Текст книги "Записки еврея"

Автор книги: Григорий Богров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 36 страниц)

– Ишь, плутъ, спохватилась прозрѣвшая власть: – какую штуку откололъ!

– Шельма! досадовали подрядчики. А Клопъ смѣялся самодовольно, нотиралъ руки и набивалъ карманъ. Но карманъ Клопа, какъ и карманы всѣхъ подрядчиковъ, былъ похожъ на бочку Данаидъ: что ни входило туда, тотчасъ же и уходило на затыканіе широкихъ дыръ по прежнимъ подрядамъ.

Нѣсколько мѣсяцевъ мнѣ отлично служилось у Клопа. Жалованье получалъ я хорошее. Правда, получалъ я его не всегда вовремя, но за то, когда водилась деньга, я бралъ разомъ за два, за три мѣсяца. Службы и дисциплины я почти не чувствовалъ. Работать приходилось очень рѣдко. Счетныхъ книгъ Клопъ не имѣлъ, по той естественной причинѣ, что идеалъ счастья для Клопа составляло жить безъ разсчета. Отписывался же мой принципалъ очень рѣдко. Большую часть корреспонденціи онъ бросалъ въ ящикъ изящнаго письменнаго стола нераспечатанною. Онъ какъ-то узнавалъ содержаніе получаемыхъ писемъ по наружной ихъ оболочкѣ; повертитъ, бывало, письмо въ рукахъ, посмотритъ на печать, захохочетъ, и швырнетъ въ ящикъ.

– Отъ залогодателя дурака. Для чего читать и къ чему отвѣчать? Я вѣдь знаю, что онъ требуетъ преміи за залогъ, или освобожденія залога. И онъ знаетъ напередъ мой отвѣтъ: «Вышлю, освобожу при первой возможности». А это отъ кредитора? Ну, этотъ и совсѣмъ глупъ. Я съ глупцами и переписываться не намѣренъ.

Но, постепенно, мое положеніе дѣлалось неловкимъ. Чѣмъ болѣе Клопъ благодушествовалъ со мною, тѣмъ болѣе я чувствовалъ угрызеніе совѣсти, что ѣмъ даровой хлѣбъ.

– Хоть бы этотъ человѣкъ капризничалъ со мною, пожаловался я какъ-то въ присутствіи моей супруги: – я бы нѣсколько утѣшился хоть тѣмъ, что мнѣ платитъ богатый чудакъ за удовлетвореніе его капризамъ, а то онъ вѣчно смотритъ мнѣ въ ротъ, какъ своему дядькѣ, а я вѣдь отлично сознаю, что ему не приношу пользы ни словомъ, ни дѣломъ.

– Въ какой кацапской книжкѣ ты вычиталъ эту совѣстливость? срѣзала меня жена, сверкнувъ глазами. – Бери, благо даютъ. Ты всѣмъ и всѣми недоволенъ: не даютъ – плохо, даютъ – тоже плохо.

Я пересталъ жаловаться, но не переставалъ чувствовать двусмысленность своего положенія. А потому чрезъ нѣкоторое время, улучивъ удобную минуту, откровенно высказался моему принципалу.

– Маркъ Самойловичъ, я служу у васъ сложа руки; я просто дармоѣдничаю. Мнѣ это непріятно. Отказаться отъ васъ мнѣ почти невозможно: жалованье, которое вы мнѣ даете, единственный рессурсъ мой. Позвольте же мнѣ, по крайней-мѣрѣ, заступить у вашихъ дѣтей мѣсто учителя. Хоть я и не больно ученъ, но для начала могу быть имъ полезенъ.

Мое искреннее предложеніе, повидимому, тронуло Клопа. Онъ какъ-то удивленно посмотрѣлъ на меня.

– Вы честный молодой человѣкъ, похвалилъ онъ меня, хлопнувъ дружески по плечу.

– Я съ сегодняшняго дня начну заниматься съ вашими дѣтьми.

– Гм… А вы развѣ и пофранцузски умѣете? спросилъ онъ меня съ ироніей.

– Нѣтъ, но… замялся я.

– А если нѣтъ, то чему же вы моихъ дѣвочекъ учить станете? Вотъ еслибы вы умѣли говорить пофранцузски или танцовать, тогда совсѣмъ другое дѣло. Если за мною останутся новые подряды, я непремѣнно выпишу и француза, и танцмейстера. Я покажу этимъ чванливымъ чиновницамъ, каковы бываютъ жидовочки, непремѣнно покажу.

Я прискорбно опустилъ голову. Мнѣ было досадно убѣдиться, что ничѣмъ не могу быть полезенъ этому еврейскому самодуру. Клопъ понялъ мое молчаніе.

– Вы, другъ мой, напрасно безпокоитесь. Если я вамъ плачу жалованье, то, повѣрьте, не даромъ. Придетъ время, и вы будете мнѣ полезны, лишь бы вы захотѣли.

Чрезъ нѣкоторое время прибѣжалъ ко мнѣ вечеромъ Клопъ, блѣдный и разстроенный.

– Что съ вами? встревожился я.

– Прочитайте мнѣ вотъ эту бумагу, торопливо попросилъ меня Клопъ.

