Текст книги "Записки еврея"
Автор книги: Григорий Богров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 36 страниц)
Ну, а охи и ахи, раздававшіеся изъ могилы? И это натурально. Мужикъ сказалъ, что парни, обрадовавшись смерти ненавистной Аксинькй, пЬхоронили ее тогда, когда она была совершенно теплая, и присыпали кой-какъ землею. Но, можетъ быть, ее похоронили преждевременно, и она въ могилѣ очнулась и звала на помощь тѣхъ, которые въ своей премудрости рѣшили успокоить ее осиновыхъ коломъ.
– Да, повторилъ я шопотомъ, и на этотъ разъ еще болѣе рѣшительно – все это вздоръ, чепуха и ложь!
– Что ты тамъ шепчешь? спросила испуганно сестра.
– Я вздремнулъ немного. Ничего.
– Ну, а Талмудъ, а тѣнь Саула, а вѣдьмы библейскія? принялся я опять разсуждать. Но прежде, чѣмъ я могъ серьезно подумать о разумномъ отвѣтѣ, мы въѣхали въ деревню. Все спало уже мертвымъ сномъ. Бодрствовали одни только косматыя, громадныя собаки, выбѣгавшія изъ каждаго двора проводить нашъ обозъ своимъ лаемъ. Нашъ возъ, какъ-то неистово скрыпнувъ, остановился. Мы пріѣхали.
Наша новая квартира находилась на самомъ противоположномъ концѣ деревни. Это была какая-то жалкая, полуразвалившаяся изба, съ покосившимися, маленькими окошечками, расположенными безъ всякой симметріи. Дворъ былъ совершенно пустой, безъ службъ, и мѣстами обнесенный разрушившимся и повалившимся плетнемъ. Въ небѣ, повидимому, давно уже никто не жилъ. Въ цѣломъ дворѣ даже ни одной собаки.
Я и Сара направились къ избѣ. Сара, продрогшая, добѣжала первая и сильно постучала въ дверь.
– Татьяна, отворяй! прокричала она нѣсколько разъ. Я отстать нѣсколько, чтобы приказать подводчикамъ подкатить возы ближе къ избѣ. Я слышалъ, какъ съ визгомъ отодвинулась внутренняя задвижка дверей и какъ сестра, входя въ избу, съ кѣмъ-то разговаривала. Я тоже вошелъ въ сѣни, вслѣдъ за сестрою. Ощупью, я пробирался въ незнакомомъ мнѣ, темномъ пространствѣ сѣней. Издали я слышалъ голосъ сестры, и осторожно направлялся на этотъ голосъ, протянувъ передъ собою руки.
– Отчего ты не подаешь свѣчи? спрашивала Сара, плохо выговаривая малороссійскія слова.
– А гдѣ я ее возьму? отвѣчаетъ какой-то сиплый голосъ.
– Какъ! Неужели у тебя свѣчи нѣтъ?
Отвѣта не послѣдовало.
– Развѣ у тебя свѣчи нѣтъ? повторила Сара.
Молчаніе продолжалось.
– Татьяна! что-жь ты молчишь? спросила съ досадой сестра.
Опять молчаніе.
Я, между тѣмъ, ощупью добрался до какихъ-то дверей, ведущихъ въ жилую хату, но споткнулся о высокій порогъ, и упалъ. Поднявшись на колѣни, я опять услышалъ голосъ, сестры.
– Татьяна…
Но вслѣдъ за этимъ раздался страшный, душу раздирающій крикъ Сары. Я вспрыгнулъ на ноги, и весь дрожа, устремилъ свои испуганные взоры во внутренность хаты.
Сквозь тусклые стекла окошечекъ едва пробивался какой-то сумрачный, колеблющійся полусвѣтъ отъ мерцающихъ на дворѣ звѣздъ. Полусвѣтъ этотъ до того былъ слабъ, что стѣны хаты, и вообще внутренность ея, совсѣмъ не были видны. Но недалеко отъ одного изъ оконъ, въ которыя едва пробивалось звѣздное мерцаніе, я замѣтилъ кричащую сестру. Ее обнимало какое-то привидѣніе, высокаго роста, обвитое бѣлымъ саваномъ, и съ распущенными длинными космами. Привидѣніе это, какъ видно, ухватилось за горло сестры и все больше и больше душило, потому что крики сестры дѣлались все глуше и хриплѣе. При видѣ этой страшной картины, кровь застыла въ моихъ жилахъ, сердце перестало биться, и я почувствовалъ, какъ каждый волосокъ на моей головѣ поднимается. Я не могъ ни тронуться съ мѣста, ни сдѣлать малѣйшее движеніе. Наконецъ, нѣсколько мужиковъ ввалились въ хату и остановились возлѣ, меня.
– Хлопцы! смотрите, опять Аксинька! крикнулъ одинъ изъ нихъ. Всѣ стремглавъ выбѣжали на дворъ. Я остался одинъ.
Слово «Аксинька» привело меня въ сознанію. Я твердо проникнулся убѣжденіемъ, что подобныхъ Аксинекъ быть не можетъ. Я рванулся впередъ, и въ одинъ мигъ ухватился за мнимую колдунью. Сестра, увидя меня, нѣсколько ободрилась, и обѣими руками, изо всей мочи, оттолкнула отъ себя призракъ. Что-то грохнулось о земляной полъ, и настало мертвое молчаніе. У ногъ моихъ лежало существо въ саванѣ, а нѣсколько поодаль растянулась и упавшая въ обморокъ Сара.
