Текст книги "Записки еврея"

Автор книги: Григорий Богров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 36 страниц)

– Ну, твой мужъ – другое дѣло.

Я, повидимому, углубился въ чтеніе, но не проронилъ ни слова изъ разговора молодыхъ женщинъ, хотя онѣ и вели его довольно тихо.

– Всѣ мужья – одинаковы. Повѣрь мнѣ, Белла.

– Нѣтъ, душечка, не повѣрю.

– Главное: чтобы мужъ былъ добръ и послушенъ, и любилъ-бы жену, вотъ что.

– Нѣтъ, Хаечка, главное – чтобы мужъ былъ неглупъ и чтобы жена его любила.

– Но твой мужъ – хорошенькій, тоже не глупъ и какой добрый! Я его, право, очень люблю.

– Поздравляю тебя, душечка. Но я его не люблю.

– Почему же, скажи?

– Ахъ, оставь этотъ скучный разговоръ; мнѣ ужь опротивѣло объясняться съ каждымъ по поводу этого предмета.

Наступило молчаніе.

– Ахъ, да, начала Белла – я и забыла, зачѣмъ пришла. Я на тебя, Хаечка, сейчасъ, пожалуюсь мужу. Сруликъ, обратилась Белла ко мнѣ весело: – брось книгу, да иди къ намъ.

– Что такое? спросилъ я небрежно, не отрывая глазъ отъ мнимаго чтенія, и не трогаясь съ мѣста. Мнѣ было досадно на Беллу. Она, своей безтактностью, подливала масла въ чувство ревности моей жены.

– Я хочу пожаловаться на твою жену. Представь себѣ, мой муженекъ по десяти разъ на день бѣгаетъ къ твоей женѣ, а я, одна, скучаю. О, я умираю отъ ревности.

– Что-жь? оправдывалась моя жена – ему, бѣдненькому, грустно; онъ и приходитъ ко мнѣ отвести душу.

– Мнѣ тоже грустно, мнѣ тоже хочется излить свое горе, Отчего-же твой мужъ ко мнѣ не приходитъ? Вотъ уже болѣе мѣсяца, какъ онъ къ намъ не ступилъ ногой.

– Да онъ съ своими милыми книгами разстаться не можетъ; сидитъ сиднемъ; вотъ почему и не приходитъ.

– Нѣтъ, нѣтъ, это ты ему запрещаешь, ехидная ревнивица!

Белла, какъ будто не понявъ смысла обиднаго намека, весело обратилась во мнѣ.

– Правда, Сруликъ, что она запрещаетъ тебѣ посѣщать насъ?

– Мнѣ ничего никто запретить не можетъ, возмутился я.

– Увидимъ. Я хочу попросить тебя, Сруликъ, переговорить кое о чемъ съ отцомъ, отъ моего имени. Я съ нимъ въ ссорѣ. Зайди завтра утромъ во мнѣ. Зайдешь?

– Что за секреты! Можешь и при мнѣ говорить, обидѣлась жена.

– Секретовъ тутъ никакихъ нѣтъ. Это длинная исторія, притомъ неинтересная для тебя. Дѣло идетъ о приданомъ, которое отецъ до сихъ поръ не выдаетъ мнѣ. Однако я засидѣлась у васъ. Спать пора.

Белла поцѣловала жену и, прощаясь со мною, добавила серьёзно, прося меня глазами:

– Приходи-же, пожалуйста, завтра утромъ.

Я понялъ Беллу. Она не любила ждать и хотѣла скорѣе выслушать объясненіе, о которомъ была рѣчь, утромъ, на улицѣ. Я рѣшился не идти къ ней. Я любилъ миръ и спокойствіе болѣе всего. Всякіе раздоры, а тѣмъ болѣе съ лицомъ, съ которымъ приходилось вѣчно торчать вмѣстѣ, были мнѣ противны.

– Дрянь! угостила жена свою кузину, какъ только затворилась за нею дверь. Я не выдержалъ.

– За что ты ругаешь ее, Хайка?

– А тебѣ жаль голубушку?

– Мнѣ все равно. Любопытно только знать, за что ты ее ругаешь. Въ глазахъ цѣлуешься, а за глазами…

– Она вѣшалась во всѣмъ офицерамъ на шею, когда была еще въ дѣвкахъ, а теперь… Тьфу!

Я счелъ за лучшее прекратить разговоръ, который началъ меня злить.

– Ты завтра не смѣй къ ней ходить!

– Не смѣть? Это что за выраженіе?

– Повторяю: не смѣй!

– А если посмѣю?

– Увидишь что будетъ.

– Я, признаться, и не думалъ къ ней идти… Но за то, что ты позволяешь себѣ начальническій тонъ со мною, я, наперекоръ, пойду.

– Попробуй только.

– Конечно, попробую.

Вызовъ на войну былъ сдѣланъ, и принятъ. Воюющія стороны разошлись: одна въ широкую кровать, а другая – на узкую, ухабистую софу, чтобы собраться съ силами къ предстоящей борьбѣ.