Онъ суетливо вытащилъ изъ боковаго кармана исписанный листъ бумаги и подалъ его мнѣ, держа кончиками двухъ пальцевъ, какъ будто бумага прожигала его руки.

– Читайте, повторилъ онъ свою просьбу. – На меня поданъ доносъ. Чиновникъ канцеляріи довѣрилъ мнѣ эту бумагу на самое поротное время,

Это былъ самый безграмотный, но самый ожесточенный безъимянный доносъ на имя губернатора. Въ немъ указывалось на всѣ фальши, допущенныя Клопомъ при постройкѣ казармъ вообще и подваловъ подъ казармами въ особенности.

Съ трудомъ, едва сдерживая смѣхъ, дочиталъ я курьёзную бумагу, написанную еврейскимъ ябедническимъ слогомъ.

– Ужасный доносъ! простоналъ пораженный Клопъ.

– Что же вы такъ испугались этой глупой бумага? Вы вообще, кажется, не трусъ въ дѣлахъ съ казною.

– Обыкновенныхъ прошеній и бумагъ я не боюсь; но тутъ… доносъ… ябеда…

– Не знаете ли, кто написалъ этотъ доносъ?

– Какъ не знать? Это мой вѣчный врагъ, проклятый процентщикъ.

– За что же онъ съ вами враждуетъ?

– За что собака кусаетъ? На то она собака.

– Вы-бы лучше примирились съ нимъ: неровенъ часъ.

– Охъ! нижніе подвалы казармъ ужасно пугаютъ меня: тамъ… маленькая экономія допущена. Если хватятся – бѣда. Познакомьтесь съ этимъ подлецомъ: не сведете-ли насъ какъ нибудь на миръ. Вотъ вамъ случай быть мнѣ полезнымъ.

Прежде чѣмъ заговорить съ процентщикомъ о мирѣ, я началъ собирать справки объ этой личности. Все еврейское общество презирало его и ненавидѣло, хотя не всѣ евреи показывали ему это. Онъ прослылъ богачомъ, краснобаемъ, нахальнымъ и отличнымъ писакой. Его считали силой и побаивались.

По отзывамъ, услышаннымъ мною, онъ являлся въ очень некрасивомъ свѣтѣ. За нимъ признавали глубокое знаніе талмуда и древне-еврейскаго языка, но считали его вмѣстѣ съ тѣмъ ханжою, фразеромъ и преступникомъ по всѣмъ почти заповѣдямъ Моисеева закона. Правилъ у него никакихъ не существовало: для него ничего не значило подкупить ложнаго свидѣтеля, ограбить самаго близкаго человѣка, и въ то же время увѣрять всѣхъ и каждаго, что онъ всѣхъ богаче совѣстью.

Я чувствовалъ отвращеніе къ этому человѣку по однѣмъ уже заглазнымъ аттестаціямъ, желая услужить моему принципалу, пересилилъ себя и отправился къ нему на домъ.

Ростовщикъ жилъ въ обширномъ собственномъ домѣ, довольно поевропейски устроенномъ. Несмотря на это, его узенькій, маленькій кабинетъ былъ испачканнѣе и грязнѣе даже безцвѣтнаго халата, въ которомъ я его засталъ. Стулья были покрыты толстымъ слоемъ пыли; на столѣ и на полу, въ самомъ хаотическомъ безпорядкѣ, валялись скомканныя, перепутанныя кппы разныхъ гербовыхъ и не гербовыхъ бумагъ, писемъ и документовъ. Въ обширномъ корридорѣ слонялись и горланили какія-то бабы и ошарпанные евреи. Все это толкалось, спѣшило въ переднюю, чего-то просило, требовало и претендовало. Гаденькій еврейскій лакей дѣлалъ видъ, что не впускаетъ назойливыхъ посѣтителей, но на самомъ дѣлѣ подстрекалъ ихъ кричать погромче, или отправиться съ жалобою въ полицію.

Самъ хозяинъ своею личностью, манерами и льстивыми рѣчами сразу внушилъ мнѣ отталкивающее чувство. Его низкій лобъ, понурая голова съ щеткообразной, подстриженной бородой и злые глазки придавали ему видъ стараго, разсвирѣпѣвшаго быка, готоваго ринуться на своего противника; необыкновенно развитой затылокъ говорилъ въ пользу его грубыхъ животныхъ наклонностей. Говорилъ онъ быстро, неудержимо, захлебываясь отъ напора словъ, жестикулируя и поминутно жмуря глаза.

Я назвалъ ему мою фамилію. Онъ разсыпался мелкимъ бѣсомъ на еврейскомъ жаргонѣ.

– Слышалъ, слышалъ! очень пріятно, даже лестно. Ваши предки были, кажется, знаменитыми раввинами. Вы самъ отличный талмудистъ. Вы мастеръ писать тоже. Конечно, талмудистъ на все способенъ. Вся мораль въ мозгу, а безъ талмуда развѣ можетъ существовать мозгъ? Кто не учился талмуду, у того въ головѣ не мозгъ, а солома! затрещалъ неудержимо ростовщикъ, любезно усаживая меня.