Я бросился къ ней, пытался ее поднять, но она была безъ чувствъ, и поднять ее было выше моихъ силъ. Видя сестру мою мертвою, я совсѣмъ забылъ о страшномъ существѣ, лежавшемъ тутъ же. Я выбѣжалъ на дворъ и началъ кричать: «Сара умерла, Сару задушили!» Но мужики, вмѣсто того, чтобы подать помощь сестрѣ, разбѣжались, завидя меня.
– Бѣги! кричали они мнѣ издали: – а то и тебя задушитъ.
Я вбѣжалъ обратно къ сестрѣ. Она лежала, попрежнему, безъ движенія, и невдалекѣ отъ нее лежало существо въ бѣломъ.
Я нагнулся въ сестрѣ и толкнулъ ее. Она сдѣлала слабое движеніе.
– Сара! Сара! позвалъ я ее.
Она начала подниматься. Я обрадовался и помогъ ей встать на ноги.
– Пойдемъ, Сара; пойдемъ скорѣе отсюда. Я ее обнялъ обѣими руками. Она шаталась на ногахъ. Сара нечаянно повернула голову, увидѣла на полу существо въ бѣломъ, и опять начала кричать не своимъ голосомъ. Мнѣ едва удалось вытащить ее на дворъ. Тамъ она опятъ упала въ обморокъ, но скоро пришла въ чувство и сѣла на землѣ. Я стоялъ возлѣ нее, не зная, что дѣлать и что предпринять. Изъ подводчиковъ не было ни одного.
Прошло болѣе получаса. Наконецъ, до насъ донеслись голоса бѣгущихъ людей. Я съ сестрой побѣжали имъ на встрѣчу.
– Гдѣ она? гдѣ Аксинька? спрашивали насъ какіе-то деревенскіе, полунагіе мужики. Позади всѣхъ слонялись наши трусливые подводчики. При видѣ Сары, они ободрились, достали огниво и зажгли лучину. Освѣщая себѣ путь, цѣлая гурьба мужиковъ, съ большою осторожностью, медленно шагая и поминутно крестясь, зашла въ избу. Я хотѣлъ идти съ ними, но сестра вцѣпилась за меня и не дала тронуться съ мѣста Черезъ нѣсколько минутъ, мужики выволокли на дворъ женщину, въ бѣлой длинной рубахѣ, съ распущенными длинными волосами, и бросили на землю, причемъ голова этой женщины сильно стукнулась. Она вздохнула и начала поднимать голову.
– Бей ее! бей вѣдьму! закричало нѣсколько мужиковъ.
– Стой, братцы! не трошь! это Танька Ничипуренкова.
– Ишь, и впрямъ Танька!
– Встань, бісова дочка!
– Хіба жь и ты въ відьмы пустилась, шкура ты барабанная?
Между тѣмъ, одинъ изъ мужиковъ побѣжалъ въ избу, вынесъ, оттуда ведро воды и разомъ обдалъ лежавшую еще на землѣ женщину. Она очнулась, поднялась и сѣла, дико озираясь кругомъ.
– Что съ тобою приключилось, Танька? спросилъ ее одинъ изъ мужиковъ, съ видимымъ участіемъ.
– Ой, головонька моя! Ой, головонька моя бідная! завопила Татьяна.
Сара ее узнала. Это была наша служанка, которую я видѣлъ только въ первой разъ.
За день до моего пріѣзда домой, ее отправили на новую квартиру выбѣлить комнаты и смазать полъ, и она на этой квартирѣ возилась уже больше недѣли. Мало-по-малу, служанка пришла въ себя, и разсказала слѣдующее:
Зная, что мы на ночь должно переѣхать на новую квартиру, и видя, что комнаты, вслѣдствіе бѣленія, отсырѣли ужъ черезчуръ, она вздумала протопить печи. Протопивши, она немедленно закрыла трубу и завалилась спать. Во снѣ она чувствовала, какъ будто ее что-то душитъ и не даетъ дышать; въ вискахъ у ней сильно стучало, она пыталась поднять голову, но не могла. Въ это самое время, сестра моя начала стучать въ дверь и громко звать ее по имени. Она собралась съ силами, съ трудомъ встала, пошла и отворила дверь. Когда она возвратилась съ сестрою въ хату, то почувствовала сильное головокруженіе. Сестра ее разспрашивала. Она сначала отвѣчала, но вдругъ пошатнулась на ногахъ. Чтобы не упасть, она инстинктивно ухватилась за сестру. Но какимъ образомъ ухватилась и что затѣмъ было, она не помнитъ. Она лишилась чувствъ.
– А кто тебя душилъ во снѣ? спросилъ ее тотъ мужикъ, который совѣтовалъ угостить мертвую Аксинью осиновымъ коломъ.
– Кто жъ его знаетъ, что меня душило?
– То-то, кто его знаетъ! Я-то знаю: все проклятая Аксинька!
Мужики начали выгружать изъ возовъ. Татьяна, стоная, помогала имъ, но они отъ нея сторонились какъ отъ зачумленной.