На другое утро мы дулись, конечно, другъ на друга. Я, сообразивъ хорошенько, рѣшился отстать отъ своего намѣренія идти къ Беллѣ. Часовъ въ одинадцать, жена вдругъ обратилась ко мнѣ съ торжествующимъ лицомъ:

– Отчего же ты не идешь къ твоей милой родственницѣ? Кстати, мужъ ея только что вышелъ со двора.

Меня взорвало. Я швырнулъ перо, которымъ писалъ, схватилъ шапку и побѣжалъ къ Беллѣ. Жена выбѣгала за мною и слѣдила злыми глазами до тѣхъ поръ, пока я не скрылся за дверью маленькаго флигелька, гдѣ жила Белла.

Заалѣвшаяся Белла встрѣтила меня на порогѣ.

– Ахъ, кузенъ, какъ я благодарна тебѣ, что ты исполнилъ мою просьбу и пришелъ. Садись-же. Что ты такой нахмуренный, какъ будто злой?

– Что ты хотѣла мнѣ сказать, Белла?

– Нѣтъ, ты отвѣчай прежде, что ты такой пасмурный.

– Мнѣ что-то нездоровится.

– Не ври. Ты вѣрно поссорился съ Хаечкою изъ-за меня.

– Послушай, Белла! Ты бы лучше къ намъ не приходила.

Белла испуганно посмотрѣла на меня.

– Я знаю, что они всѣ бранятъ меня. Но за что? Что я имъ сдѣлала? Въ чемъ я провинилась?

Бедла горько зарыдала. Я угрюмо молчалъ.

– Ахъ, другъ мой, еслибы ты зналъ, какъ я несчастна, еслибы ты увидѣлъ мое израненное, бѣдное сердце, ты пожалѣлъ бы меня.

– Я и такъ жалѣю тебя, Белла.

– Какъ я люблю тебя за это! Только въ твоемъ присутствіи я отвожу душу. Еслибы тй зналъ, съ какимъ удовольствіемъ я, всякій разъ, говорю съ тобою, слушаю тебя; еслибы ты зналъ, какъ я… завидую Хаечкѣ… ты бы былъ внимательнѣе ко мнѣ, ты бы… быть можетъ… Ахъ! Хаечка сюда идетъ.

Она сидѣла у окна, очень близко отъ меня. Завидѣвъ приближающуюся жену, она быстро перескочила на самый отдаленный отъ меня стулъ и торопливо вытерла передникомъ глаза Лицо ея вмигъ изъ печальнаго, сокрушеннаго, переобразилось въ спокойное, серьёзное, дѣловое.

– Я ужасно боюсь твоей ревнивицы, оправдала она свою метаморфозу и начала говорить о приданомъ, о несправедливости отца, словомъ – понесла околесную. Пора была лѣтняя. Окно, у котораго я сидѣлъ, было полуотворено. Я слышалъ, какъ подкрались къ окну, и осторожно его открыли. Я зналъ, кто шпіонитъ и притворился внимательно слушающимъ дѣловыя объясненія Беллы, и незамѣчающимъ манёвра ревнивой жены. Белла, съ виду, тоже ничего не замѣчала и продолжала безостановочно, съ жаромъ, жаловаться на жестокость своего отца, прося меня замолвить, при случаѣ, слово о ней. Белла, среди фразы, какъ будто невзначай, приподняла голову, и замѣтивъ голову моей жены, просунувшуюся въ окно, искусственно вздрогнула и вскрикнула:

– Ахъ! Хаечка, какъ ты испугала меня, противная! Зайди же въ комнату.

– Нѣтъ, Беллочка, я только хотѣла позвать мужа. Онъ нуженъ маменькѣ.

– Ничего; не экстренно, возразилъ я сурово. – Я еще посижу у Беллы. Я еще не понялъ, въ чемъ дѣло.

Жена хлопнула окномъ и ушла. Белла неистово захохотала, подбѣгала ко мнѣ и охватила мою руку.

– Какой ты умница, Сруликъ! Ты еще такъ молодъ, а уже – настоящій мужчина. Ахъ, какъ мнѣ это нравится.

Мое самолюбіе погладили по шерсти. Я поднялся идти.

– Куда-же ты торопишься, недобрый?

– Пора.

– Струсилъ уже? спросила она презрительно.

– Не говори этого, Белла. Я никого не боюсь; я уже не ребенокъ.

– Такъ отчего же не посидишь еще минутку?

– Не хочу подавать повода къ злымъ толкамъ на твой счетъ. Тебя и такъ довольно пачкаютъ всѣ твои родные.

– Пусть пачкаютъ. Отъ этого я не сдѣлаюсь грязнѣе. Лишь бы ты меня… жалѣлъ. Ну, иди себѣ съ Богомъ.

Дома жена встрѣтила меня цѣлымъ браннымъ фейерверкомъ. Я не удостоилъ ее ни однимъ словомъ; и, со злостью въ душѣ, принялся за обычныя свои занятія. Въ тотъ день, мнѣ однакожъ ничто въ голову не лѣзло. Я злился на всѣхъ и вся. Образъ бѣдной Беллы носился предъ глазами.

