Текст книги "Записки еврея"
Автор книги: Григорий Богров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 36 страниц)
«Г. главноуправляющему нашему…ой губерніи
Милостивый Государь N. N.
Десять лѣтъ вашей радѣтельной и отличной службы на славномъ поприщѣ нашихъ дѣлъ; ваши неутомимые труды по благоустройству и отличному управленію нашими откупами нѣсколькихъ губерній, наконецъ, примѣрно-исправное продовольствіе вами многочисленныхъ войскъ въ тяжелую годину отечественныхъ бѣдствій, при невыразимыхъ трудностяхъ и непреодолимыхъ препятствіяхъ, доказали намъ болѣе чѣмъ достаточно всю блистательную сторону вашихъ рѣдкихъ способностей, вашу неподражаемую преданность и энергію, признанныя давно уже нашимъ дрожайшимъ родителемъ.
Выражая вамъ за изъясненныя долголѣтнія ваши услуги нашу глубочайшую признательность, симъ награждаемъ васъ (цифра) руб. серебромъ, и разрѣшаемъ получить таковые изъ кассы и снести расходомъ подъ надлежащей статьей.
Остаемся, къ вамъ, на всегда благосклонными N. N.»
Иногда выдавались награды всѣмъ откупнымъ служащимъ, безъ изъятія, каждому по рангу и достоинству. Подобные, рѣдкіе случаи совпадали всегда съ семейными событіями откупщиковъ, напримѣръ, съ его именинами, съ вступленіемъ въ бракъ его дѣтей, съ пріобрѣтеніемъ титула почетнаго потомственнаго гражданина и проч.
Одно изъ подобныхъ событій совершилось и въ настоящемъ случаѣ, когда откупной людъ зашевелился: кабачный принцъ, будущій обладатель многочисленныхъ россійскихъ кабаковъ, единородный сынъ откупщика, вступаетъ въ бракъ. Какъ было не зашевелиться бѣдному откупному люду при перспективѣ на сверхштатную подачку? А что подачка эта воспослѣдуетъ, въ томъ почти никто не сомнѣвался, судя по радостному настроенію духа откупщика и по блистательности партіи, которую дѣлалъ его единственный, любимый сынъ.
Въ нашей средѣ больше ни о чемъ не говорили, какъ только о событіи дня. Всѣ были имъ заинтересованы, даже раби Левикъ и Хайклъ, надѣявшіеся блистательно сыграть вечеринку у откупщика, когда новобрачные благополучно пріѣдутъ въ П… Откупные служители, а пуще еще ихъ жоны нѣсколько разъ въ день прибѣгали къ намъ, съ различными сообщеніями.
– Слыхали ли вы, Ревекка, откупщикъ дѣлаетъ теперь, предъ отъѣздомъ, вечеринку для всѣхъ служащихъ? Васъ не приглашали еще? спрашивала жена кассира.
– Нѣтъ. А васъ?
– Меня тоже нѣтъ, но мужъ увѣряетъ, что всѣхъ пригласятъ, и васъ.
– Куда намъ! У насъ шелковыхъ капотовъ не водится; изъ нашего маленькаго жалованья и ситцевыхъ дѣлать нельзя!
– Ахъ, Ревекка, что за красавица наша невѣста, еслибы вы знали! восторгался другой откупной субъектъ женскаго пола.
– Видѣли, что ли? спрашивала мои мать.
– Гдѣ-жь мнѣ видѣть! Мужъ сказывалъ.
Откупные служители облизывались напрасно: вечеринки для нихъ не сдѣлали, а обѣщали устроить кормленіе звѣрей по благополучномъ пріѣздѣ новобрачныхъ. Все семейство откупщика, въ двухъ дормезахъ, напутствуемое самыми подобострастными пожеланіями подчиненныхъ, уѣхало въ одинъ изъ южныхъ городовъ, изобилующій евреями европейскаго покроя.
Однако мнѣ удалось увидѣть портретъ невѣсты кабачнаго принца, и я долженъ былъ сознаться, что подобной красоты никогда еще не видалъ. «Боже мой! думалъ я, за что этому человѣку столько земныхъ благъ!» И ворочался отъ зависти съ боку на бокъ впродолженіе трехъ долгихъ безсонныхъ ночей.