Я въ душѣ гордился, что я, слабый, хилый мальчишка, храбрѣе этихъ здоровяковъ. Я тогда уже убѣдился, что мысль храбрѣе всякой физической силы, но что физическая сила сильнѣе всякой храброй мысли. А изъ этого слѣдуетъ, что истинная храбрость, творящая чудеса, соткана изъ того и другаго вмѣстѣ.
«Евреи – трусы!..» Это такой фактъ, спорить противъ котораго было бы совершенно напрасно и безполезно. Заикнитесь только однимъ словомъ въ защиту еврейской храбрости, и васъ осилятъ остроумными и плоскими анекдотами о еврейской баснословной трусости. Это не разъ случалось со мною въ жизни. Нѣсколько лѣтъ тому назадъ, въ одно утро, посѣтило меня нѣсколько русскихъ, хорошихъ моихъ знакомыхъ, принадлежавшихъ къ военному, такъ сказать патентованному на храбрость, элементу. Они зашли во мнѣ въ кабинетъ, и въ крайнему изумленію, замѣтили хорошую пару пистолетовъ я двухстволку съ принадлежностями. Они знали, что я не занимаюсь перепродажею старыхъ вещей, и не даю денегъ въ ростъ за умѣренные проценты, подъ закладъ какого бы то ни было имущества.
– Неужели вы любитель оружія? спросилъ меня одинъ молодой марсъ.
– Да, я люблю оружіе,
– И вы… началъ другой офицерикъ, но заикнулся, покраснѣлъ и замолчалъ.
– Не боитесь пистолета, хотѣли Вы спросить? Пожалуйста, не стѣсняйтесь. Храбрость не моя профессія, и притомъ я не обидчивъ.
– Извините, пожалуйста, сказалъ, онъ чрезвычайно вѣжливо: – я хотѣлъ сказать, что вы – исключеніе.
– Вы очень любезны.
– Церемоніи въ сторону, прибавилъ развязно третій офицеръ, защищавшій усердно Севастополь, но, по особенному велѣнію судебъ, неполучившій и царапины. – Церемоніи въ сторону. По правдѣ сказать, мнѣ какъ-то не вѣрится, чтобы еврей, самый развитый, не боялся огнестрѣльнаго оружія.
– Почему же это вамъ не вѣрится?
– Не знаю, какъ вамъ это сказатъ, но трусость еврейская вошла въ пословицу.
– Пословица не фактъ.
– Это правда, но такъ сложилось уже общественное мнѣніе.
– Общественное мнѣніе такой же вѣрный фактъ, какъ и пословица. Если вѣрить общественному мнѣнію, то всякій шпагоносецъ храбръ какъ левъ, а вѣдь, согласитесь, господа, мало ли трусовъ и въ военной средѣ? мало ли такихъ вѣжливыхъ героевъ, которые кланяются всякой пулѣ?
Севастопольскій герой посмотрѣлъ въ окно и похвалилъ погоду.
– Конечно, тутъ не безъ предразсудковъ. Но чрезвычайно интересные анекдоты разсказываются по этому случаю.
– Ахъ! пусть онъ вамъ разскажетъ анекдотъ о «еврейскомъ разбойникѣ».
– Я охотникъ до всего интереснаго. Пожалуйста, разскажите, попросилъ я его.
– Вы не обидитесь?
– Ни мало.
– Разсказываютъ, что у одного бѣднаго еврея была жена презлющая…
– Да. Это часто случается даже съ небѣдными евреями, согласился я.
– Ну, вотъ, взъѣлась она однажды на своего смиреннаго сожителя, зачѣмъ другія жены живутъ, въ довольствѣ и роскоши, а она съ дѣтьми чуть ли не дохнетъ съ голода. «Лѣнтяй ты, да и только! кричитъ она на мужа, по мнѣ, хоть разбойничай, да корми семью! Вонъ съ моихъ глазъ!» И затѣмъ, безъ околичностей, вытолкала мужа за дверь. Долго бродилъ несчастный мужъ по улицамъ, убитый и унылый, думалъ, думалъ, и, конечно, ничего путнаго не выдумалъ. Наконецъ рѣшился: что будетъ, то будетъ, а попытаюсь сдѣлаться разбойникомъ… Вышелъ онъ за городъ, на большую дорогу, спрятался въ лѣсу и сталъ выжидать добычу. Протащился по дорогѣ мужикъ. «Нѣтъ, этого трогать не слѣдъ», подумалъ еврей, «пожалуй побьетъ, и еще послѣдній кафтанишка сниметъ. Самъ похожъ на разбойника!» Прошла по дорогѣ баба, навьюченная какими-то узлами. Еврей выглянулъ. «До чужихъ женъ дотрогиваться, да еще до христіанскихъ – грѣшно», сказалъ онъ самому себѣ. Прокатилъ какой-то франтъ, на перекладной. Еврей опять взглянулъ. «Ну, эту птицу не мѣшало бы маненько пограбить, да жаль, ямщикъ здоровый». Наконецъ, наступилъ вечеръ и часъ вечерней молитвы. Еврей сталъ усердно молиться. Въ самомъ разгарѣ молитвы, онъ замѣчаетъ, что по дорогѣ, шагомъ, плетется проѣзжій еврей, на изнуренной клячонкѣ. «Ну, наконецъ, этотъ – по моимъ силамъ», обрадовался дебютирующій головорѣзъ. Но положеніе разбойника было очень критическое: онъ не кончилъ еще молитвы, значитъ, не имѣлъ права ни сойдти съ мѣста, ни заговорить. Онъ началъ махать проѣзжему еврею руками и мычать. Проѣзжій еврей, замѣтивъ молящагося собрата, остановился и терпѣливо ожидалъ. Разбйникъ, окончивъ свою молитву, подбѣжалъ къ проѣзжему, одобряя себя внутренно.