– Я несогласенъ съ вами, возразилъ я, улыбаясь – мнѣ кажется, что можно быть толковымъ человѣкомъ и безъ знанія талмуда. Напротивъ…

– Молчите! что вы? Все, надъ чѣмъ ломаютъ головы ученые и философы, давно уже разгадано и разрѣшено нашими великими талмудистами. Талмудъ, это – бездонное море: сколько хочешь черпай его, не исчерпаешь. Посмотрите на всю природу… небо, звѣзды, солнце… это талмудъ, это самъ Богъ!

Я по пытался прервать расходившагося талмудиста.

– Нѣтъ, дайте мнѣ договорить. Ну, хоть вы, напримѣръ. Я вѣдь льстить не мастеръ. Я говорю на дняхъ губернатору: «Ваше превосходительство! вы вѣдь нашъ вице-король». Онъ, представьте себѣ, принялъ это за лесть. Но вѣдь я не льстилъ. Вѣдь сила какая!

– Я къ вамъ по дѣлу.

– Нѣтъ, позвольте. Вы, напримѣръ, или хоть я самъ. Мы вѣдь ничему не учились, кромѣ талмуда, а вѣдь заткнемъ за поясъ хоть кого, неправда-ли? Намъ все ни почемъ, за словомъ въ карманъ не полѣземъ, а написать, даже порусски, тоже никого не попросимъ. Я покажу вамъ прошеніе, написанное мною губернатору. Я нарочно избралъ день его рожденія. Пишу: «Ваше превосходительство! Вы родились въ славу, на радость отечества, а мы родились, чтобы преклоняться предъ вами». Сегодня подамъ. Увидимъ, что скажетъ.

– Я къ вамъ по дѣлу.

– Позвольте узнать.

– Я служу у Марка Самойловича Клопа.

– У казнокрада, Мордки Клопа?

– Къ чему вы ссоритесь и вредите другъ другу? Не лучше ли бы…

– Примириться? Нѣтъ, нѣтъ нѣтъ. Не могу. Этотъ воръ грабитъ казну, а «законъ царя – законъ Божій!» Всѣ мы должны свято блюсти законъ, говоритъ талмудъ. Этотъ негодяй обѣщалъ мнѣ уступочныхъ, и надулъ. Я, вѣрноподданный, я чувствую то благо, которымъ наша нація пользуется въ Россіи.

– Но что пользы отъ этой ссоры? Будете вредить другъ другу, оба останетесь въ накладѣ.

– Что же дѣлать? Мой главный недостатокъ, скажу намъ по секрету, тотъ, что я слишкомъ довѣрчивъ и простъ. Но отъ правды не отступлю, правда, – это моя жизнь.

– Но вѣдь злопамятствовать и мстить грѣшно.

– Нѣтъ, талмудъ гласитъ: «тотъ не талмудъ хахамъ (талмудскій мудрецъ), кто не умѣетъ жалить и мстить, какъ змѣя». Извините, пожалуйста, если я васъ попрошу о мошенникѣ Клопѣ со мною не говорить.

Въ кабинетъ ворвалось нѣсколько евреевъ и бабъ.

– Вонъ всѣ! свирѣпо затопалъ ростовщикъ. – Не до васъ теперь. Къ губернатору спѣшу.

Я вздохнулъ свободно, когда вырвался изъ этого омута.

Еще нѣсколько разъ пытался я умиротворить этихъ двухъ бодающихся козловъ, но всѣ мои усилія не имѣли успѣха. Оба противника вѣчно сталкивались между собою то на торгахъ, то на синагогической или кагальной аренѣ. Эти еврейскіе «Монтекки и Капулетти» жалили другъ друга, и дождили доносами, взятками, на радость чиновниковъ.

Предчувствіе не обмануло Клопа: какъ ни глупъ былъ безъимянный доносъ, онъ все-таки возымѣлъ свое дѣйствіе на начальника губерніи. Губернаторъ былъ человѣкъ безкорыстный и съ особенной желчью преслѣдовалъ казнокрадовъ; евреевъ же онъ и безъ того не очень жаловалъ.

Когда до свѣдѣнія Клопа дошло, что надъ нимъ наряжено слѣдствіе, да еще подъ предсѣдательствомъ молодого правовѣда, чиновника особыхъ порученій, славившагося своею неподкупностью, онъ струхнулъ не на шутку.

– Знаете? сказалъ онъ мнѣ откровенно: – мое положеніе почти безнадежное. Одинъ Богъ только можетъ меня спасти.

Клопъ, разыгривавшій роль человѣка, которому море по колѣно, въ сущности дрожалъ передъ всякимъ будочникомъ. Онъ надѣялся только на свое умѣнье изворачиваться и дѣйствовать всесильнымъ рычагомъ взятки. Въ экстренныхъ случаяхъ онъ цѣликомъ обращался къ Богу и дѣлался суевѣренъ, какъ любой язычникъ.

Благодаря связямъ и чиновничьему покровительству, Клопу былъ извѣстенъ всякій шагъ, предпринимаемый слѣдователями противъ него. Цѣлые дни и вечера Клопъ бѣгалъ, суетился, шушукался съ какими-то темными, полупьяными личностями, въ кокардахъ и въ изорванныхъ вицъ-мундирахъ. Сошелся онъ и съ лакеемъ чиновника особыхъ порученій. По всему видно было, что подрядчикъ подводитъ какія-то мины, роется гдѣ-то, какъ кротъ, но, судя по его неутѣшной рожицѣ и челу, покрытому мрачными тѣнями сомнѣнія, онъ мало надѣялся на успѣхъ.