Я полагалъ, что послѣ такихъ ревнивыхъ манифестацій, наружные знаки родственной дружбы между женой и ея кузиной прекратятся. Но не тутъ-то было! Женская дипломатія имѣетъ свои особенные законы. Жена продолжала любезничать съ Беллой въ глаза и поносить ее за глазами, а Белла продолжала насъ посѣщуать попрежнему, держась со мною нѣсколько осторожнѣе.

Черезъ нѣсколько недѣль послѣ описанной мною послѣдней сцены, въ одинъ бурный вечеръ, я сидѣлъ въ своемъ жильѣ у окна, и читалъ съ большою сосредоточенностью. Жены не было дома: она вошла съ матерью куда-то въ гости. Я, но обыкновенію, отказался имъ сопутствовать. Наступилъ уже поздній часъ. Вечеръ принадлежалъ къ тѣмъ мрачнымъ ночамъ, которыя, въ Малороссіи, именуются, почему-то, воробьинымъ Темнота была непроницаемая. Небо, черное какъ чернила, изрыгало цѣлые потоки дождя. Поминутно разсѣкалось оно ярко-огненною, извивавшеюся полосою молніи, а изъ дальнихъ сферъ доносился глухой рокотъ грома. Несмотря на ливень, ночной воздухъ не только не освѣжался, но какъ будто дѣлался еще удушливѣе, и свинцомъ ложился на легкія. Я растворилъ окно и, не обращая вниманія на усиленную дѣятельность стихій, въ буквальномъ смыслѣ слова зачитался. Я читалъ одинъ изъ тѣхъ безцѣльныхъ, неосмысленныхъ романовъ стараго покроя, безъ направленія и безъ всякой зрѣлой идеи, которые, казалось, создавались единственно для того, чтобы расшевеливать лѣнивое воображеніе засыпающей публики. Мое воображеніе, и безъ того довольно крылатое, подъ вліяніемъ вычурнаго сюжета романа, разыгралось до уродливости.

Вдругъ за окномъ послышался шорохъ женскаго платья. Я вздрогнулъ. Я не рѣшился повернуть голову къ окну, да и не имѣлъ времени, потому что, непосредственно за шорохомъ, двѣ женскія, обнаженныя руки обвили мою шею и сильно стиснули ее. Я невольно вскрикнулъ и быстро повернулъ голову. Мое лицо столкнулось съ улыбающимся личикомъ Беллы. Я раскрылъ ротъ, чтобы упрекнуть ее, но Белла не дала мнѣ произнесть ни слова. Она еще разъ стиснула мою шею и такъ впилась своими пылающими губками въ мои губы, что у меня духъ захватило, и по всему моему тѣлу скользнуло какое-то необыкновенно-пріятное, но вмѣстѣ съ тѣмъ и незнакомое мнѣ ощущеніе…

– Ага, застала я васъ, наконецъ, голубчиковъ! раздался пискливый крикъ моей жены.

Белла отскочила на два шага и убѣжала. Я, сконфуженный до крайности, посмотрѣлъ по направленію голоса. На порогѣ, вытянувшись во весь небольшой свой ростъ, стояла Хайка. Лицо ея пылало, глаза метали молніи, руки были протянуты впередъ, какъ будто собираясь на кулачную расправу. Одинъ скачкомъ она очутилась подлѣ меня.

– Такъ вотъ какъ? Такъ до этого уже дошло? Такъ вотъ почему ты, негодяй, остаешься дома по вечерамъ и посылаешь жену одну? Такъ ты не только еретикъ, но и развратникъ, распутный?

Я началъ оправдываться и оправдывать несчастную Беллу.

Я старался убѣдить разсвирѣпѣвшую ревнивицу, что все это была необдуманная шалость со стороны кузины, что она хотѣла меня напугать только. Я вралъ не ради себя, а для бѣдной Беллы, которую ожидалъ страшный скандалъ. Но всѣ мои хитрыя оправданія ни къ чему не повели. Жена моя неистовствовала напролетъ цѣлую ночь. Мнѣ было досадно на Беллу, заварившую всю эту кашу, но въ душѣ я страдалъ болѣе за нее, чѣмъ за себя. Ея необузданная любовь ко мнѣ, ясно выразившаяся въ ея смѣломъ поступкѣ, чрезвычайно льстила моему самолюбію.

Съ бѣдненькой кузиной отнынѣ были пресѣчены всякія отношенія. Вся эта исторія, однакожъ, благодаря разсудительной тещѣ, не были предана гласности. Ссора наша съ женою продолжалась долго, пока теща, убѣжденная въ моей невинности, не умаслила свою, ужь черезчуръ расходившуюся дочку.

Такимъ образомъ, фундаментъ нашего супружескаго счастія былъ заложенъ въ первый годъ брака, по всѣмъ статьямъ, такъ основательно, что онъ впослѣдствіи не только ужь не пошатнулся, но крѣпчалъ съ каждымъ годомъ все больше и больше. На этомъ прочномъ фундаментѣ построилось наше семейное гнѣздо; а въ этомъ гнѣздѣ поселился, вмѣстѣ съ нами, и тотъ демонъ супружества, который спеціально занимается науськиваніемъ супруговъ другъ на друга.