Чуство зависти, недававшее мнѣ покоя при взглядѣ на изображеніе нареченной моего врага, было ничто въ сравненіи съ тѣмъ, что я почувствовалъ при видѣ оригинала, явившагося блестящей звѣздой на горизонтѣ города П. Въ первый разъ въ жизни я видѣлъ глазами, а не воображеніемъ, красавицу въ обширномъ значеніи этого слова. Юная, изящная, стройная какъ тополь, она своеми длинными, золотистыми волосами, прозрачнымъ розоватымъ цвѣтомъ лицаи шеи, нѣжною округленностью формъ, мелодичностью голоса и веселымъ смѣхомъ олицетворяла тотъ идеалъ совершенной женской красоты, который я себѣ составилъ, начитавшись до пресыщенія равныхъ романовъ. А увидѣлъ я это очаровательное созданіе въ первый разъ, изъ-за кулисъ, на балѣ откупщика, данномъ по прибытіи новобрачныхъ. Она была царицей бала и умѣла на немъ царствовать. Все увивалось вокругъ нея: и подагрикъ губернаторъ, и офицеры въ эполетахъ и шпорахъ, и блистательные юноши во фракахъ и бѣлыхъ галстухахъ. Она переходила изъ рукъ въ руки, танцовала развязно, перекидывалась словами, на разныхъ, мнѣ незнакомыхъ, языкахъ и восхищала всѣхъ. Какимъ мелкимъ и ничтожнымъ мальчишкой казался возлѣ нея ея юный чахоточный супругъ съ непомѣрно-горбатымъ носомъ! Я не спускалъ съ нея изумленныхъ взоровъ впродолженіе нѣсколькихъ часовъ; я былъ очарованъ этимъ явленіемъ. Неужели она еврейка? вопрошалъ я себя въ сотый разъ.
Мать моя прямо и открыто не хотѣла признавать ее за еврейку; она считала ее позоромъ для еврейской націи.
– Еслибы она меня озолотила, я не взяла бы ее въ жены моему сыну, негодовала моя мать. – Помилуйте, это стыдъ и страмъ, собственные волосы носить, да еще выставляетъ ихъ напоказъ: «на, молъ, смотри, кто хочетъ, на эту гадость». А шею, шею-то какъ обнажаетъ, почти до… И мать отплевывалась, не докончивъ фразы.
На этомъ пунктѣ я не сходился съ матерью. Съ какимъ нетерпѣніемъ, сидя въ конторѣ у окна надъ своей сухою работою, я выжидалъ ея появленія. А появлялась она очень часто, то усаживаясь, блестящая и нарядная, съ своимъ ненавистнымъ мнѣ мужемъ въ щегольской экипажъ, то отправляясь съ нимъ подъ руку, то проскакивая амазонкой на богатой лошади. Я обожалъ эту женщину, я боготворилъ ее; это была первая сознательная любовь моей юности, первый пылъ моего горячаго сердца, первый порывъ въ жизни; я любилъ безъ всякихъ земныхъ помышленій, безъ цѣли и стремленія, и не чувствовалъ даже потребности приблизиться въ ней. Я былъ радъ, что она меня не замѣчаетъ; я готовъ былъ ей молиться; это была самая высокая моя любовь и самая безнадежная. Я съ Хайкелемъ былъ совершенно откровененъ, я сообщалъ ему малѣйшій полетъ моего воображенія. Онъ всегда зналъ состояніе моей безхитростной души и никогда не измѣнялъ мнѣ. Я не скрылъ отъ него, до какой степени она волнуетъ меня и поглощаетъ всѣ мои помысли. Мнѣ было отрадно говорить съ кѣмъ-нибудь о ней, произносить ея имя.
– Эй, братъ, сказалъ онъ мнѣ однажды – больно часто началъ ты задумываться; тебя женить придется.
Я пропустилъ эту шутку мимо ушей. Но съ тѣхъ поръ, отношенія моей матери ко мнѣ сдѣлались скрытнѣе и таинственнѣе обыкновеннаго. Она часто, по цѣлымъ часамъ, перешоптывалась съ Хайвелемъ и съ какими-то незнакомыми мнѣ евреями подозрительнаго вида. Я хотя и замѣчалъ, что вокругъ меня происходитъ что-то необыкновенное, но мой внутренній міръ былъ такъ переполненъ собственнымъ содержаніемъ, что въ немъ не оставалось ни малѣйшаго уголка для воспринятія чего нибудь новаго, неимѣющаго отношенія къ тому, что меня цѣликомъ поглощало. Единственный разъ я какъ-то, вскользь, спросилъ Хайкеля:
– О чемъ ты тамъ перешоптываешься съ матерью?
– Это до тебя не касается. Дѣла ломаемъ.
Чрезъ нѣкоторое время, я нечаянно подслушалъ разговоръ моихъ родителей, который вполнѣ объяснилъ мнѣ, какого рода дѣла ломаются на мой счетъ.
– Приходилъ шадхенъ (сватъ)? спросилъ отецъ, зѣвая.
– Какъ же. Сидѣлъ болѣе двухъ часовъ, ожидая тебя, но ты, благодаря своимъ милымъ бочкамъ, забываешь о цѣломъ мірѣ и о своемъ семействѣ.
– Бочки, бочки! Бочки хлѣбъ тебѣ даютъ!
– Но вѣдь и о сынѣ подумать нужно.
– Ты, благодаря Бога, думаешь у меня за двоихъ.
– Еслибы я на тебя понадѣялась, то и Сара просидѣла бы въ дѣвкахъ до сѣдыхъ косъ.
– Ну, сынъ – не дочь. По моему, торопиться нечего.
– У тебя одно на языкѣ: «не торопись, не спѣши», а чего ждать?
– А чего спѣшить?