– Ничто не удается, повторялъ онъ мнѣ каждый день, глубоко вздыхая и набожно закатывая глаза. Вѣчный смѣхъ его исчезъ, ручки свои онъ уже не потиралъ отъ удовольствія, а скорѣе ломалъ съ видомъ отчаянія.

Несмотря на волненіе и постоянно возбужденное состояніе, Клопъ наканунѣ дня, опредѣленнаго для тщательнаго осмотра коммисіей казенныхъ работъ, глядѣлъ совершенно спокойно и рѣшительно. Онъ былъ похожъ на полководца, вступающаго въ борьбу съ болѣе сильнымъ непріятелемъ, сознающаго вполнѣ опасность, почти безнадежность будущаго дня, по понимающаго также и сокрушающую силу необходимости вступить въ эту неровную борьбу.

– Кажется, Марнъ Самойловичъ, вы имѣете надежду вывернуться изъ бѣды? замѣтилъ я Клопу.

– Человѣкъ всегда надѣется. Увидимъ, вывезетъ ли на этотъ разъ мой умишко. Конечно, все отъ Бога. Я – что? Червь ничтожный; Богъ захочетъ – раздавитъ. А жаль. Мнѣ хотѣлось бы устроить какое нибудь благотворительное, богоугодное дѣло, больницу или что нибудь въ этомъ родѣ.

Клопъ видимо хотѣлъ схитрить и съ Богомъ.

На другой день, за часъ до обѣденнаго времени, явилась слѣдственная коммисія на мѣсто казенныхъ работъ. Она вся почти состояла изъ членовъ строительной коммисіи, друзей Клопа. Одинъ губернаторскій чиновникъ былъ какъ бѣльмо на глазу у подрядчика и его друзей. День былъ ясный и знойный. Чиновникъ, человѣкъ довольно еще молодой, былъ тщательно выбритъ, раздушенъ. Онъ былъ весь въ бѣломъ, съ щегольскимъ хлыстикомъ въ рукѣ.

Въ ту минуту, когда собирались приступить уже къ осмотру, черепахой подползла какая-то рессорная колесница, имѣвшая сомнительную форму фаэтона, но загрязненная, ошарпанная и полусломанная. Колесница эта была влекома парою полудохлыхъ вороныхъ клячь въ изорванной сбруѣ,– клячь, которыя своей испачканностью и безнадежными мордами, какъ нельзя лучше гармонировали и съ quassi-фаэтономъ, и съ замарашкой-кучеромъ, полулежавшимъ на ветхихъ козлахъ. Я не обратилъ бы вниманія на это обстоятельство (я былъ весь поглощенъ результатомъ будущаго осмотра), еслибы Клопъ, дернувъ меня тихонько за рукавъ, не указалъ глазами на экипажъ.

– Это онъ… подлецъ. Прилѣзъ полюбоваться моимъ несчастіемъ.

Я внимательно посмотрѣлъ на экипажъ, остановившійся на дорогѣ у самыхъ казармъ. Верхъ фаэтона былъ поднятъ. Изъ-за изорваннаго, кожанаго фартука, согнувшись дугою, злорадно выглядывалъ доносчикъ, заварившій эту невкусную кашу.

Осмотръ начался. Вся коммисія, предводительствуемая губернаторскимъ чиновникомъ, отправилась во внутренность построекъ. Чиновникъ былъ серьёзенъ; члены строительной коммисіи имѣли какія-то кислыя физіономіи; одинъ только Клопъ былъ веселъ, развязенъ и предупредителенъ. Онъ безпрестанно болталъ, тащилъ чиновника во всѣ темные углы, закоулки и даже на чердаки, обращая вниманіе коммисіи на всякую мелочь, которую провѣрять имъ и въ голову не приходило.

– Ваше высокородіе! сказалъ онъ чиновнику тономъ обиженной невинности, ударивъ себя кулакомъ по груди – если ужь его превосходительство даетъ вѣру доносу такихъ мерзавцевъ, какъ ростовщикъ, то прошу и даже требую, чтобы осмотръ былъ сдѣланъ самымъ подробнѣйшимъ, тщательнымъ образомъ.

Чиновникъ какъ-то странно посмотрѣлъ на подрядчика, а остальные члены коммисіи, зная гдѣ раки зимуютъ, отвернулись и тихонько пожали плечами, бросая другъ на друга тревожные взгляды. Я удивлялся паглости Клопа. У меня сердце замирало при мысли о томъ, что скоро должно открыться.

Всѣ работы до роковыхъ подваловъ были осмотрѣны по всѣмъ статьямъ и занесены въ протоколъ.

– Пока, доносъ, поданный на тебя, оказывается неосновательнымъ, обрадовалъ Клопа чиновникъ. – Увидимъ, братецъ, что дальше будетъ.

– Не ѣла душа чесноку – и вонять не будетъ, отвѣтилъ Клопъ, гордо задравъ свой пупообразпый носикъ.