Повѣрьте, любезные читатели, этому демону не скучно было жить съ нами…

II. Музыкальная теща

На дворѣ стояла плаксивая осень. Хмурое, сѣрое небо вполнѣ гармонировало съ моимъ мрачнымъ настроеніемъ духа. Былъ одинъ изъ тѣхъ тоскливыхъ дней, въ которые ипохондрики и страдающіе сплиномъ охотно подводятъ итоги своей постылой жизни. Я былъ въ разладѣ съ женою вслѣдствіе какой-то придирки съ ея стороны. Семейныя ссоры, хотя съ виду мелочныя и непродолжительныя, если онѣ часто повторяются, получаютъ характеръ страшной пытки. Казалось-бы, что значитъ одна капля воды, падающая на крѣпкій черепъ здороваго человѣка съ извѣстной высоты? Но если эта капля падаетъ разъ, другой, сотый, милліонный и пойдетъ стучать по одному и тому-же мѣсту, – этотъ крѣпкій черепъ затрещитъ подъ тяжестью ударовъ этой одной легкой капли. Вооружившись житейскою философіею, я долго сносилъ придирки моей половины, относясь къ нимъ, какъ взрослый человѣкъ относится къ дѣтскимъ капризамъ. Я видѣлъ, что меня и жену раздѣляетъ цѣлая пропасть, и что эту пропасть можно пополнить только тогда, когда кто-нибудь изъ насъ рѣшится бросить туда свои убѣжденія и свой характеръ.

Но всѣ наши диспуты ни къ чему не вели; всякій цѣпко дергался своего мнѣнія, и пропасть зіяла попрежнему, поглощая постепенно наше спокойствіе и счастіе. Хандра-ли, съ которою я всталъ съ постели, или сѣрое, хмурое небо, угрюмо смотрѣвшее въ маленькія окошечки нашего жилья, навели меня на дурныя мысли, но я былъ въ этотъ день мраченъ, какъ гроза. Какъ вихрь ворвалась къ намъ теща. Лицо ея сіяло счастіемъ, глаза искрились радостью. Она широко улыбалась.

– Поздравьте меня, дѣти!

Она любовно поцаловала дочь и бросилась-было ко мнѣ. Я отступилъ.

– Ой, да какой ты сегодня нахмуренный, батюшка! Что случилось?

– Мама, да говори-же скорѣе, съ чѣмъ тебя поздравить? перебила ее жена.

– Наборъ, дочь моя, наборъ. Понимаешь-ли ты?

– Какой наборъ? полюбопытствовалъ я.

– Рекрутскій наборъ, рекрутскій!

– Съ чѣмъ-же васъ поздравить прикажете?

– Да съ наборомъ-же этимъ самымъ и поздравь.

Недоумѣвающими глазами посмотрѣлъ я на тещу.

– Эхъ ты, простачокъ, какъ не понять такой простой вещи? А «Лондонъ»? А выручка? Понялъ?

– А!!

– Да. Впрочемъ, развѣ ты знаешь, что такое нашъ милый «Лондонъ»? Вотъ ты его увидишь въ полномъ блескѣ. Три года, шутка-ли, цѣлыхъ три года рекрутовъ не было у насъ. Вотъ что поправитъ мои обстоятельства, такъ поправитъ!

– Да вѣдь рекруты – бѣдный народъ!

– Рекруты? Тьфу! Это голыши. Что съ нихъ возьмешь?

– Отъ кого-же вы ждете поживы?

– Наёмщики, охотники, вотъ вашъ народецъ!

Теща, обрадовавъ насъ счастливою вѣстью, убѣжала, вѣроятно, обрадовать еще кой-кого.

Во время обѣда, она была необыкновенно говорлива и весела. Ко мнѣ чуть-ли не ласкалась. Я не могъ понять этого внезапнаго прилива нѣжности.

– А какъ тебя вчера расхваливали, Сруликъ, еслибы ты только зналъ.

– Кто, и за что?

– А вотъ. Я на тебя сержусь. Чужимъ доставляешь удовольствіе, а роднымъ нѣтъ.

– Какое удовольствіе?

– Ты у Б. часто на скрипкѣ играешь вмѣстѣ съ нимъ и другими, а у насъ – никогда. Чужіе наслаждаются, а насъ какъ будто совсѣмъ презираешь.

– Да изъ всей вашей семьи никто музыки особенно не любитъ.

– Что ты, что ты! Я-то музыки не люблю? Да я готова не ѣсть, не спать, а только слушать.

– Все это по случаю набора? замѣтилъ а насмѣшливо.

– Еще-бы! Это великое счастье.

– Не хочу… не хочу я этого счастья, робко вмѣшался тесть. – Грѣхи только на душу берешь. Теща окинула его презрительнымъ взглядомъ.

– Ты, пузырь, все о моей душѣ безпокоишься. Ты-бы лучше о моихъ башмакахъ позаботился. Вотъ какіе, посмотри, полюбуйся!