– Ты слѣпъ; не видишь, что мальчикъ совершенно созрѣлъ и развился; у него обнаруживаются помыслы не дѣтскіе; того и гляди, бросится въ развратъ, какъ откупной финтикъ Кондрашка.
– Ты всегда видишь то, чего никто не видитъ.
– А я тебѣ скажу вотъ что: ты колпакъ, и больше ничего!
– Ну, это я въ сотый разъ слышу. – Ты скажи что нибудь поновѣе.
– А вотъ что поновѣе. Шадхенъ прочиталъ мнѣ письмо изъ Л. Всѣ условія улажены. Приданаго за дѣвицей триста: половина къ вѣнцу, а половина потомъ, подъ вексель.
– Больно мало…
– А ты и этого не даешь; чего чванишься! Харчи дѣтямъ – три года, а мы – два года.
– Ну, на это я совсѣмъ несогласенъ; если ужъ женить мальчика, то, по крайней мѣрѣ, обузы на себя не брать, а то еще невѣстку къ себѣ въ домъ, а тамъ вѣчные крики и ссоры.
– Этого не бойся! Нашъ Сруль не глупецъ какой; въ три года самъ на ноги подымется, безъ насъ обойдется. Онъ и теперь могъ бы достать мѣсто въ любомъ откупѣ.
– Что еще?
– Гардеробъ невѣстѣ – приличный…
– Приличный… Опредѣлить бы нужно.
– Это ужъ оставь мнѣ; съ матерью невѣсты сама улажу. Невѣстѣ до свадьбы подарковъ выслать нужно.
– А именно?
– Два шнурка жемчуга…
– Ну, жемчуга мои бочки не даютъ.
– Не безпокойся, я свой отдамъ. Потомъ, шаль, серьги…
– А гдѣ ихъ взять?
– Купимъ въ долгъ.
– А платить изъ чего прикажешь!
– Надарятъ же на свадьбѣ сколько нибудь денегъ дѣтямъ, мы этимъ и уплатимъ.
– Хитро.
Мать засмѣялась.
– Не мѣшало бы посмотрѣть невѣсту; можетъ, безносая хакая.
– Она красивая дѣвка, я тебѣ говорю. Что, я врагъ своему сыну, что ли?
– Понравится ли еще нашъ сынъ?
– Что? Нашъ сынъ понравится ли имъ? Свиньи этакія, они посмѣютъ брезгать моимъ сыномъ?
– Кто знаетъ? можетъ, и посмѣютъ.
– Въ ноги пусть кланяются, что я не брезгаю ими, паршивыми. Мой родъ – и ихъ родъ!.. Еслибы не горькія наши обстоятельства, да бѣдность… О-о-охъ!
Мать глубоко вздохнула.
– Когда же это уладится окончательно? спросилъ отецъ.
– А вотъ, я велѣла написать въ Л., что если желаютъ кончить дѣло, то пусть выѣдутъ съ дочерью на половину дороги въ М., а мы пріѣдемъ туда съ сыномъ.
– Развѣ я могу уѣхать отсюда?
– Ну, не поѣдешь, сама поѣду съ сыномъ.
– Да ты бы прежде поговорила съ Срулемъ!
– Что? согласія спрашивать? Это что за новые порядки!
– Но вѣдь можетъ же ему дѣвка не понравиться. Не тебѣ жить съ нею, а ему.
– Я въ красотѣ и благонравьи больше толку знаю, чѣмъ онъ. Если мнѣ понравится, то уже и ему…
– Да вѣдь вкусы различные бываютъ. Ты вѣдь вотъ черна и некрасива, а мнѣ дураку понравилась; можетъ же случиться и наоборотъ.
Раздался мягкій ударъ по нѣжному тѣлу. Отецъ заигрывалъ съ матерью.
– Перестань дурачиться… Если смотрѣть на его вкусъ, то подавай ему, пожалуй, такую, какъ невѣстка откупщика.
– Губа не дура. Она мнѣ тоже…
– Нравится? Что тамъ можетъ нравиться? бѣла какъ сырая булка, волосы рыжіе, тонка какъ щепка, а безстыдная… тьфу!
«Такъ вотъ что затѣваютъ на мой счетъ?» подумалъ я. «Меня спрашивать нечего? такъ наперекоръ же имъ, не хочу и не поѣду». Я дулся цѣлый день на мать, но она этого не замѣчала. Въ этотъ день она шепталась съ Хайкелемъ дольше обыкновеннаго. Улучивъ удобную минуту, я грозно сказалъ Хайкелю, желая сорвать на немъ досаду:
– Такъ вотъ ты какой другъ! Ты знаешь, что происходитъ у васъ въ домѣ, а мнѣ ни слова не говоришь? Ты самъ, можетъ быть, сводишь, чтобы сорвать десять рублей за сватовство, а потомъ нализаться на моей проклятой свадьбѣ?
– Ты угадалъ, осленокъ, имѣю это намѣреніе; а намѣреніе это я имѣю не для того, чтобы заработать десять рублей, – я плевать хочу на деньги – а для твоей же пользы.
