнувъ за подбородокъ.
– Чего ты плачешь, дуракъ? спросили меня оба мальчика въ одинъ голосъ, нагнувшись во мнѣ и засматривая въ глаза.
Одинъ изъ мальчиковъ обхватилъ меня сильными руками и такъ рванулъ разомъ, что я крикнулъ отъ боли.
– Волфъ, не тронь его, за что мучишь? У него отецъ и мать, пусть себѣ плачетъ. А намъ съ тобою вѣдь все равно. Лучше въ рекруты, чѣмъ въ талмудъ-тора, гдѣ насъ бьютъ какъ собакъ, а кормятъ еще хуже собакъ. Оставь его, пусть хнычетъ, а мы давай бороться!
Въ эту минуту ключъ повернулся въ наружномъ замкѣ и одинъ изъ вчерашнихъ ловцовъ, съ жирнымъ, отвратительнымъ лицомъ, вошелъ въ комнату, плотно затворивъ за собою дверь.
– Молодцы! похвалилъ онъ борцовъ. – А ты, оселъ, все орешь? обратился онъ гнѣвно ко мнѣ, сжавъ кулаки. Если ты сію минуту не встанешь и не будешь играть съ товарищами, то я тебя такъ отшлепаю, что…
Онъ свирѣпо схватилъ меня за ухо и сразу поднялъ съ ложа.
Вновь открылась дверь. Явился другой ловецъ съ лоханкой, ведромъ воды и кувшиномъ.
– Ну, дѣтки, ласково обратился къ намъ первый ловецъ: – совершите утреннее омовеніе рукъ и глазъ, и помолитесь Богу, по праздничному. Вотъ вамъ молитвенникъ. Когда кончите молитву, вамъ принесутъ такой вкусный обѣдъ, какого вамъ и во снѣ не снилось.
Волфъ и Лейба, какъ будто сговорившись, подошли ко мнѣ разомъ и спросили ласково.
– Какъ зовутъ тебя?
– Ерухимъ, отвѣтилъ я, всхлипывая и стараясь удержаться отъ рыданій, за которыя я только что былъ наказанъ.
– Ну, товарищъ, полно куксить, пойдемъ мыться и молиться, поѣдимъ хорошенько, а потомъ играть на цѣлый день.
Сначала я упирался, но, мало по малу, уступилъ ласковой рѣчи сотоварищей и умылся. Мы втроемъ начали молиться изъ одного молитвенника. Ловцы, указавъ намъ порядокъ праздничной молитвы, ушли, заперевъ насъ снова. Какъ только ловцы скрылись, Волфъ бросилъ молитвенникъ и пошелъ прыгать по комнатѣ на одной ногѣ.
– Волфъ, что ты не молишься? упрекнулъ его Лейба.
– Все равно. Солдатомъ буду – перестану молиться, и ты перестанешь, и этотъ плакса перестанетъ.
– Это правда, согласился Лейба и оставилъ молитвенникъ мнѣ одному.
Мнѣ страшно сдѣлалось за этихъ мальчиковъ, пренебрегающихъ святою молитвою. Я усердно кончилъ очень длинную молитву. Товарищи между тѣмъ бѣгали взапуски, боролись и подтрунивали надо мною.
– Кончилъ? спросилъ усмѣхаясь Лейба, мальчикъ моего роста, рѣзвый, черноглазый, съ крючковатымъ носомъ и курчавыми волосами и пейсиками.
– Да, тихо отвѣтилъ я.
– Ахъ ты, глупенькій! Ну для чего-жъ ты молишься?…
– А развѣ можно не молиться?
– Да вѣдь ты солдатомъ будешь и ты не только молиться перестанешь, тебѣ и пейсы обрѣютъ и трафнымъ кормить станутъ, и свининой, и даже саломъ!
– Я солдатомъ не буду, возразилъ я.
– А чѣмъ-же ты будешь?
– Тотъ еврей обѣщалъ отослать меня въ матери.
– Тотъ еврей, который тебѣ въ морду далъ?
– Да, тотъ самый.
Волфъ и Лейба повалились со смѣха.
– Бѣдный Ерушко! насмѣшливо пожалѣлъ Волфъ. – У тебя мать, тебя баловали, вотъ тебѣ и страшно.
– А у васъ развѣ матери нѣтъ?
– Ни, ни, никого нѣтъ. Мы талмудторейники. Насъ били по цѣлымъ днямъ, мучили книжками. Вѣчно мы голодали и должны были пѣть для каждаго мертвеца,[86]86
Бездомная сиротки, воспитывающіяся на счетъ общества Талмудъ-тора составляютъ доморощенный хоръ пѣвчихъ при похоронныхъ процессіяхъ богатыхъ евреекъ. Они обязаны бѣжать во главѣ процессіи и пищать унисономъ: «Праведность предъ тобою грядетъ». Этой чести конечно удостоиваются денежные мертвецы преимущественно. Этихъ-же сиротокъ гонятъ маленькимъ стадомъ къ денежнымъ родильницамъ дли совершенія хоромъ вечерней молитвы, чѣмъ предохраняютъ домъ отъ демонский вліяній.