– Ну, ну, ну. Полно, полно, Бейла. Не ругайся только. Буду молчать.

– То-то. Ее вмѣшивайся куда не слѣдуетъ. А вотъ что, Сруликъ, я хочу тебѣ предложить: собери товарищей, да у насъ, въ «Лондонѣ», и играйте. Но вечерамъ никого не бываетъ, а если и зайдетъ кто – въ другихъ комнатахъ примемъ. Тутъ вамъ будетъ-свободно и привольно, а я хоть издали слушать буду. Я просила уже и Б. и прочихъ. Всѣ обѣщались.

Въ городѣ Л. два, три молодыхъ еврея-аматёра профанировали искусство. Одинъ кое-какъ надувалъ флейту, другой царапалъ скрипку, а третій безсильно боролся съ корытообразною виолончелью, которая, подъ его неуклюжими пальцами, издавала самые неблагопристойные звуки. Всѣ они были самоучки. – Этотъ-то оркестръ завербовала себѣ теща. Я не противоречилъ ея желанію, во первыхъ, потому, что мнѣ было безразлично, гдѣ ни упражняться, а вовторыхъ потому, что я въ матеріальномъ отношеніи былъ цѣликомъ зависимъ отъ моей тещи, и ссориться съ ней было бы черезчуръ накладно для моей себялюбивой натуры.

Итакъ, нѣсколько разъ въ недѣлю, нашъ жалкій квартетъ по вечерамъ собирался въ «Лондонъ» и услаждалъ нашъ собственный слухъ. Теща, большею частью, выходила изъ дому, а если и была дома, то возилась по хозяйству, въ самыхъ отдаленныхъ закоулкахъ, такъ что къ ней не долеталъ ни одинъ изъ звуковъ дѣтской музыки. Чего-же она добивалась? Отвѣтъ на вопросъ не замедлилъ послѣдовать. Черезъ недѣлю, двѣ-три, городишко Л. оживился стеченіемъ деревенскаго люда. Городъ Л. былъ назначенъ центральнымъ пунктомъ для сгона изъ всѣхъ окрестностей рекрутъ, а отсюда ихъ отправляли уже въ губернскій городъ для сдачи въ рекрутское присутствіе. Число рекрутъ было довольно значительно. Кромѣ того ихъ провожали въ городъ отцы, матери, сестры, братья, жены или невѣсты. По улицамъ встрѣчались цѣлыя гурьбы мужиковъ и женщинъ съ понуренными головами, съ заплаканными глазами. Всѣ эти толпы стремились въ кабаки размыкать горе. «Лондонъ», съ своей вычурной вывѣской, украшалъ собою всю базарную площадь, самое видное мѣсто въ городѣ. Непосредственно у дверей этого виднаго кабака начинался обжорный рядъ со всѣми его прелестями. Мелочныя лавочки и стойки съ сельскимъ, краснымъ и галантерейнымъ товаромъ умильно глядѣли прямо на «Лондонъ», и казалось, просили зарекомендовать ихъ гостямъ, стекающимся туда отвести душу и облегчить мошну. Всѣ эти удобства выдвигали кабакъ моей тещи изъ ряда обыкновенныхъ водочныхъ вертеповъ. Удивительно-ли, что грустныя и веселыя толпы стремились, съ своими закусками подъ мышкой, большею частью, въ «Лондонъ», на радость моей тещи, разсыпавшейся передъ ними мелкимъ бѣсомъ?

Въ одинъ вечеръ, когда нашъ квартетъ, въ отведенной для нашихъ музыкальныхъ упражненій особенной комнатѣ, наигрывалъ какіе-то вальсы, мазурки, экосезы и казачки, мы услышали въ смежной комнатѣ топотъ пляшущихъ, подъ тактъ нашей музыки, людей. Сначала мы не обращали на это особеннаго вниманія и продолжали наше дѣло. Но топотъ и дикія выкрикиванія черезъ нѣкоторое время усилились до того, что покрывали собою нашъ оркестръ и оглушали насъ. Продолжать не было возможности. Мы прекратили нашъ концертъ.

– Конечно, обратился я къ своимъ товарищамъ – больше мы здѣсь играть не будемъ до тѣхъ поръ, пока рекруты не уйдутъ изъ города.

Всѣ согласились со мною. Мы спрятали инструменты и собрались уже разойтись по домамъ, какъ вдругъ въ комнату ворвалась цѣлая четверка молодыхъ парней, сопровождаемыхъ моей подобострастной тещей. Молодцы были мертвецки пьяны, еле держась на ногахъ.

– Музыка, грай! Штроментъ побью! крикнулъ одинъ, подскочивъ къ испуганному віолончелисту и размахнувшись объемистымъ кулакомъ, съ видимымъ намѣреніемъ исполнить свою угрозу.

– Грай, кажу тобі, заревѣлъ другой – грай! Гроші дамъ. До черта маю, похвасталъ онъ, ударяя но своему карману и звеня серебряными рублями.