– Добрый вечеръ! обратился онъ въ своей жертвѣ.
– Вечеръ добрый, отвѣтилъ проѣзжій.
– Шолемъ алейхеvъ! Разбойникъ протяйулъ проѣзжему руку.
– Алейхемъ шолемъ! Проѣзжій пожалъ руку разбойника.
– Откуда Богъ несетъ? спросилъ разбойникъ.
Проѣзжій объяснилъ, откуда, куда и зачѣмъ ѣдетъ.
– Нѣтъ ли у васъ табачку понюхать?
Проѣзжій угостилъ разбойника табачйомъ.
– А знаете ли вы, кто я таковъ есть? вскрикнулъ загробнымъ басомъ разбойникъ.
– Нѣтъ, не знаю; а кто вы такой?
Разбойникъ отступилъ на два шага и поднялъ кулакъ.
– Я… я… еврейскій… раз… раз… разбойникъ!! загремѣлъ грабитель.
Проѣзжій, ни живъ ни мертвъ, откинулся назадъ.
– Что же вамъ угодно? спросилъ дрожащимъ голосомъ проѣзжій.
– Подайте мнѣ, ради Бога, завопилъ плаксивнижъ голосомъ еврейскій разбойникъ – жена… девять человѣкъ дѣтей…
Когда анекдотъ кончился, мои гости покатились со смѣха. Я изъ любезности смѣялся съ ними.
– Анекдотъ недуренъ, сказалъ я – но онъ доказываетъ только физическую слабость и честность натуры того, который сгоряча взялся не за свое дѣло.
– Я знаю анекдотъ на счетъ еврейской храбрости, вызвался другой офицерикъ.
– Разсказывайте, разсказывайте!
– Какой-то нашъ братъ, офицерикъ-кутило, путешествовалъ ко Польшѣ. Въ карманахъ его свободно разгуливалъ сквозной вѣтеръ. Всѣ деньги онъ давно уже пропутешествовалъ, такъ что приходилось проѣдать вещи. Послѣ всякой корчмы его тощій чемоданъ все больше я больше облегчался, а наконецъ, и исчезъ. Дошло до того, что кромѣ дорожнаго платья, у офицера оставались только пистолеты, которыми онъ очень дорожилъ. Въ одной изъ польскихъ корчемъ, гдѣ, по обыкновенію, королевствовалъ ожирѣвшій еврей, офицеру пришлось такъ круто, что онъ, наконецъ, рѣшился попрощаться и съ своимъ любимымъ оружіемъ.
– Шинкарь! денегъ у женя нѣтъ! рѣшительно объявилъ онъ, покручивая усы. – Если хочешь, повѣрь честному слову дворянина…
– Ой вей, какъ мозно? я бѣдный цоловѣкъ!
– Ну, чортъ съ тобою. Вотъ пистолеты. Спрячь ихъ. Проѣду обратно – выкуплю.
– Нехай буде по васему, вельмозный пани! Нате вамъ гвоздь, вбейте въ стѣну и повѣсьте! пистоли. Я боюсь ихъ. Возе сохрани!
Офицеръ повѣсилъ на гвоздь свое оружіе и уѣхалъ. Еврей, продолженіе нѣсколькихъ дней, привыкъ къ оружію. Увѣряя, что оно само не стрѣляетъ, онъ часто подходилъ къ нему довольно близко, чтобы любоваться серебряной наеѣчкой, но дотрагиваться никакъ не рѣшался. Тѣмъ не менѣе, онъ гордился и сбоямъ оружіемъ, и своей храбростью. Однажды проѣзжаетъ польскій панъ и заходитъ въ корчму выпить бутылку меда. Пань удивился висѣвшимъ на стѣнѣ порядочнымъ пистолетахъ… Еврей замѣтилъ это и еще пуще возгордился.
– Эй, жидзе! кричитъ панъ.
Еврей, засунувъ рули за поясъ и шлепая туфлями, расхаживаетъ по комнатѣ, не обращая, повидимому, никакого вниманія на пана.
– Эй! пане арендарже! позвалъ его вѣжливо панъ.
Корчмарь подходитъ, гордо поднявъ голову.
– Я самъ панъ орендаръ, цто пану нузно?
– Чьи это пистолеты?
– Цьи это пистоли? Мои.
– Гдѣ взялъ?
– Гдѣ взялъ? Купилъ.
– А на что они тебѣ? продай мнѣ.
– Продать пану? не хоцу.
– Почему же?
– Поцему? самому нузно.
– Да на что же они тебѣ нужны?
– На цто? А если разбойники придутъ?