Шествіе направилось въ подземное царство Клопа. Когда чиновникъ занесъ ногу, чтобы ступить внизъ, вслѣдъ за нижнимъ чиномъ, освѣщавшимъ путь фонаремъ, Клопъ поблѣднѣлъ и бросилъ такой взглядъ на зіяющую дверь подваловъ, какой, вѣроятно, бросаетъ тяжкій грѣшникъ за врата преисподней.

– Фу, какъ сыро! послышался голосъ чиновника.

– Ахъ, да. Ваше высокородіе, вскрикнулъ торопливо Клопъ – позвольте!

– Что такое?

Клопъ стремительно побѣжалъ куда-то, и въ минуту прилетѣлъ обратно, держа въ рукахъ какой-то широкій плащъ.

– Одѣньте, ради Бога, эту шинель.

– На что?

– Извольте видѣть… такъ лучше будетъ. Позвольте.

– Да на что мнѣ твоя грязная хламида?

– Какъ бы вамъ это выразить?.. Вамъ будетъ очень непріятно… безъ шинели.

– Да, да, да, поддержалъ подрядчика одинъ изъ членовъ коммисіи. – Въ подвалы безъ облаченія идти не подобаетъ.

– Гм… замѣтилъ другой членъ – какъ будто это поможетъ? Все равно, насядутъ.

– Объясните, пожалуйста, наконецъ, въ чемъ дѣло? потребовалъ франтъ-чиновникъ.

– Въ этомъ проклятомъ подвалѣ столько блохъ, что въ нѣсколько минутъ онѣ покрываютъ собою человѣка съ ногъ до головы.

Франтъ выскочилъ изъ подвала, какъ обваренный. Клопъ бросился очищать его отъ мнимыхъ насѣкомыхъ.

– Уфъ, прокляты?… уже успѣли! злился предупредительный Клопъ на невидимыхъ враговъ, быстро очищая руками спину и бѣлыя панталоны чиновника особыхъ порученій.

– Откуда набралась сюда эта мерзость? удивился чиновникъ.

– Богъ его знаетъ. Я какъ-то, намедни, провозился тутъ часа два. Прихожу домой, а жена, увидѣвши меня, ахнула и всплеснула руками. Эти проклятыя насѣли на меня въ такомъ множествѣ, что бѣлья даже не видать!

– А вѣдь я отсюда на званый обѣдъ обѣщался. Будутъ дамы… Какъ же быть-то?

– Шинель широкая; закроетъ. Ей богу, не пристанутъ, увѣрялъ Клопъ франта.

– Нѣтъ ужь, покорно благодарю. Пожалуйста, безъ меня. Если что нибудь откроется, тогда – дѣло другое, волей-неволей…

Чрезъ четверть часа, подвалы были осмотрѣны, и протоколъ подписанъ. Работы найдены удовлетворительными.

Когда чиновникъ особыхъ порученій умчался на званый обѣдъ, Клопъ залился неистовымъ смѣхомъ.

Легко себѣ вообразить, въ какомъ розовомъ настроеніи духа Клопъ явился къ встревоженной женѣ.

– Счастливая случайность, замѣтилъ я.

– Какая тамъ случайность? Все это я самъ подготовилъ. Я поразвѣдалъ и узналъ, что проклятый губернаторскій чиновникъ ухаживаетъ за одной барыней. Я познакомился съ мужемъ этой голубки, подружился съ нимъ, и далъ ему взаймы сотенную. Вмѣсто процентовъ онъ обязался пригласить франтика моего на обѣдъ, именно въ день осмотра работъ Я съ самаго начала построилъ свой планъ на блохахъ. Вышло, съ помощью Божіей, удачно.

Чрезъ нѣсколько времени наступили торги на новыя, крупныя казенныя постройки. Работы отдавались не общею цифрою, а урочнымъ порядкомъ, т.-е. торговались на каждаго рода строевой матеріалъ и на каждую работу. Подрядъ долженъ былъ остаться за тѣмъ, цѣны котораго въ сложности образуютъ наиболѣе выгодную цифру экономіи для казны. Опять, какъ голодные волки на пискъ поросенка, сбѣжались подрядчики изъ близкихъ и дальнихъ трущобъ; опять началась возня, бѣготня, разговоры, переговоры и устройство ладовъ (техническое названіе стачекъ); но опять Клопъ упорно уклонялся и въ стачку идти не захотѣлъ. Кончалось тѣмъ, что за нимъ остались всѣ работы по такимъ цѣнамъ, которымъ изумлялись всѣ члены присутствія. Клопъ былъ невозмутимъ, хохоталъ и потиралъ руки отъ удовольствія.

– Подрядчики пророчатъ вамъ бѣду неминуемую, сообщилъ я Клопу.

– Ну, а вы какъ думаете? спросилъ онъ меня, насмѣшливо прищуривъ глазки.

– Я не компетентный судья въ этомъ дѣлѣ. Но судя по цѣнамъ, по которымъ за вами осталось матеріалы и работы, вы сдѣлали плохое дѣло.

– Э!! успокоилъ меня Клопъ, махнувъ рукой. – Кто умѣетъ выѣзжать на блохахъ, тотъ и на цѣнахъ выѣдетъ. Учитесь, молодой человѣкъ. Вы увидите, какъ я работаю. Я нарочно для этого возьму васъ съ собою.