[Закрыть] посѣщать всякую родильницу. Чортъ съ ними! Лучше идти въ рекруты!
Мало по малу мы разговорились и подружились. Я удивлялся коимъ товарищамъ: они были немногимъ старше меня, а говорили и куражились кадь взрослые. Короче познакомившись съ товарищами, я самъ сдѣлался развязнѣе и веселѣе. Намъ принесли вкусный обѣдъ, и мы весело пообѣдали. Явился ловецъ съ ворохомъ орѣховъ и, увидѣвъ меня веселымъ, потрепалъ по щевѣ.
– Вотъ молодецъ, люблю. Ну, играйте, дѣтки, на здоровье. А вечеромъ мы васъ переведемъ въ кагальную избу. Тамъ вамъ еще веселѣе будетъ.
Въ кагальной избѣ, куда насъ поздно вечеромъ перевели было уютнѣе и опрятнѣе. Намъ дали скамьи для ночлега и жиденькія подушки. Рѣшетокъ у оконъ не было, но за то одинъ изъ ловцовъ постоянно сторожилъ насъ. Когда онъ уходилъ, другой заступалъ его мѣсто. Ночью онъ стлалъ себѣ постель поперегъ единственныхъ дверей. Прошло нѣсколько дней. Я ни разу не видѣлъ ни отца, ни матери. Нѣсколько разъ я пытался узнать что-нибудь о нихъ отъ ловца, но онъ всякій разъ утѣшалъ меня.
– Они знаютъ, что черезъ нѣсколько дней тебя приведутъ къ нимъ. Чего имъ безпокоиться?
Однажды, въ катальную избу, ночью, ловцы притащили закованнаго въ цѣпяхъ взрослаго еврея, бородатаго и блѣднаго! Онъ рвалъ на себѣ цѣпи, стукался головою о стѣнку и все кричалъ: «моя жена, мои бѣдныя дѣти». Но ловцы крѣпко на крѣпко его связали и почти насильно кормили, ругая и проклиная его безпрестанно. Съ тѣхъ поръ, какъ появилось это блѣдное, мрачное лицо въ нашей комнатѣ, наше веселье исчезло. Даже самъ бойкій и шаловливый Волфъ сидѣлъ по цѣлымъ часамъ печальный, прдгорюнившись.
Наконецъ, насъ подвезли въ крытой бриченкѣ къ какому-то большому каменному дому, у дверей котораго стояла пестрая будка и шагалъ солдатъ взадъ и впередъ, съ ружьемъ да плечѣ. Вылѣзая изъ бриченки, я услышалъ какіе-то крики, какой-то страшный плачъ. Послышался голосъ матери, звавшій меня по имени, но мнѣ не дали оглянуться, а все сильнѣе и торопливѣе толкали впередъ. На лѣстницѣ и въ большой свѣтлой комнатѣ, куда насъ привели, мы все наталкивались на солдатъ, на офицеровъ и какихъ-то господъ въ черныхъ, короткихъ сюртукахъ, съ блестящими пуговицами. Наши ловцы перешептывались съ какими-то другими евреями, потомъ приказали намъ раздѣться до нага, какъ въ банѣ. Никогда я не забуду, какъ рыдалъ нашъ бородачъ, когда его нагого подталкивали солдаты и увели куда-то, и какъ онъ прыгалъ, опять рыдая отъ радости, когда возвратился съ забритымъ затылкомъ. Бойкій Волфъ, раздѣваясь, былъ блѣденъ какъ смерть и дрожалъ такъ, что зубы щелкали у него одинъ о другой. Лейба былъ нѣсколько спокойнѣе. Когда дошла очередь до меня, я какъ будто совсѣмъ отупѣлъ. Меня тихонько подталкивалъ еврей, а солдатъ тянулъ за руку. Меня ввели въ какую-то большущую комнату. Какъ сквозь туманъ, я видѣлъ кучу чужихъ людей, усатыхъ, въ очкахъ, съ большими блестящими накладками на плечахъ. Меня осматривали, поворачивали, ощупывали и что-то спрашивали. Я ничего не донималъ и не былъ въ состояніи подать голоса: что-то больно сжимало мнѣ горло и я все глоталъ да глоталъ такъ, что сѣдой господинъ въ очкахъ, меня осматривавшій, обратилъ на это вниманіе. Онъ крѣпко сдавилъ мнѣ двумя пальцами носъ и я невольно раскрылъ ротъ. Тогда онъ долго смотрѣлъ мнѣ въ ротъ, ощупывалъ горло, и всунулъ палецъ въ глотку такъ далеко, что я чуть не подавился. Я очнулся только тогда, когда тупая, холодная бритва солдата больно заскребла но головѣ, нѣсколько повыше лба. Я заплакалъ отъ боли. Но солдатъ, стиснувъ мнѣ голову, продолжалъ скрести, не обращая на меня ни какого вниманія.