Панъ вскакиваетъ внезапно и хватаетъ корчмаря за бороду.
– Я самъ разбойникъ!
– Ну, коли ясновельмозный панъ самъ разбойникъ есть, то возьми себѣ пистоли!..
Опять раздался искренній хохотъ моихъ гостей, но на этотъ разъ я уже не смѣялся вмѣстѣ съ ними.
– Слушайте, господа, сказалъ пожилой капитанъ, довольно серьёзный человѣкъ. – Не знаю, храбры ли евреи или нѣтъ, но что они, необыкновенно находчивы, въ этомъ я ручаюсь. Нашъ полкъ въ 18… году стоялъ на квартирахъ въ одной изъ губерній, лежащихъ вблизи отъ австрійской границы. Мѣстность, на которой расположился нашъ полкъ, изобиловала лѣсами и частыми болотами, тянувшимися вплоть до границы. Каждый день дезертировали солдатики, а преслѣдовать бѣглецовъ не было никакой возможности. Въ числѣ арестантовъ, находившихся на гауптвахтѣ, содержался подъ самымъ строгимъ надзоромъ дезертиръ, уличенный въ варварскомъ убійствѣ и грабежѣ. Въ одну ночь онъ бѣжалъ вмѣстѣ съ караульнымъ, захвативъ съ собою солдатское оружіе и полную амуницію. Мы преслѣдовали бѣглецовъ всѣми возможными средствами, но они какъ будто въ воду канули. Чрезъ мѣсяцъ послѣ побѣга этихъ двухъ арестантовъ, слеталась слѣдующая исторія. Какому-то купцу, еврею, необходимо было послать срочно пятьсотъ рублей въ одно изъ мѣстечекъ, лежащихъ въ сторонѣ отъ почтоваго тракта. Онъ договорилъ еврея же водовоза отвезти туда пакетъ съ деньгами. Водовозъ, довольно сильный дѣтина, осѣдлалъ свою клячу, напялилъ на себя нѣсколько курточекъ и вдобавокъ чекмень, и выѣхалъ ночью въ путь. Время было осеннее. Рѣзкій ночной вѣтеръ дулъ прямо въ лицо курьеру, онъ продрогъ, слѣзъ съ лошади, и пошелъ пѣшкомъ, чтобы отогрѣться, ведя лошадь подъ уздцы. При поворотѣ въ небольшой лѣсокъ, по которому пролегала проселочная дорога, вдругъ выскакиваетъ солдатъ въ полной аммуниціи, съ ружьемъ на перевѣсъ, и хватаетъ водовоза за воротъ. Еврей испугался до смерти, тѣмъ болѣе, что дуло ружья прямо зіяло на него.
– Деньги! прогремѣлъ дезертиръ.
– Вотъ всѣ деньги, которыя имѣю, вапге благородіе, прошепталъ еврей, потерявшій голосъ отъ волненія. Еврей вручилъ солдату пакетъ съ деньгами. Тотъ вскрылъ пакетъ, увидѣлъ кредитные билеты, и спряталъ ихъ не считая.
– Сколько тутъ? спросилъ снисходительно разбойникъ.
– Пятьсотъ.
– Маловато. Ну, а больше не имѣешь?
– Ей-богу, ни гроша не имѣю.
– Выворачивай карманы, проклятый жидъ!
Еврей вывернулъ всѣ карманы, а ихъ было не мало: въ чекменѣ два, въ каждой курткѣ по два, не считая панталонныхъ и жилетныхъ.
– Ишь дыръ-то сколько! Скидай шинель!
– Ваше высокоблагородіе…
– Смирно! Ты въ конурѣ спишь, а я на вѣтру. Шинель долой! Дезертиръ шевельнулъ ружьемъ.
– Ваше высокоблагородіе, все отдамъ, только душу оставьте. Жена больная, десять человѣкъ дѣтей, пощадите!
– Все отдашь – не убью! объявилъ разбойникъ.
– Дай вамъ Богъ здоровье, и чины, и эполеты.
Еврей скинулъ шинель и остановился.
– Скидай куртку!
Еврей скинулъ куртку и опять остановился.
– Давай и другой лайбсардакъ, на онучи пригодится.
Еврей, немного привыкшій уже къ своему положенію, пріободрился. Онъ надѣялся на свою силу, и смѣло вступилъ бы въ борьбу съ дезертиромъ, но ружье, проклятое ружье!
– Ваше благородіе, если вы ужъ такъ милостивы, не убиваете меня, то не заставьте меня замерзнуть къ степи; оставьте мнѣ ужъ эти тряпки.
– Ну, чортъ съ тобой, проваливай! свеликодушничалъ воинъ.
Еврей еще больше ободрился.
– Ваше высокоблагородіе!
– Что тебѣ?
– Деньги эти не мои, меня наняли отвезти ихъ въ мѣстечко N. Вы ихъ взяли, ну и пользуйтесь ими на здоровье. Но спасите же и меня. Я возвращусь назадъ безъ денегъ. Мнѣ вѣдь не повѣрятъ, что служивый ихъ у меня взялъ, а скажутъ, что я все это выдумалъ, а деньги припряталъ; меня посадятъ въ острогъ. Жена и дѣти умрутъ съ голода.
– Ахъ, ты песъ этакій! не прикажешь ли возвратить тебѣ деньги?