– Сруликъ! неужели вы больше играть не будете? приступила ко мнѣ теща съ умоляющимъ видомъ.

– Помилуйте! предъ этими пьяницами заставляете вы меня играть?

Лицо тещи поблѣднѣло отъ злости. Она устремила на меня ядовитый взоръ.

– Прошу покорно, какая фанаберія! прошипѣла она. – Мнѣ, несчастной, прилично возиться съ этими пьяницами, а ему – нѣтъ! Когда онъ набиваетъ свой желудокъ, онъ, небось, не задается вопросомъ: откуда что берется, какими кровавыми трудами, какими униженіями теща пріобрѣтаетъ средства къ прокормленію цѣлой семьи. На что ломать себѣ голову надъ подобными мелкими вопросами! Онъ себѣ читаетъ, да почитываетъ, да живетъ въ свое удовольствіе. А теща? Ну, да чортъ ее побери, пусть изъ кожи лѣзетъ, пусть…

Теща зарыдала такъ, что у меня сердце дрогнуло въ груди.

«Она – права», подумалъ я, и съ азартомъ бросился къ скрипкѣ. Товарищи не отстали. Я самъ изумлялся тѣмъ бѣшено-раздирательнымъ звукамъ, которые издавала моя слабогрудая скрипица. Звуки эти магнетически подѣйствовали какъ на моихъ сотоварищей, такъ и на охотниковъ-рекрутъ, закрутившихся въ неистовой пляскѣ, подъ забиравшую до глубины сердца, комаринскую. Лицо тещи прояснилось. Хотя на ея рѣсницахъ и висѣли еще прозрачныя капли слезъ, но то были уже дождевыя капли, повисшія на листьяхъ, озаренныя яснымъ солнцемъ, послѣ утихшей лѣтней грозы. Когда же расходившіеся гуляки потребовали на радостяхъ шипучки (донское вино въ бутылкахъ) и когда это импровизированное шампанское полилось, въ буквальномъ смыслѣ, ручьями по полу, то моя теща окончательно оживилась и съ благодарностью посмотрѣла на меня, виновника неожиданной выручки.

Я усталъ, и вознамѣрился спрятать мою скрипку.

– Нѣтъ, врешь, крикнулъ одинъ изъ забіякъ: – взялся за гужь, не говори, что не дюжъ. Валяй! Вотъ тебѣ!

Онъ швырнулъ серебряный рубль къ моимъ ногамъ. Другіе охотники сдѣлали то же.

– Берите, сказалъ я тещѣ, самодовольно и гордо. – Деньги вамъ принадлежатъ.

– Милый! нѣжно произнесла теща и собрала деньги въ свой передникъ.

Если я продолжалъ увеселять охотниковъ-рекрутъ своей музыкой, то дѣлалъ это только въ угожденіе тещѣ, изъ страха семейныхъ ссоръ, изъ любви въ собственному я. Притомъ я заинтересовался отношеніями охотниковъ въ нанимателямъ, въ особенности между евреями.

Евреи, пожелавшіе поставить за себя или за свое семейство охотника, должны были, до закону, отыскать охотника, непремѣнно еврея, изъ того-же самаго сословія, къ которому наниматель самъ принадлежалъ, и непремѣнно приписаннаго къ томуже самому обществу. Еврей-охотникъ глубоко сознавалъ тотъ шагъ, на который онъ рѣшался, и горькія послѣдствія этого шага; но, отпѣтый воръ, пьяница, преслѣдуемый и изгоняемый своимъ обществомъ, онъ со злобою въ сердцѣ видѣлъ одинъ исходъ изъ своего отчаяннаго положенія – продаться въ рекруты. Этотъ исходъ онъ считалъ, однакожъ, вынужденнымъ, насильственнымъ, а потому и относился враждебно не только къ нанявшему его, но, и къ обществу, толкавшему его въ эту пропасть. Сверхъ того, онъ сознавалъ свое исключительное наложеніе и цѣнилъ свою особу очень высоко. Еврейскій охотникъ получалъ въ десять разъ болѣе, чѣмъ русскій, и въ сто разъ болѣе капризничалъ и издѣвался надъ безропотнымъ, покорнымъ нанимателемъ.