– Хороша польза! Ты самъ тысячу разъ проклиналъ евреевъ за то, что они такъ рано вступаютъ въ бракъ.
– Проклиналъ и проклинать буду до тѣхъ поръ, пока большинство еврейскаго общества не образумится и не станетъ воспитывать своихъ дѣтей почеловѣчески. Тогда и ранніе браки будутъ невозможны. Но ты и твои родители принадлежите уже къ отсталымъ; тебѣ уже новой дороги нѣтъ, а потому иди по старой и не барахтайся. Кто залѣзъ въ болото и не можетъ выкарабкаться, тотъ, по крайней мѣрѣ, долженъ улечься въ немъ какъ можно удобнѣе.
– Какія же тутъ удобства?
– Жена… Женщина есть уже сама по себѣ удобство, весело отвѣтилъ Хайклъ, мигнувъ правымъ глазомъ. – А свобода? что это одно стоитъ? Ты самъ себѣ господинъ; дѣлай что хочешь, читай все, что тебѣ нравится, или куда тебѣ угодно. Пріятно развѣ быть всегда на веревочкѣ у матери?
Хайклъ, къ моему несчастью, былъ замѣчательный софистъ, и обладалъ вполнѣ даромъ слова. Если онъ брался доказать что нибудь, то умѣлъ представлять предметы съ такихъ сторонъ, съ такихъ новыхъ точекъ зрѣнія, что дѣло выходило ясно, какъ дважды-два-четыре.
– Эхъ, братъ, заключилъ онъ свою рѣчь – ты вотъ все сидишь надувшись, какъ индюкъ на сѣдалѣ, а чего ты дуешься? Влюбленъ въ эту сырую булку, какъ мать твоя ее называетъ? Какъ бы не такъ! Природа, братъ, въ тебѣ проснулась – вотъ что.
Чрезъ мѣсяцъ, послѣ описаннаго разговора, я съѣхался съ моей невѣстой. Именно съѣхался, а не сошелся, потому что сдѣлавшись женихомъ и проживши цѣлыхъ два дня подъ одной кровлей съ будущей спутницей моей жизни, я не сказалъ съ ней двухъ словъ, даже не смотрѣлъ на нее прямо, а какъ-то украдкой, искоса. Мнѣ было такъ стыдно!
Когда мы пріѣхали въ М. (съ нами былъ Хайклъ и шадхенъ) и остановились въ единственномъ еврейскомъ постояломъ дворѣ, ворота котораго украшались ворохомъ сѣна, вмѣсто вывѣски, мы уже застали тамъ невѣсту и ея родителей. Изъ трехъ комнатъ, предназначенныхъ къ услугамъ проѣзжающихъ, гости, прибывшіе до насъ, заняли двѣ, а потому въ нашемъ распоряженіи осталась только одна, и та тѣсная, грязная, почти безъ мебёли и тюфяковъ. Переступая порогъ нашей комнаты, я дрожалъ и волновался, какъ будто ожидалъ какого-то страшнаго скандала. Къ моему счастію, никто изъ пріѣхавшихъ не встрѣтилъ насъ. Дверь между нашей комнатою и жильемъ другихъ проѣзжающихъ была наглухо забита. Тѣмъ не менѣе меня конфузилъ шелестъ женскаго платья, раздававшійся у роковой двери; мнѣ казалось, что оттуда, въ щель, на меня смотрятъ посторонніе глаза и я боялся посмотрѣть въ ту сторону.
Чрезъ часъ, къ намъ явился какой-то сухопарый еврей съ длинной, какъ у жирафа, шеей. Это былъ какой-то прихвостень моего будущаго тестя, хасидъ и талмудейская крыса. Пожелавъ матери добраго дня и спросивъ ее о здоровьѣ, онъ подалъ мнѣ и прочимъ членамъ мужескаго рода свою грязную, холодную и мокрую руку, процѣдивъ при этомъ принятую фразу «Шолемъ Алейхемъ»! Мать, изъ вѣжливости, освѣдомилась о драгоцѣнномъ здоровьѣ невѣсты и ея родителей.
– Чувствуютъ себя очень нехорошо послѣ утомительной дороги. Они очень деликатнаго здоровья. Ихъ предки были весьма богатые люди, прокартавилъ прихвостень, съ намѣреніемъ пустить пыль въ глаза. Но мать моя не спускала подобныхъ штукъ.
– Я и мой сынъ, хотя наши предки знамениты не богатствомъ, а ученостью и набожностью, не менѣе утомлены.
Прихвостень, молча, проглотилъ эту пилюлю. Хайклъ самодовольно улыбался; одинъ только шадхенъ ёжился, опасаясь убыточныхъ для его интересовъ стычекъ.
– Наши съ большимъ нетерпѣніемъ ждутъ вашего пріятнаго знакомства, возобновилъ разговоръ прихвостень, тонко улыбаясь.
– Что-жь, милости просимъ. Я буду очень рада видѣть гостей у себя.