– Какъ я смѣю, ваше благородіе, простъ деньги?
– Что-жь тебѣ угодно?
– Видите, еслибы ваша милость дали мнѣ росписку, что вы деньги получили, тогда я могъ бы показать начальству, и меня въ острогъ не посадили бы.
Дезертиръ сначала выпучилъ глаза, потомъ захохоталъ.
– Ахъ ты шутъ гороховый! Да я отродясь пера въ руки не бралъ. Росписку ему дай!
Еврей приложилъ руку ко лбу, притворившись, что глубоко раздумываетъ.
– Знаете что, ваше благородіе? сказалъ еврей чрезъ минуту. – Я сниму свой лайбсардакъ, повѣшу его на деревѣ, вотъ тамъ, вы его прострѣлите, будетъ дырка; я покажу по крайней мѣрѣ начальству, что на меня стрѣляли.
– Чортъ съ тобой, повѣсь. Пущу пулю, куда не шла.
Еврей торопливо снялъ другую куртку, повѣсилъ ее на деревѣ, а самъ отошелъ въ сторону и закричалъ:
– Ваше благородіе! постойте, не стрѣляйте. Я зажмурю глаза и заткну уши, чтобы не видѣть огня и не слышать пифъ-пафъ.
Дезертиръ наслаждался трусостью еврея. Чтобы его больше напугать, онъ подбѣжалъ въ трусу и выстрѣлилъ надъ самымъ его ухомъ.
– Ай вай миръ! пискнулъ не своимъ голосомъ еврей. Но въ ту же минуту онъ обхватилъ солдата и стиснулъ его въ своихъ желѣзныхъ объятіяхъ. Онъ повалилъ его, скрутилъ и связалъ поясомъ по рукамъ и ногамъ, взвалилъ на свою клячу, и представилъ въ городъ.
Дезертиръ этотъ оказался тотъ самый арестантъ, котораго мы никакъ не могли выслѣдить.
– Умница еврей!
– Молодецъ!
– Господа! сказалъ я – защищать еврейскую храбрость я не берусь, скажу вамъ только одно: еслибы вы принадлежали къ этой несчастной націи, которую весь міръ одѣлъ въ шутовской кафтанъ, и сдѣлалъ цѣлью своихъ насмѣшекъ, и еслибы вы имѣли такой же интересъ, какъ я, вдуматься въ смыслъ анекдотовъ, вами разсказанныхъ, то вы не сочли бы евреевъ такими отъявленными природными трусами.
Я счелъ, однакожъ, лишнимъ развить свою мысль предъ моими военными знакомыми, но въ душѣ не могъ не удивляться слѣпому пристрастію цѣлаго міра, до такой степени враждебнаго изгнанникамъ Іерусалима.
Припоминаю теперь довольно характеристическій случай изъ моей жизни, нелишенный, впрочемъ, интереса и для моихъ читателей. Онъ ясно покажетъ тѣмъ лицамъ, которыя хоть сколько-нибудь интересуются вопросомъ о цѣлой націи, на сколько основательны рутинныя, повальныя мнѣнія, освященныя вѣковою, враждебною нетерпимостью. Я вполнѣ увѣренъ, что если мои записки. попадутся въ руки того лица, которое играло первую роль въ разсказываемомъ мною случаѣ, то лицо это будетъ на столько добросовѣстно, чтобы не отрицать истины. Я разсказываю быль, а не анекдотъ для краснаго словца.
Это случилось года четыре тому назадъ, въ половинѣ декабря. Я возвращался изъ Петербурга. Верстъ девяносто или больше за Москвою оканчивалась линія желѣзной дороги. До Харькова, гдѣ я оставилъ свой экипажъ, приходилось доѣхать или на перекладныхъ, или же въ дилижансѣ. Оба средства передвиженія не представляли ничего пріятнаго. На дворѣ стояли уже холода и вьюги. Дорога была ненадежная какъ для полозьевъ, такъ и для колесъ. Я рѣшился изъ двухъ золъ выбрать меньшее, и взять изъ конторы дилижансовъ отдѣльный возокъ, чтобы страдать, по крайней мѣрѣ, на свободѣ. Я обратился къ управляющему конторою.
– Можете ли вы мнѣ дать до Харькова отдѣльной возокъ?
– У насъ, къ сожалѣнію, на лицо только одинъ.
– Я у васъ только одного и прошу.
– Дѣло въ томъ, что пассажиръ, пришедшій за минуту до васъ, заявилъ тоже желаніе на особый возокъ. Хотя онъ еще не договорился, но все-таки, по первенству, онъ имѣетъ преимущество.
– Конечно, согласился я.
– Позвольте васъ спросить, обратился управляющій чрезвычайно вѣжливо къ молодому, очень красивому человѣку въ военной формѣ:– оставляете ли вы за собою возокъ или нѣтъ? Есть желающіе…
– Оставьте за мной! объявилъ офицеръ рѣшительно – и отправьте меня чрезъ часъ. Я только позавтракаю и – въ путь.
– Вы желаете непремѣнно отдѣльный возокъ? обратился ко мнѣ управляющій.
– Да, я бы васъ покорнѣйше просилъ объ этомъ.