Въ числѣ охотниковъ, дѣлавшихъ своимъ посѣщеніемъ честь «Лондону», былъ только одинъ еврейскій охотникъ. Это былъ чахлый человѣчекъ средняго роста, сутуловатый, съ испитымъ, болѣзненнымъ лицомъ, изрытымъ оспой, съ полуплѣшивой головой. Его новый костюмъ отличался какимъ-то. своеобразнымъ арлекинизмомъ. Онъ не братался съ прочими охотниками, а держался особнякомъ, забившись въ уголъ. Сначала русскіе охотники взъѣлись-было на него, придираясь и цѣпляясь за каждый случай, за каждое его слово, чтобы натѣшиться по своему надъ жидомъ, рѣшившимся пойти до одной дорогѣ съ ними; но когда этотъ жидъ, расщедрившись, началъ ихъ заливать разными питіями, то не только перестали съ нимъ враждовать, но, напротивъ, стала оказывать ему нѣкоторое уваженіе. Еврейскій охотникъ некогда, не буянилъ, не бранился, не горланилъ пѣсень, не отплясывалъ казачка, а какъ-то тупо относился ко всему его окружающему. Онъ пропивалъ свою будущность какъ будто на зло, наперекоръ судьбѣ, и пропивалъ ее въ одиночку, съ грустью и сосредоточенностью въ самомъ себѣ. Какъ тѣнь, вѣчно сопровождалъ его наниматель, грустный, блѣдный, пожилой еврей, унижавшійся передъ спасителемъ его сына, оберегавшій этого спасителя, какъ зеницу ока и безропотно исполнявшій всѣ прихоти охотника, какъ бы онѣ дики ни были. Сердце надрывалось, глядя на нанимателя-мученика и на мучителя-охотника. Оба были одинаково несчастны, одинаково озлоблены, съ тою только разницею, что наниматель скрывалъ свою ненависть подъ личиною ласка и терпенія, а охотникъ не маскировался, громко называлъ своего патрона душепродавцемъ, діаволомъ искусителемъ и тиранилъ его съ рафинированною жестокостью.

– Эй, лохматый песъ! кликнетъ вдругъ охотникъ нанимателя.

– Что, мой другъ? подобострастно отзовется наниматель.

– Мнѣ скучно.

– Что-же дѣлать, душа моя?

– Прокатиться хочу.

– Изволь, мой милый, я сейчасъ найму бричку. Поѣдемъ.

– Бричку?! И безъ тебя нанять могу.

– На чемъ-же ты прокатиться хочешь?

– На плечахъ.

– На плечахъ?

– Да, на плечахъ, и непремѣнно на твоихъ плечахъ.

– Смилуйся, другъ мой. Какъ это можно?

– А какъ это можно, чтобы на моихъ плечахъ катались развѣ солдатюги цѣлые двадцать-пять лѣтъ изъ-за твоего плюгаво сына?

– Ты вѣдь деньги за это получилъ. И какія еще деньги! Охъ!

– Ха, ха, ха, деньги! А гдѣ они, эти деньги? Половины ужь нѣтъ.

– Я-же не виноватъ, что ты ихъ на вѣтеръ сѣешь. Я кровными денежками заплатилъ. Зачѣмъ разбрасываешь цѣлыми пригоршнями?

– Будь они прокляты, твои деньги, вмѣстѣ съ тобою, искусителемъ. За каждый твой грошъ я получу сто фухтелей.

Нельзя себѣ вообразить, какія адскія мученія претерпѣвалъ злосчастный наниматель отъ тираніи своего наемника, и ту униженную роль, которую онъ разыгрывалъ со слезами на глазахъ и болѣзненною улыбкою на устахъ. Изъ любви къ сыну онъ все переносилъ безропотно. Но надобно было видѣть лицо мученика наканунѣ дня, назначеннаго для отправки рекрутовъ губернское рекрутское правленіе! Драма приближалась къ развязкѣ. Для нанимателя предстояло разрѣшеніе вопроса: быть или не быть. Охотникъ, вопреки всѣмъ подмазкамъ, могъ быть признанъ негоднымъ, а тогда – погибъ любимый сынъ, погибли и деньги, большею частью растранжиренныя уже расточительнымъ охотникомъ. Съ лихорадочнымъ волненіемъ и съ тяжкой думой на челѣ еврей-наниматель угощалъ своего охотника въ «Лондонѣ», обнимая и напутствуя его самыми искренними благословеніями. Съ такой-же тяжелой думой на испитомъ лицѣ, молчаливо-угрюмо принималъ охотникъ ласки своего покупателя. Я наблюдалъ эту сцену съ напряженнымъ любопытствомъ. Наступалъ уже вечеръ, когда хозяинъ-еврей поднёсъ охотнику послѣднюю рюмку и деликатно напомнилъ о томъ, что пора идти домой приготовиться на завтра въ дорогу.

– Въ дорогу? вскрикнулъ охотникъ. – Въ какую такую дорогу?

– Какъ? робко замѣтилъ наниматель. – Ты забылъ развѣ, что завтра всѣхъ рекрутъ отправляютъ въ губернію?

– А мнѣ что до этого за дѣло?

– Какъ? Ты шутишь?

– Дуракъ, неужели ты думаешь, что я на самомъ дѣлѣ пойду въ рекруты за твоего сына?

Наниматель вздрогнулъ и поблѣднѣлъ, какъ стѣна. Охотникъ видимо наслаждался мученіями своего собесѣдника.

Подобно мнѣ, за этой непріятной сценой слѣдилъ какой-то русскій зажиточный мѣщанинъ, поившій на прощанье своего охотника тутъ-же, въ «Лондонѣ». Онъ не выдержалъ.

– Ты, еврей, чего поблажки даешь твоему батраку? Ты его по людски – за чуприну. Чего ерепенится? Денежки забралъ, а теперь на попятный дворъ! А вотъ я тебѣ помогу, коли самъ не умѣешь.