– Почтенная Ревекка, обидѣлся прихвостень: – наши прежде васъ пріѣхали, они уже тутъ, какъ дома, а вы гостья…
– Не прикажете ли, вознегодовала мать: – не прикажете ли мнѣ вести своего сына какъ медвѣдя напоказъ? Это что за порядки такіе? Женихъ пойдетъ первый въ невѣстѣ, по татарски, что ли?
По поводу этого щекотливаго вопроса пошли безконечныя дипломатическія пренія между прихвостнемъ и нашими адъютантами.
– Перестаньте спорить, господа, рѣшила мать: я не пойду первая. Мы отдохнемъ и снова уѣдемъ назадъ. – Мать не шутила; это можно было заключить изъ ея рѣшительнаго тона и жеста. Прихвостень побѣжалъ на половину невѣсты, а за нимъ отправился и грустный шадхенъ. Чрезъ минуту оттуда послышался сердитый женскій голосъ. Это былъ голосъ моей будущей тещи. Она тоже не соглашалась уступить.
Мать моя злилась и ругала чванливыхъ сосѣдей, а больше всѣхъ – шадхена, заварившаго всю эту кашу. Хайклъ пасовалъ передъ моей матерью и боялся ее урезонивать. Я, начитавшись романовъ и зная, какимъ почетомъ и уваженіемъ пользуются въ Европѣ женщины вообще, а невѣсты въ особенности, не могъ оправдать каприза моей гордой матери.
– Маменька… мнѣ кажется… началъ я робко: – мнѣ кажется, что…
– Что?! напустилась она на меня, не давъ кончить фразы – Что? Тебѣ кажется… что я должна идти кланяться твоей будущей женѣ? Браво, мой милый сынокъ! ты еще въ глаза не видалъ этой цацы, а уже унижаешь мать!
Я посмотрѣлъ въ ту сторону, гдѣ сидѣлъ Хайклъ, ожидая его вмѣшательства, но его не было уже въ комнатѣ. Я былъ въ отчаяніи, что опечалилъ мать. Мать плакала и вытирала слезы. Я не знаю, чѣмъ бы все это кончилось, еслибы вдругъ не раздался страшный трескъ въ нашей комнатѣ, отъ котораго я и мать разомъ вздрогнули. Мы повернули испуганныя лица въ ту сторону, откуда этотъ трескъ раздалея; намъ показалось, что ветхій потолокъ обрушивается на насъ, но потолокъ оказался на своемъ мѣстѣ. Дѣло объяснилось тѣмъ, что двери, отдѣлявшія насъ отъ нашихъ сосѣдей, были разомъ сорваны съ петель сильной рукой находчиваго Хайвеля. Никогда я не забуду этой комичной минуты, заставившей мою мать покатиться со смѣха. У открытыхъ дверей стоялъ, красный какъ ракъ, Хайклъ, таща за руку пожилую еврейку съ морщинистымъ лицомъ и съ черными глазами. Еврейка эта упиралась всѣмъ корпусомъ, какъ норовистая кляча; за ней, на второмъ планѣ, обрисовывались сконфуженныя лица сѣдоватаго еврея невысокаго роста, дѣвушки въ ситцевомъ, ваточномъ капотѣ, прихвостня и нашего шадхена. Замѣтивъ смѣхъ моей матери, еврейка начала еще больше упираться и вырывать свою руку изъ желѣзныхъ лапъ Хайкеля. Но мать разомъ превратила эту странную сцену. Она подбѣжала къ двери, и оттолкнувъ Хайкеля, очень любезно протянула сосѣдкѣ руку. Еврейка, польщенная этой любезностью, засмѣялась и, безъ околичностей, кинулась въ объятія моей матери. Раздались самые звонкіе поцѣлуи, сопровождаемые китайскими церемоніями и стереотипными фразами. Всѣ лица разомъ прояснились.
– Давно бы такъ, пропыхтѣлъ Хайкель. – Не даромъ пословица гласитъ: у женщинъ волосъ длиненъ, а умъ коротокъ.
За эту любезность онъ получилъ порядочной тумакъ отъ матери, развеселившій всю почтеннѣйшую публику. искреннѣе всѣхъ хохотала дѣвушка въ ситцевомъ капотѣ. «Она, какъ видно, совсѣмъ не застѣнчиваго десятка», подумалъ я: «отчего же мнѣ такъ неловко?» Я осмѣлился искоса посмотрѣть на нее, но встрѣтивъ ея смѣлый взглядъ, опустилъ глаза и больше не рѣшался уже на подобный подвигъ. Я убѣдился въ одномъ, что она красива той простой, обыденной красотой, которая обусловливается свѣжимъ цвѣтомъ лица, румяными пухлыми щеками, округлостью правильнаго лица и полнотою формъ тѣла.
Я не хочу пускаться въ подробную рисовку матери и отца моей невѣсты. Скажу только, что будущій мой тесть, приступившій немедленно ко мнѣ съ разными учеными вопросами и разспросами, показался мнѣ добрякомъ, будущая моя теща представлялась грубой и злой.
– Что это ты, мой милый, такой блѣдный? У тебя, кажется, здоровье плохое? приступила она ко мнѣ съ первыхъ словъ.