– Къ сожалѣнію, вамъ придется дожидаться цѣлыя сутки, пока возвратятся возки.
– Жаль, да дѣлать нечего. Обожду.
Офицеръ подошелъ.
– Позвольте! обратился онъ ко мнѣ, слегка поклонившись – куда вы желаете доѣхать?
– До Харькова.
– Я тоже. Не поѣдемъ ли вмѣстѣ? Цѣлый возокъ для одного слишкомъ ужь просторенъ.
– Пожалуй.
Мы вмѣстѣ сѣли за завтракъ, вмѣстѣ потребовали бутылку вина, и познакомились. Офицеръ, съ особой гордостью, объявилъ себя княземъ Н., состоящимъ на службѣ гдѣ-то въ Лифляндіи и ѣдущимъ въ Е., чтобы провести рождественскіе праздники у родителей, живущихъ въ имѣніи, Е… губерніи. Мой титулъ, по его незвучности, я счелъ лишнимъ объявлять; я назвалъ ему только мою фамилію. Тѣмъ не менѣе, князь любезно пожалъ мою руку. Я имѣю предубѣжденіе противъ тѣхъ, которые, кстати и некстати, хвастаютъ своими громкими отцовскими титулами; но этотъ молодой князекъ своимъ красивымъ, открытымъ, нѣсколько женственнымъ лицомъ, мнѣ съ перваго взгляда очень понравился. Я, однакожь, далъ себѣ слово вести себя съ нимъ въ пути какъ можно сдержаннѣе.
Сначала, я и мой спутникъ ограничивались одними вѣжливостями. Но заключенные въ одной клѣткѣ сутокъ на четыре или на пять, мы отъ скуки дѣлались съ каждымъ часомъ болѣе и болѣе сообщительны, особенно юный князь, который любилъ-таки поболтать. Русскія почтовыя дороги чрезвычайно способствуютъ скорому сближенію пассажировъ между собою: часто приходишь съ своимъ сосѣдомъ въ соприкосновеніе и даже въ столкновеніе, то боками, то лбами. Падая и толкая другъ друга на каждомъ ухабѣ, мы сначала извинялись одинъ вредъ другимъ, а потомъ начали смѣяться и разговорились о всякой всячинѣ. Между этой всячиной теченіе идей наводило нашу мысль и на довольно серьёзные предметы.
Мы остановились въ Курскѣ пообѣдать. Въ общей залѣ, кромѣ насъ, обѣдало за сосѣднимъ столомъ нѣсколько пассажировъ, ѣхавшахъ въ Москву. Пассажиры эти разсуждали между собою о непріятномъ приключеніи, случившемся съ ними ночью: дилижансъ опрокинулся и нѣкоторые изъ нихъ порядкомъ ушиблись. Какъ водится, ругали содержателей дилижансоваго сообщенія и порицали непростительную грубость и небрежность кондукторовъ. Между порицателями и недовольными болѣе всѣхъ пѣтушился какой-то франтъ. По акценту, оборотамъ рѣчи и нѣкоторымъ манерамъ нельзя было не узнать сразу его іерусалимскаго происхожденія. Его хвастливыя угрозы и комичныя выраженія заставляли меня подергиваться пренепріятнымъ образомъ. Я уткнулъ голову въ тарелку, притворявъ неслушающимъ его и незамѣчающимъ насмѣшливыхъ и презрительныхъ взглядовъ, бросаемыхъ ежеминутно княаемъ на кричащаго еврея.
– Каковъ гусь? обратился во мнѣ шопотомъ князь къ концу обѣда, указывая глазами на франта.
– Жаркое – неудачное, отвѣтилъ я съ притворною наивностью, посмотрѣвъ на остатки гусинаго жесткаго жаркаго, неприбраннаго еще со стола. Спутникъ мой искренно засмѣялся.
Въ дорогѣ князь, неожиданно засмѣявшись, обратился ко мнѣ:
– Что вы хотѣли сказать вашимъ отвѣтомъ на мой вопросъ во время обѣда: «каковъ гусь»?
– Вы спросили мое мнѣніе о поданномъ вамъ гусѣ, я отвѣтилъ, что жаркое – очень неудачно. Я, право, не понимаю, какъ вы успѣли управиться со своей порціей?
– Ха, ха, ха! я обратилъ ваше вниманіе не на жаренаго гуся, а на живого.
– На какого живого?
– Видно, вы усердно трудились надъ своей порціей, если не замѣтили за сосѣднимъ столомъ франта-жида, презабавно гримасничавшаго и храбрившагося.
– Я ничего не замѣтилъ.
– Жаль, преуморительная птица. Что за народъ!
– Кто?
– Жиды.
– А что?
– Пренепріятные, прескверные люди.
– Да, говорятъ.
– Какъ говорятъ? неужели вы лично никогда не сталкивались съ ними?
– Хранилъ Богъ какъ-то.
– Завидна ваша участь!
– А вы?
– О, меня они надували, по крайней мѣрѣ, сто разъ.
– На чемъ же?
– Мало ли на чемъ? и на товарахъ, и на займахъ, и даже на клубничкѣ.
– Благоразумный человѣкъ не долженъ себя давать въ обманъ болѣе двухъ разъ.
– Обстоятельства заставляютъ иногда; что прикажете дѣлать?
