Текст книги "Записки еврея"
Автор книги: Григорий Богров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 36 страниц)
IV. Любовь, отражающаяся на пейсикахъ[33]33
Пейсики – это длинные локоны, которые евреи носили въ прежнія времена, к которые запрещены именнымъ указомъ императора Николая. Пейсики носить повелѣлъ Моисей, для отличія евреевъ отъ тогдашнихъ идолопоклонниковъ.
[Закрыть]
Мой учитель былъ великимъ талмудистомъ и каббалистикомъ. Это, впрочемъ, казалось недостаточнымъ для его славы, и онъ стремился прослыть, сверхъ того, и маленькимъ пророкомъ. Онъ совался всюду съ предсказаніями, и если какое-нибудь мелкое предположеніе его случайно сбывалось, то онъ первый объ этомъ чудѣ трубилъ по всему городу: «я-де посредствомъ каббалы вызывалъ такого-то духа (духовъ у него въ услуженіи было множество) и прежде узналъ, чѣмъ все это кончится». Большею частью, евреи города П. смѣялись въ душѣ надъ нимъ, но, уважая его набожность, притворялись вѣрующими въ пророческій его даръ. Еслибы упроченіе его пророческой славы зависѣло отъ моей аттестаціи, то я клятвою могъ бы подтвердить, что три изъ его пророческихъ предсказаній въ точности сбылись. Ссорясь съ своей ядовитой сожительницей (они ссорились три раза на день, т.-е. при всякой встрѣчѣ), онъ ей напророчилъ, что когда-нибудь она лопнетъ отъ злости, и она, на самомъ дѣлѣ, впослѣдствіи лопнула отъ разлитія желчи, послѣ одной капитальной ссоры съ своей сосѣдкой въ синагогѣ. Онъ предсказалъ, что изъ меня выйдетъ плохой еврей (въ такомъ смыслѣ, въ какомъ онъ понималъ евреизмъ), и это сбылось въ аккуратности. Эти пророчества сбылись, впрочемъ, только впослѣдствіи, но онъ предсказалъ мнѣ еще что-то, и оно, къ несчастію, сбылось слишкомъ скоро.
Когда учитель мой убѣдился, что всѣ строгія мѣры, предпринимаемыя къ отстраненію меня отъ Руниныхъ, остаются безсильными, и что я, съ каждымъ днемъ, все болѣе привязывался къ этому семейству, онъ прибѣгнулъ къ ласковымъ увѣщаніямъ.
– Сруликъ, боишься ли ты Бога? спросилъ онъ меня однажды, когда я возвратился вечеромъ отъ Руниныхъ.
– Да, отвѣтилъ я коротко.
– Нѣтъ, ты его не боишься! возразилъ онъ рѣшительно.
Я счелъ полезнымъ не вступать съ нимъ въ диспутъ. Я хотѣлъ спать, и боялся экзекуціи на сонъ грядущій.
– Нѣтъ, говорю тебѣ, ты его не боишься! повторилъ онъ сурово, всталъ, надвинулъ свою ермолку, воткнулъ большіе пальцы рукъ подъ поясъ, и нѣсколько разъ прошлепалъ по комнатѣ молча. – Ты пошелъ той опасною дорогой, которая ведетъ прямо въ геену. Кто хочетъ остаться вѣрнымъ сыномъ вѣры праотцовъ нашихъ, тотъ да убѣгаетъ христіанъ и ихъ обычаевъ. Одинъ грѣхъ ведетъ къ другому. Евреи много столѣтій скитаются изгнанниками по свѣту, и все-таки сохраняютъ свою вѣру, а почему? Потому, что они отличаются отъ другихъ народовъ платьемъ, языкомъ и обычаями. Стоитъ только подружиться съ гоимъ, и тотчасъ захочется узнать ихъ языкъ; узнавъ ихъ языкъ, и начитавшись нечестивыхъ книгъ, захочешь быть равнымъ по наружности; сравнившись съ ними наружностью, усвоишь ихъ обычаи, а отъ обычая до вѣры – одинъ шагъ и этотъ шагъ называется ренегатствомъ (шмадъ). Помни это.
Я очень хорошо запомнилъ все то, чѣмъ пугалъ меня учитель, а къ Бунинымъ все-таки продолжалъ ходить. Марью Антоновну и Митю я любилъ какъ мать и брата, но Олю я обожалъ всей силою дѣтскаго, незапятнаннаго сердца.
Марья Антоновна, обѣщавшая разъ навсегда моей опекуншѣ Леѣ не отрафить меня, сама охраняла меня даже отъ прикосновенія къ яствамъ. Она знала часъ, въ который я долженъ отправиться въ хедеръ, или въ который евреи молятся, и никогда не позволяла мнѣ просрочить свои обязанности хоть одной минутой. Она, при всей своей необыкновенной добротѣ и ласковости, въ этомъ отношеніи была непреклонна и неумолима. Она прерывала наши игры въ самомъ ихъ разгарѣ, вырывала русскую книжку изъ моихъ рукъ, если я занимался чтеніемъ, и отправляла туда, куда звалъ меня мой долгъ. Если она когда-нибудь читала намъ мораль, то не касалась религіи, а ссылалась на основныя правила нравственности, общей всѣмъ религіямъ. О формѣ и обрядности она, по крайней мѣрѣ, въ моемъ присутствіи, никогда не разсуждала. Она, въ началѣ моего знакомства, сильно намылила Митѣ голову за то, что онъ позволилъ себѣ представлять, какъ евреи молятся и гримасничаютъ.