– Нѣтъ, я здоровъ, отвѣтилъ я нерѣшительно.
– Онъ, кажется, у васъ болѣзненный? замѣтила она моей матери.
– Да, какъ видите, въ дровосѣки не годится, срѣзала ее мать.
– Талмудъ не свой братъ, весело вмѣшался мой будущій тесть: – онъ жиру не придастъ. Что-жь? червямъ меньше достанется.
Эта гамлетовская мысль показалась его супругѣ почему-то неумѣстной.
– Ты всегда съ своими червями, смертью и адомъ. Супругъ поджалъ хвостъ и обратился къ Хайкелю.
– Не мѣшало бы проэкзаменовать моего будущаго зятюшку, какова сила его въ талмудѣ? Какъ вы думаете, а?
– А кто его экзаменовать будетъ, позвольте спросить? сказалъ Хайклъ грубо и сердито. – Не вы ли?
– Нѣтъ. Сознаюсь, я слабъ на этомъ пунктѣ, хотя и маракую кое-какъ. А вотъ этотъ! указалъ онъ на прихвостня.
– Этотъ? спросилъ Хайклъ, презрительно тыкая на него пальцемъ. – Хорошо. Но я, прежде всего, его самаго проэкзаменую.
Съ этими словами онъ быстро подошелъ къ прихвостню и пошелъ осыпать его такими вопросами, что тотъ, попробовавши сначала отбиваться отъ своего импровизированнаго экзаменатора, почувствовалъ, наконецъ, полнѣйшее свое безсиліе, и сконфуженный до-нельзя, замолчалъ. Женщины съ большой сосредоточенностью внимали этому ученому диспуту на китайскомъ для нихъ языкѣ и хлопали глазами, а мать моя таяла отъ удовольствія.
– Вы – великій ламденъ (ученый), рѣшилъ мой будущій тесть, подобострастно тряся Хайкеля за руку.
– Я училъ его, сказалъ Хайклъ, указывая на меня. – Понимаете ли вы? Я самъ!
– О! ученика подобнаго учителя нечего экзаменовать
Затѣмъ, мать моя, родители невѣсты и шадхенъ заперлись въ особой комнатѣ.
Я остался съ Хайкелемъ.
– Какъ нравится тебѣ невѣста, Сруликъ?
– Не знаю.
– Врешь, знаешь. Дѣвка просто цимесъ (компотъ). Лучшей и желать нельзя.
На другой день, я и Хайка были объявлены женихомъ и невѣстой. По щучьему велѣнію, по родительскому хотѣнію, мы обязаны были любить другъ друга и множиться, аки рыбы морскія. Выпили по нѣскольку рюмокъ водки, закусили ржанымъ медовымъ пряникомъ, написали предварительное условіе (тноимъ), разбили нѣсколько надбитыхъ тарелокъ, и дѣлу конецъ. Хайклъ попытался-было склонить мою мать дать мнѣ возможность побесѣдовать съ невѣстой наединѣ, но мать дала ему такой отпоръ, что онъ немедленно попятился назадъ.
– Это еще что? крикнула она сердито – новыя моды я буду заводить. Успѣютъ еще наговориться до тошноты. Жизнь долга.
Мать пророчила въ эту минуту: мы впослѣдствіи успѣли договориться именно до тошноты.
На другой день, мы разъѣхались. Первое свиданіе не была радостно, за то и первая разлука не была печальна.
Свадьба моя была назначена чрезъ нѣсколько мѣсяцевъ. Я долженъ былъ пріѣхать съ родителями въ городъ Л., гдѣ жила моя невѣста, отпраздновать свадьбу, и остаться уже тамъ на харчахъ у тестя. Но уговорено было, что еще до свадьбы, на праздникъ пасху, родители моей невѣсты возьмутъ меня въ себѣ въ гости на нѣсколько дней, чтобы поближе познакомиться со мною.
По возвращеніи домой, къ намъ нагрянули всѣ сослуживцы отца съ ихъ жонами и чадами, и на радостяхъ вся честная компанія нализалась до положенія ризъ. Затѣмъ, жизнь моя вступила въ обыденную свою колею: то же хожденіе въ контору, тоже зубреніе талмуда и чтеніе лубочныхъ романовъ, тоже пиленіе на некрашеной скрипицѣ; я такъ же млѣлъ при появленіи невѣстки откупщика, какъ и прежде. Къ моимъ земнымъ блатамъ прибавилась только новая соболья шапка съ хвостиками, и серебряные часы временъ Рюрика, полученные мною въ подарокъ отъ моей щедрой невѣсты.
Сказать ли правду? Я съ нетерпѣніемъ ожидалъ своей свадьбы. Не потому, что чувствовалъ особенную любовь въ моей невѣстѣ, а изъ потребности въ какой-нибудь перемѣнѣ въ моей монотонной жизни. Я ни на минуту не забывалъ соблазнительныхъ словъ Хайкеля: «А свобода что стоитъ?»