Для заключенія контракта съ подлежащимъ вѣдомствомъ нужно было предварительно сдѣлать вычисленіе: какіе именно матеріалы и рабочіе и въ какомъ количествѣ требовались отъ подрядчика; затѣмъ нужно было сосчитать, какая причтется подрядчику сумма въ подробности и въ итогѣ. Чиновникъ, которому поручено было сдѣлать это вычисленіе, работалъ у Клопа на дому и совмѣстно съ подрядчикомъ. Это дѣлалось по дружбѣ, домашнимъ образомъ.

– Завтра отправимся къ членамъ повѣрку учинять по всѣмъ правиламъ науки… Приходите пораньше, наказалъ мнѣ Клопъ на прощаньи.

Для меня подрядная часть, со всѣми ея изгибами, уловками и оттѣнками, была terra incognita. Я не понялъ, въ чемъ состояло учиненіе повѣрки по всѣмъ правиламъ науки, и для чего Клопъ тащитъ еще и меня съ собою.

Часовъ въ девять утра щегольскія дрожки подрядчика подкатили къ крыльцу. Клопъ долго суетился, выносилъ какіе-то кульки, узлы, свертки и укладывалъ то подъ сидѣніе, то подъ фартукъ, то подъ ноги кучеру.

– Что это вы нагружаете, Маркъ Самойловичъ? удивился я.

– Повѣрочные матеріалы, невинное дитя!

Съ шикомъ подкатили мы къ крыльцу красивенькаго домика. Клопъ смѣло позвонилъ. Горничная отворила дверь.

– Какъ здравствуетъ Аделаида Сигизмундовна? умильно справился Клопъ, ущипнувъ горничную за пухлый подбородокъ.

– Что имъ дѣлается? Вѣстимо – здоровы.

– Ахъ, да, Дуняша! Я было и позабылъ. Посмотри-ка, какія сережки?

– Важнецкія! похвалила Дуняша.

– Нравятся? Бери, носи на здоровье. При случаѣ, поцѣлуешь меня, а?

– Вы все шутите. Какъ вамъ не стыдно?

– Слушай, Дуняша, доложи барынѣ сейчасъ, что я ее видѣть хочу, сію минуту, да передай ей вотъ это.

Клопъ досталъ изъ экипажа длинный свертокъ и крупный кулекъ, въ которомъ зазвенѣли стеклянныя посуды.

Чрезъ минуту Дуняша таинственно пригласила Клопа въ боковую дверь. Я остался ждать въ передней.

Когда Клопъ возвратился чрезъ четверть часа въ переднюю, то лицо его сіяло радостью. Онъ взялъ подъ мышку толстый портфёль и направился безъ доклада въ залу.

– Идите за мною. Прошу васъ безъ вопросовъ; дѣлать все, что я на прикажу.

Мы прошли большую залу и повернули влѣво. Клопъ смѣло отворилъ дверь, и мы очутились въ маленькой комнатѣ, загроможденной кипами бумагъ. На столахъ были разбросаны разные планы, книги и какія-то модели; стѣны была увѣшены картами различной величины и формы. На кушеткѣ лежалъ толстый, плѣшивый господинъ съ сѣдыми усами и бровями, съ дюжиннымъ, солдатскимъ лицомъ. Онъ былъ въ бухарскомъ поношенномъ халатѣ и въ бархатныхъ вышитыхъ туфляхъ съ кисточками, далеко негармонировавшими съ его слонообразной ногой. Онъ курилъ изъ длиннаго черешневаго чубука, обвитаго бисерными шнурками, и пускалъ правильныя кольца дыма изо рта, образуя при этомъ губами какую-то широкую круглую дыру, извергавшую копоть.

– Это ты, Пупикусъ? привѣтствовалъ господинъ Клопа, вяло повернувъ къ намъ голову. – Что, братецъ, спозаранку?

– Смѣтку провѣрьте, Захаръ Захарычъ. Вотъ что.

– Приспичило? Къ спѣху, что ли? Успѣемъ. Ну-ка, садись.

– Нѣтъ, Захаръ Захарычъ, не задерживайте меня, вы знаете вѣдь, сколько времени уйдетъ, пока всѣ провѣрятъ… потомъ утвержденіе, контрактъ… задаточная сумма. А вѣдь матеріалъ заблаговременно заготовить нужно. Съ меня же взыскивать станете. Ужь ваша строгость у меня вотъ тутъ засѣла!

– Подай; посмотримъ, что навралъ. Ты вѣдь у меня плутъ знатный.

– Обижаете, Захаръ Захарычъ!

– Нѣтъ, братецъ, люблю. Умница ты у меня. Блохи, ха-ха, ха, хо, хо, хо! Это одно чего стоитъ. Выдумалъ же!

Я досталъ изъ портфёля смѣту и подалъ Клопу.

– Это мой секретарь, отрекомендовалъ меня Клопъ. – Грамотѣй, какъ любой чиновникъ, похвалилъ меня Клопъ.

– Ай-да Клоповъ! Ишь, и секретаремъ обзавелся. Ну-съ, а блохъ умѣешь ужь пускать, г. секретарь? Хо, хо, хо!