Мѣщанинъ всталъ съ явною рѣшимостью помочь своему ближнему. Но еврей схватилъ мѣщанина за руку и началъ умолять.

– Спасибо, добрый человѣкъ. Ради Бога, не трогай его. Мы не можемъ такъ поступать, какъ вы, русскіе. Прошу тебя, если хочешь мнѣ сдѣлать добро, – не трогай моего охотника.

– Самъ чортъ васъ тамъ разберетъ, процѣдилъ сквозь зубы мѣщанинъ, махнулъ рукою, плюнулъ и отошелъ прочь.

Мое расположеніе духа шло какъ-то въ разрѣзъ съ расположеніемъ духа моей чувствительной тещи. На другой день по выходѣ изъ города рекрутъ, лицо тещи опять омрачилось, какъ въ до-рекрутскія времена, морщины торговой изобрѣтательности улеглись опять на ея лбу, опять послышались вздохи и сѣтованія на горькую судьбу, на негодность мужа, на дармоѣдство семьи, на пустынность «Лондона», впавшаго въ апатическое, сонливое состояніе. Я, напротивъ, видимо повеселѣлъ. Музыкантская роль передъ полудикими, пьяными слушателями, возложенная на меня тещей, такъ опротивѣла мнѣ, такъ унижала меня въ собственныхъ глазахъ, что избавиться отъ этой скверной роли я считалъ верхомъ блаженства.

Наступила зима, съ ея вьюгами и снѣжными заносами. Я почти не выходилъ изъ дома, зарывшись въ свои книги, и былъ бы совершенно доволенъ и счастливъ, еслибы не частые зѣвки моей половины. Услышавъ зѣвокъ, я со вздохомъ бросалъ интересное чтеніе и принимался развлекать зѣвающую; но мои разсказы не развлекали ее, а раздражали. Очень часто вечеръ оканчивался ссорой или размолвкой.

Однажды, когда я подсѣлъ въ женѣ, она обратилась ко мнѣ съ вопросомъ:

– У тебя сегодня никого не было?

– Кому бить у меня?

– Мало-ли кому?

– Да кому-же? Ты знаешь, что, благодаря вашей любезности, у насъ никто не бываетъ.

– А, объ Беллѣ, голубчикъ, скучаешь? Бѣдненькій, какъ я жалѣю тебя! уязвила жена.

На другой день теща тоже спросила меня, не было-ли кого нибудь у меня, но кто могъ посѣтить меня – ни за что объяснить не хотѣла, какъ я ее ни упрашивалъ. Въ полдень въ мою квартиру явился будочникъ. Появленіе въ моемъ мирномъ гнѣздѣ полицейской власти меня удивило и нѣсколько обезпокоило.

– Ты такой-то? грубо спросила меня полицейская власть. Я отвѣтилъ утвердительно.

– Его высокоблагородіе требуетъ тебя, сейчасъ, сію минуту.

Волей-неволей я пошелъ за стражемъ. Проходя но двору, я увидѣлъ издали тещу.

– Теща! меня тащутъ къ городничему. Не знаете-ли, зачѣмъ это?

– Откуда мнѣ знать? отвѣтила она какъ-то игриво, захохотала и вбѣжала въ домъ.

Чрезъ нѣсколько минутъ я уже переминался на ногахъ въ мрачной передней блюстителя закона. Я простоялъ добрый часъ пока меня потребовали въ залу.

У круглаго стола, заткнувъ салфетку за галстухъ, городничій, пожилой, пріятной наружности, человѣкъ, аппетитно уписывалъ какое-то сочное блюдо, уткнувъ голову въ тарелку. Какіе-то два сухощавыхъ чиновника тоже усердно работали зубами. Я, какъ видно, пошлъ во время завтрака. Дамъ не было.

Нѣсколько минутъ я простоялъ у дверей, какъ будто никѣмъ не замѣченный. Мой почтительный поклонъ ни у кого не вызвалъ взаимнаго привѣта. Я чувствовалъ себя въ крайне неловкомъ положеніи человѣка, призваннаго въ строгому слѣдователю невѣдомо для чего и вслѣдствіе какого дѣла.

– А! разсѣянно промычалъ городничій, какъ-то невзначай остановивъ на меня свой взоръ. – Это ты зять лондонской кабатчицы?

Я растерялся отъ этого нелестнаго титула и ничего не отвѣтилъ.

– Это онъ самъ и есть, ваше высокоблагородіе, отвѣтилъ за меня стражъ, представившій меня.

– А вотъ что, братецъ, обратился ко мнѣ ласково городничій. – Желаю я, братецъ ты мой, задать вечеринку къ имянинамъ жены; вечеринку, знаешь, съ пласками. А такъ-какъ ты и еще нѣкоторые еврейчики наигрываете на какихъ-то скрипкахъ или цимбалахъ, то не согласитесь-ли вы услужить начальству и отколоть у меня вечеринку, а?

Въ просьбѣ городничаго мнѣ послышался повелительный тонъ. Я вознамѣрился увернуться какъ нибудь.

– Помилуйте, ваше высокоблагородіе, куда намъ играть на барской вечеринкѣ?