Поѣздка на пасху въ невѣстѣ въ гости спасла меня отъ большой непріятности. Евреи къ празднику пасхи обязаны запастись новою кухонною и столовою посудою, небывшею еще ни разу въ употребленіи. Эта посуда хранится подъ замкомъ и строго оберегается отъ всякаго соприкосновенія съ хлѣбомъ и прочими буднишними съѣстными припасами, называющимися хамецъ. Между прочею посудою, мать въ одно утро принесла съ базара много стакановъ, стаканчиковъ и рюмокъ, и вновь отправилась на базаръ. Я давно уже открылъ акустическую тайну, что стаканы издаютъ самый чистый, опредѣленный звукъ, который понижается по мѣрѣ того, какъ стаканъ наполняется жидкостью. Я горѣлъ нетерпѣніемъ примѣнить это открытіе къ дѣлу, но число нашихъ домашнихъ стакановъ и рюмокъ было слишкомъ ограниченно для этого эксперимента. При видѣ на столѣ такого количества разнокалиберной стеклянной посуды, мнѣ пришла роковая мысль пустить мое открытіе въ ходъ. Долго не думая, разставивъ въ порядкѣ стаканы и ихъ меньшую братію, я вздумалъ извлекать изъ нихъ звуки, желая подобрать какую-нибудь правильную музыкальную фразу. Но ничего не выходило: интервалы тоновъ были слишкомъ неправильны. Забывъ о томъ, что это пейсаховая посуда, я зачерпнулъ хамецовую воду и началъ подливаніемъ этой воды въ стаканы регулировать интервалы. Я долго трудился, пока мое ученое желаніе увѣнчалось успѣхомъ; ударяя по стаканамъ серебряной ложечкой, я правильно выстукивалъ на нихъ цѣлую мазурку не-дурнаго тона. Но, о ужасъ! въ самомъ разгарѣ моихъ занятій, я услышалъ голосъ моей матери на дворѣ, и вмигъ вспомнилъ, что хамецовой водой я отрафилъ всю посуду. Я засуетился, чтобы вылить воду и скрыть слѣды моего богопротивнаго поступка, но такъ торопливо взялся за дѣло, что опрокинулъ столъ. Вся посуда полетѣла и съ страшнымъ звономъ разлетѣлась въ дребезги. Въ эту роковую минуту дверь распахнулась и на порогѣ явилась мать…
Я никогда не видалъ ее такою грозною, какъ въ эту минуту Юпитеръ, собирающійся метнуть свои перуны на грѣшную землю, не могъ бы быть грознѣе ея. Я ожидалъ катастрофы; я зналъ, что мой почтенный титулъ жениха не гарантируетъ моихъ щокъ, и приготовился къ воспринятію материнскаго благословенія… Какъ вдругъ въ комнату ввалился мужикъ съ письмомъ въ рукѣ. Это былъ возница, присланный за мною изъ Л. Онъ, къ моему великому счастію, помѣшалъ грустной развязкѣ описанной мною сцены.
Сборы мои были недолги. Весь мой гардеробъ могъ бы удобно помѣститься въ глубокихъ карманахъ широчайшихъ холстянныхъ штановъ моего возницы. Все, что потребовало болѣе тщательной упаковки – это новый бухарскій пестрый халатъ, купленный мнѣ матерью для шика, и синій кафтанъ, сфабрикованный изъ шелковой покрышки материнской шубы. Мать не хотѣла ударить лицомъ въ грязь, и жертвовала своимъ гардеробомъ.
Я провелъ нѣсколько пріятныхъ дней у моей невѣсты. Пріятность эту составляла собственно не ея персона – я изъ застѣнчивости избѣгалъ ее – но ея родители, сестры, братья и многочисленные родственники обоего пола, ухаживавшіе за мною съ большимъ вниманіемъ и уваженіемъ. Въ этомъ кружкѣ маленькихъ и крупныхъ невѣждъ, я прослылъ молодымъ ученымъ, подававшимъ надежду служить украшеніемъ цѣлой семьи, въ которую я вступалъ роднымъ. Особенно импонировалъ ихъ мой музыкальный талантъ, которому всѣ безъ исключенія платили дань удивленія. Какъ все это льстило моему самолюбію! Невѣста оказывала мнѣ посильное вниманіе въ границахъ полнѣйшаго приличія, часто заговаривала со мною, но я отмалчивался сколько могъ, и дичился ея. Однажды только въ сумерки ей удалось выманить меня за ворота. Она была укутана какой-то коротенькой шубенкой и показалась мнѣ особенно хорошенькой. Мы долго молчали, поглядывая въ различныя стороны.
– Скажи пожалуйста, ты хасидъ? спросила она меня.
– А что?
– Ты совсѣмъ не смотришь на женщинъ.
– Отчего же? Я смотрю.
– Я ни разу не замѣтила, чтобы ты посмотрѣлъ мнѣ прямо въ глаза.
– Зачѣмъ же непремѣнно прямо?
– Кто любитъ, тотъ прямо смотритъ.
– Не знаю.
– Ты бы поменьше учился, да побольше зналъ.
Я обидѣлся и отвернулся.