– Нѣтъ, съострилъ на мой счетъ Клопъ. – Онъ у меня пока однимъ мухоловствомъ занимается.

Уступая настоятельнымъ просьбамъ Клопа, Захаръ Захарычъ поднялся съ кушетки, сѣлъ съ столу, осѣдлалъ свой носъ и началъ разсматривать смѣту, на выдержку сличая и соображая цифры съ цифрами какихъ-то счетовъ и бумагъ.

– Кажись, безъ фальши.

– Провѣрьте же итоги и скрѣпите подписью. Спѣшу Ивана Ильича захватить еще дома. Клопъ посмотрѣлъ на часы. – Боже мой, всего полчаса времени имѣю, а завтра и послѣ-завтра – праздникъ.

– Ну, ну, подай счеты.

Захаръ Захарычъ началъ сосчитывать, сопя, крехтя, отдуваясь и диктуя себѣ подъ носъ всякую цифру.

– Боже мой! Этому конца не будетъ, метался Клопъ. – Опоздаю, непремѣнно опоздаю.

– Да ну тебя къ чорту. Не торопи. Спѣшная работа вдвое длится.

– Захаръ Захарычъ, позвольте. Пусть онъ диктуетъ цифры (Клопъ указалъ на меня). Я сосчитывать буду, а вы слѣдите за мною. Скорѣе дѣло будетъ.

– Пожалуй. На, считай! только отчетливо!

Клопъ началъ сосчитывать по моей диктовкѣ. Захаръ Захарычъ слѣдилъ за его пальцами. Клопъ медленно и отчетливо выкладывалъ. Итогъ приближался уже къ концу.

Въ это самое время, шурша накрахмалеиными юбками, какъ буря влетѣла низенькая, кругленькая, свѣженькая и миловиднепькая молодая блондинка въ бѣломъ пеньюарѣ и измятомъ чепчикѣ на роскошной коронѣ золотистыхъ волосъ.

– Папочка, душечка, смотри, что за прелесть! пискнула барыня, ткнувъ подъ самый носъ Захара Захарыча толстый кусокъ голубой шелковой матеріи.

– Это что, это откуда достала, Далечка? спросилъ изумленный Захаръ Захарычъ.

– Вотъ кто! радостно указала блондинка на Клопа пальчикомъ, любовно посмотрѣвъ на него. – Не правда-ли, что душка? Просто, такъ и расцѣловала бы его… А знаешь, папа, какъ я обдѣлаю мое платье? Ты помнишь на балу у губернатора… эта француженка, какъ бишь ее?.. съ воланами, буффами и съ закрытымъ лифомъ. Какъ хочешь, папка, а закрою!

– Не закроешь, знаю я тебя, сама не закроешь, хоть-бы попросили.

Далечка залилась звонкимъ, дѣтскимъ смѣхомъ. Захаръ Захарычъ привлекъ очаровательную супругу въ свои жирныя объятія и влѣпилъ въ ея щечку пудовый поцѣлуй.

– Да, спохватилась Далечка, вырываясь изъ супружескихъ объятій. – А матерія для обдѣлки, а кружева, а за фасонъ? Нука, папочка, раскошеливайся!

Захаръ Захарычъ обратилъ свои вопрошающіе глаза на Клопа.

– Еслибы я смѣлъ, то попросилъ бы васъ, Аделаида Сигизмупдовна, приказать Захару Захарычу скорѣе окончить повѣрку. Я сижу какъ на иголкахъ, тороплюсь. А о матеріи и прочемъ посовѣтуюсь я съ вами, если позволите.

– Браво! всплеснула барыня хорошенькими ручками. – Папка! кончай скорѣе, не то ущипну! погрозила она подѣтски мужу и, приплясывая, выбѣжала изъ кабинета, посылая Клопу ручкой поцалуй.

Клопъ и тутъ не упустилъ случая. Во время супружескихъ изліяній онъ опять прибавилъ нѣсколько косточекъ. Итогъ оказался вѣрнымъ до мельчайшихъ дробей. Захаръ Захарычъ наговорилъ кучу любезностей, подмахнулъ смѣтку и отпустилъ васъ съ Богомъ.

– Уфъ! вздохнулъ свободно Клопъ, когда мы отправились дальше учинять повѣрку по всѣмъ правиламъ. – Уфъ! Гора съ плечъ свалилась!

– Развѣ вы сомнѣвалась? Онъ вѣдь, кажется, очень друженъ съ вами?

– Да. Онъ дружно беретъ; но чтобы сдѣлать что нибудь почеловѣчески, ни, ни.

– За что-жь вы ему даете?

– Только за то, чтобы не слишкомъ копался.

– Однако, если не ошибаюсь, вамъ удалось провести его на итогѣ?

– Хорошо, что удалось!

– А еслибы открылось что тогда?

– Ха, ха, ха! Ничего; ошибка, да и только; итогъ выходитъ 61,953.33 ³/₄, а писецъ хватилъ 69,153.33 ³/₄. Двѣ цифры перемѣнились нечаянно мѣстами…. Развѣ не случается? И люди иногда попадаютъ не на свое мѣсто. Развѣ этотъ солдатюга на своемъ мѣстѣ? Развѣ прелестная Далечка на своемъ мѣстѣ?