– Напримѣръ?
– Ну, проиграешься, прокутишься, денегъ ни гроша, куда обратиться прикажете? Конечно, къ жиду. Ну, и лупитъ жидъ, что есть мочи.
– Изволите видѣть: жидъ считаетъ проигравшагося или прокутившагося человѣка не слишкомъ надежнымъ плательщикомъ. Онъ разсчитываетъ, что изъ трехъ подобныхъ должниковъ уплатитъ, можетъ быть, только одинъ, а потому и требуетъ, чтобы этотъ одинъ заплатилъ за троихъ.
– А между тѣмъ платятъ всѣ трое.
– А иногда не платитъ и ни одинъ. Шансы ровные.
– Но какъ же заниматься подобныхъ ремесломъ?
– Конечно, не похвально. Но въ томъ обществѣ, гдѣ люди проигрываются и прокучиваются, должны, по натуральному ходу вещей, явиться и подобные ростовщики: иначе нельзя было бы отыграться, и нельзя было бы протереть глаза наслѣдственнымъ денежкамъ преждевременно.
Князь улыбнулся.
– Но почему именно жиды избрали себѣ это гнусное ремесло?
– Ну, съ этимъ я не согласенъ. Въ столицахъ вы встрѣтите десятки ростовщиковъ чисто россійскаго происхожденія, которые еще почище жидовъ будутъ.
– Нѣтъ, что ни говорите, а такой падкой на деньги націи, какъ еврейская, и въ мірѣ нѣтъ. Въ деньгахъ концентрировани всѣ ихъ помыслы, всѣ ихъ страсти, всѣ ихъ стремленія. Степени аристократизма у нихъ опредѣляются количествомъ рублей. Тысяча первый чинъ, десять тысячъ – второй, а сто тысячъ – чуть ли не генералъ у нихъ.
Князь засмѣялся надъ собственной остротой.
– Да вѣдь у нихъ, кажется, другихъ генеральскихъ чиномъ и быть не можетъ?
– Пустяки, это лѣнтяи, шахеръ-махеры и…
– Трусы?
– Ну, о трусости и говорить нечего. Я въ Польшѣ одного фактора такъ перепугалъ холостымъ зарядомъ, что онъ, кажется, и ремесло свое бросилъ.
– Неужели вся еврейская нація состоитъ изъ однихъ только факторовъ?
– Почти. Знаете-ли, что жидъ во фракѣ гораздо вреднѣе, чѣмъ жидъ въ капотѣ?
– Почему такъ?
– Этотъ, по крайней мѣрѣ, знаетъ свое мѣсто, а тотъ еще раздувается какъ царь лягушекъ и чортъ ему не братъ.
– Можетъ быть, потому, что онъ уже сознаетъ свое человѣческое достоинство?
– Какое тамъ достоинство, я какое тамъ человѣческое! У михъ нѣтъ ни достоинства, ни сердца человѣческаго. Умирай предъ глазами жида десять человѣкъ – онъ ихъ не спасетъ, если для этого потребуется хоть одинъ рубль.
– Такую характеристику я въ первый разъ слышу; мнѣ говорили наоборотъ, что жиды – мягкосердны и сострадательны, какъ вообще всѣ робкіе люди.
– Не вѣрьте ничему хорошему, что нихъ говорятъ. Мнѣ, напримѣръ, говорили, что жидовки очень нравственны.
– И что-жь?
– И это ложь. Я неоднократно убѣждался въ этомъ собственныхъ опытомъ.
– Неужели же вы унизились, князь, до того, чтобы бывать въ еврейскихъ обществахъ?
– Сохрани Богъ!
– Но гдѣ же и какъ вы пожинали лавры своихъ амурныхъ побѣдъ?
– Знаете ли, что въ Польшѣ вообще, а въ Бердичевѣ въ особенности, ко мнѣ приходили съ визитами жены и дочери самыхъ богатыхъ, почетныхъ въ своей средѣ жидковъ?
– Какъ же вы знакомились съ ними?
– Чрезъ посредниковъ и посредницъ.;
– А не надували ли васъ эти благородные дѣятели?
– Нѣтъ! Въ этомъ отношеніи факторы добросовѣстны.
– А! По крайней мѣрѣ хоть въ одномъ.
Я притворился уснувшихъ, чтобы прекратить этотъ непріятный разговоръ.
Въ Харьковѣ я долженъ былъ по одному дѣлу простоять нѣсколько дней. Князь долженъ былъ уѣхать на перекладныхъ. Не знаю, понравился ли я на самомъ дѣлѣ моему спутнику, или же онъ предпочелъ доѣхать со мною до Е. въ спокойномъ экипажѣ, чѣмъ трястись на почтовой тележкѣ, но онъ остался въ Харьковѣ и терпѣливо дожидался меня. Мы выѣхали ночью. Часовъ въ шесть утра мы остановились на станціи напиться чаю. Впродолженіе всего пути князь занимался нашимъ общимъ хозяйствомъ и разливалъ чай. Самоваръ давно ужъ былъ поданъ и нетерпѣливо шипѣлъ на столѣ, а князь, озабоченный и блѣдный, то выбѣгалъ на дворъ, то вбѣгалъ въ комнату, не замѣчая ни меня, ни самовара.