– Ты все стыдишься, а чего? продолжала она надувшись.
– А тебѣ развѣ не стыдно?
– Чего?
– Мало ли чего?
– Чего стыдиться? Будешь мужемъ… тогда и стыдись, а теперь…
Я не нашелся, что отвѣчать.
Послѣ праздника пасхи меня отослали домой. Невѣста прослезилась, прощаясь со мною. Я былъ совершенно равнодушенъ. Мнѣ въ ней многое не нравилось, особенно рѣзкость манеръ и беззастѣнчивость, но я смотрѣлъ на бракъ съ дѣтской точки зрѣнія, и ни на минуту не задумывался надъ послѣдствіями. Я вообще замѣчалъ въ себѣ какія-то необъяснимыя противорѣчія. Благодаря Хайкелю и прилежному чтенію разныхъ книжекъ, я былъ развитѣе моей среды; мыслилъ и анализировалъ очень здраво; разсуждалъ съ Хайкелемъ и съ самимъ собою очень разумно, но развитіе это я не умѣлъ приложить къ дѣлу или пользоваться имъ на практикѣ. У меня недоставало силы придерживаться своихъ рѣшеній; мой характеръ родительскимъ и учительскимъ воспитаніемъ былъ исковерканъ, раздавленъ и изуродованъ. Мнѣ казалось, что теорія и практика не имѣютъ ничего общаго между собою, не только для меня, но и для всѣхъ людей въ мірѣ. Смѣется же Хайклъ надъ синагогическими рутинными обычаями, а между тѣмъ самъ ходитъ въ синагогу очень исправно. Сознаю же я самъ глупость и безсмысленность многихъ обычаевъ и обрядовъ, неимѣющихъ ничего общаго съ догматомъ вѣры, а выполняю ихъ буквально. Сознаютъ же люди, что нашъ квартальный надзиратель и пьяница, и взяточникъ, а все-таки льстятъ и кланяются въ поясъ его высокоблагородію. Что же это такое? Значитъ, мысленно мудри сколько хочешь, а поступай такъ, а не иначе. Ну, я и поступалъ такъ, какъ другіе поступаютъ, хотя и ясно сознавалъ, что другіе поступаютъ глупо и вредно для самихъ себя и для другихъ.
Тяжело мнѣ писать эту главу моихъ записокъ. Когда подумаю, что свадьба, бракъ, семейная жизнь толкнули меня въ житейскую преисподнюю, познакомили меня съ новыми, неиспытанными еще мною страданіями, раздорами, лишеніями и униженіями, – когда припомню все это, мое перо выпадаетъ изъ рукъ; мнѣ бы хотѣлось уничтожить всѣ слѣды этой печальной эпохи моей жизни, вырвать съ корнемъ всякое воспоминаніе о ней.
Въ началѣ осени, отецъ, мать, я и нѣсколько родственниковъ, въ двухъ польскихъ будахъ, отправились въ городъ Л. отпраздновать мое торжественное вступленіе въ новую жизнь.
Я не имѣлъ еще полныхъ шестнадцати лѣтъ, тѣмъ не менѣе мое метрическое свидѣтельство оффиціально гласило о восемнадцатилѣтнемъ моемъ возрастѣ. Я не радовался, но и не печалился. Развѣ овца, ведомая на закланіе, чувствуетъ, куда ее ведутъ? Путешествіе наше было очень веселое; мы везли съ собою собственный оркестръ, раби Левика съ компаніей и съ непремѣннымъ Хайкелемъ, паясничавшимъ во всю дорогу. На счетъ этого оркестра мать буквально условилась съ родителями моей невѣсты. Матери хотѣлось вознаградить раби Левика за мое дешевое музыкальное образованіе, а Хайкеля – за его преданность, случайными заработками. Городъ X славился разгульнбстью своихъ еврейскихъ обитателей. Мужья, жены и чада, при всякой оказіи, напивались тамъ какъ сапожники и отплясывали по улицамъ, какъ бѣшеные, по цѣлымъ недѣлямъ. Какая перспектива для раби Левика, прославившагося въ цѣлой губерніи своими заунывными еврейскими мелодіями и курьёзными казачками! Мы ѣхали на долгихъ. Для отдыха и кормленія лошадей останавливались два раза въ день, среди степи. Погода стояла великолѣпная; съѣстныхъ припасовъ мать заготовила кучу, а о водкѣ позаботился самъ отецъ, и позаботился щедро. Каждый нашъ отдыхъ обращался въ пиръ. Музыканты доставали свои инструменты и воодушевляли сытыхъ и пьяныхъ. Мужики и чумаки, плевшіеся по дорогѣ, останавливались съ разинутыми ртами, завидуя нашему счастью.
– Жидівьска свадьба! сообщали они другъ другу.
Мать ласково подзывала ихъ и угощала. Водка имѣетъ космополитическія свойства. Мужики забывали національную вражду, подходили съ шапками въ рукахъ, разсыпались въ благодарностяхъ и поздравленіяхъ. Но съ моей болѣзненной наружностью они никакъ не могли помириться.