– Ну…. а еслибы это открылось потомъ, впослѣдствіи?

Клопъ окинулъ меня подозрительнымъ взглядомъ.

– Что-жь? Развѣ я обязанъ питать недовѣріе къ казнѣ? Цифра подведена, утверждена; мнѣ какое дѣло?

Мы заѣхали въ какой-то тѣсный, грязный переулокъ и остановились у сломанныхъ воротъ.

– Пойдемъ, пригласилъ меня Клопъ.

– Лучше-бы а ожидалъ васъ въ экипажѣ. Вѣдь я вамъ никакой пользы не приношу.

– Пойдемъ, приказалъ Клопъ нѣсколько повелительно. – Учись, – пригодится; можетъ, самъ подрядчикомъ будешь когда нибудь. Притомъ, тутъ цѣлая свора злющихъ собакъ; боюсь одинъ.

Въ самомъ дѣлѣ, какъ только заскрипѣла ветхая калитка, на насъ накинулось нѣсколько свирѣпыхъ собакъ, но выбѣжавшій ошарпанный лакей насъ благополучно проводилъ.

Внутренность дома была такая же грязная, какъ и самый проулокъ. Въ первой комнатѣ завтракалъ хозяинъ въ вицъ-мундирѣ. Это былъ худой человѣкъ съ лицомъ, напоминающимъ съ перваго взгляда бульдога.

Не отвѣчая на наши поклоны, бульдогъ свирѣпо повернулъ голову и уставилъ грозный взоръ на Клопа.

– Послушай, проклятая пуповина, я тебя обрѣжу тупымъ ножомъ. Новорожденнаго изъ тебя сотворю, ты – архиканалья…

– Ха, ха, ха! Не сердитесь-же, Иванъ Ильичъ. Страдалъ маленько засухою въ карманѣ. Разжился и принесъ…. даже съ процентами.

Клопъ подалъ какой-то пакетецъ.

– Ну, ладно. Кто старое помянетъ, тому глазъ вонъ. А этоже кто? спохватился бульдогъ, вытаращивъ на меня глаза.

– Свой…. секретарь.

– Ну, садись, пупочекъ! Не прикажешь-ли водочки? Доложу тебѣ – забористая, матушка!

– Нѣтъ. Вы мнѣ смѣтку скрѣпите.

– Какую такую смѣтку?

– Да на новый подрядъ.

– Да развѣ ты ею распоряжаешься?

– Я ее взялъ, чтобы скорѣе прошла, да и на утвержденіе. Время дорого, матеріалъ вздорожалъ.

– А Захаръ Захарычъ?

– Копался, копался цѣлое утро, да сто разъ по пальцамъ сосчитывалъ пока скрѣпилъ.

– Ну, коли скрѣпилъ, то и я не прочь.

– Теперь главное сдѣлано. Остается еще мелюзга, шваль сказалъ Клопъ, усаживаясь на дрожки. – Поѣзжайте уже сами… Кучеръ знаетъ, куда. Порекомендуйтесь моимъ секретаремъ и передайте кульки; кучеръ вамъ скажетъ, кому какой.

– Я, право, не берусь. Могутъ повѣрить и открыть.

– Нѣтъ. Коли тузы скрѣпили, то имъ для чего же повѣрять?

– А если?

– А если…. то возьмитесь выкладывать на счетахъ и взмахните ровно на 7,200 цѣлкачей. Вы видѣли, какъ а это дѣлаю?

– Нѣтъ… у меня ловкости не хватитъ.

Клопъ посмотрѣлъ на меня какъ-то мутно. Куда исчезла его вѣчная радость и улыбочка, лицо его было неузнаваемо.

– Для пользы у васъ ловкости не хватаетъ, а для того, чтобы брать жалованье даромъ цѣлый годъ совѣсти хватаетъ?

Онъ сердито высадилъ меня изъ дрожекъ и умчался самъ безъ меня.

За всю мою службу у Тугалова я не чувствовалъ такого униженія, какое испыталъ въ одинъ этотъ день. Тотъ издѣвался надо иною, морилъ голодомъ, но, покрайней мѣрѣ, не заставлялъ влѣзать въ чужіе карманы и рисковать своей шкурой. Меня до глубины сердца оскорбляло сознаніе, что у подобнаго мазурика я бралъ подаяніе цѣлый почти годъ. Еслибы я не боялся грозной домашней сцены, я готовъ былъ-бы сію минуту оставить Клопа навсегда.

На другое утро Клопъ прислалъ за мною. Я нашелъ подрядчика въ хорошемъ расположеніи духа, смѣющимся и потирающимъ руки отъ удовольствія, по обыкновенію.

– Прошла смѣта благополучно. Сегодня на утвержденіе отправляется. Я уже совсѣмъ спокоенъ.

Я молчалъ. Клопъ замѣтилъ мою угрюмость.

– Что вы хмуритесь? я на васъ не сержусь. Вчера вспылилъ маленько: живой человѣкъ! Сообразилъ потомъ, что куда вамъ съ вашимъ застѣнчивымъ характеромъ возиться съ чиновниками. Ну, помиримся. Клопъ обнялъ меня за талью и игриво началъ бороться.