Однажды мы играли въ жмурки и бѣгали очень долго. Мы устали, и присѣли. Я взялъ русскую книжку, и началъ читать, по приказанію Марьи Антоновны, вслухъ. Она что-то шила, но вмѣстѣ съ тѣмъ поправляла мои ошибки, заставляя повторять по нѣскольку разъ то слово, которое я не могъ правильно произнесть. Митя досталъ гдѣ-то сборникъ русскихъ пословицъ и читалъ тоже вслухъ. Оля проголодалась и попросила покушать. Марья Антоновна велѣла приготовить ей наскоро котлетку на сливочномъ маслѣ, и въ ожиданіи ужина, Оля сѣла у ногъ матери, и положила свою головку къ ней на колѣни. Чрезъ четверть часа принесли горячую котлетку. У меня защекотало въ носу. Я сильно проголодался. Я зналъ, что эта котлетка страшно-трафная: говядина изъ животнаго, не зарѣзаннаго еврейскимъ рѣзникомъ-спеціалистомъ, сама по себѣ ужасный трейфъ, а тутъ она еще зажарена на молочномъ маслѣ. Я не вѣрилъ, чтобы можно было ѣсть подобную гадость, безъ того, чтобы не стошнило. Я прекратилъ свое чтеніе и приготовился смотрѣть, какъ Оля управится съ своимъ ужиномъ. Оля подмѣтила, съ какимъ любопытствомъ я поперемѣнно смотрю то на нее, то на котлетку, и вывела, вѣроятно, заключеніе, что я не прочь бы раздѣлить съ нею ея ужинъ.
Я забылъ сказать, что Оля, съ самаго начала нашего знакомства, не захотѣла называть меня еврейскимъ моимъ именемъ, я не знаю почему, ей вздумалось окрестить меня именемъ Гриши. Сначала всѣ смѣялись надъ этой, дѣтской фантазіей, и и въ томъ числѣ, конечно; но мало-по-малу какъ всѣ, такъ и я самъ, привыкли къ этому новому имени, и меня въ семействѣ Руниныхъ иначе уже не называли.
– Гришенька, обратилась она ко мнѣ: – хочешь ужинать со мною?
Марья Антоновна пытливо на меня посмотрѣла.
– Нѣтъ, не хочу.
– Развѣ ты не голоденъ?
Я замялся. Марья Антоновна на меня смотрѣла. Я лгать не рѣшался.
– Нѣтъ, голоденъ, отвѣтилъ я чистосердечно.
– Такъ поѣшь.
– Нѣтъ, не хочу.
– Вотъ смѣшной. Почему же?
– Еслибы я это поѣлъ, то умрёлъ бы! сказалъ я, указывая на котлетку, и отворачиваясь въ сторону.
Оля залилась звонкимъ смѣхомъ. Марья Антоновна улыбнулась, и поправила: «умеръ бы», а не умрёлъ бы.
– Умрёлъ бы, умрёлъ бы! повторяла Оля, прыгая и хохоча. – Да почему же ты умрёлъ бы?
– Это гадко, мерзко; это трейфъ. Ухъ какъ трейфъ, произнесъ я съ отвращеніемъ.
– А кугель, а лукъ, а чеснокъ, развѣ не гадко, не мерзко? они такъ воняютъ! произнесла Оля съ неменьшимъ отвращеніемъ.
– Нѣтъ, то каширно, а потому вкусно.
Марья Антоновна собиралась что-то сказать по поводу этого спора, какъ вдругъ Митя, продолжавшій читать свои пословицы, и незамѣтившій всей этой сцены, произнесъ вслухъ громко и съ разстановкою:
– Всякъ куликъ свое болото хвалитъ.
Марія Антоновна покатилась со смѣху. О чемъ она смѣется, я тогда не понялъ. Мнѣ уяснился этотъ смѣхъ только впослѣдствіи, когда я поближе познакомился съ различными куликами, и съ ихъ болотами…
Въ другой разъ случилось, что во время нашей игры и бѣготни, разыгравшаяся вьюга такъ рванула наружную ставень и съ такимъ напоромъ и трескомъ ее прихлопнула, что мы всѣ разомъ остановились, вздрогнули и поблѣднѣли отъ ужаса. Оля перекрестилась, немедлено успокоилась и улыбнулась. Она замѣтила, что я дрожу отъ испуга.
– Экой трусишка! упрекнулъ меня Митя.
– Перекрестись, Гриша, и ничего тебѣ не будетъ, упрашивала меня Оля. – Видишь, какъ я перестала пугаться? Марья Антоновна была при этомъ
– Дѣти, сказала она своимъ серьёзно-нѣжнымъ голосомъ – всякая религіозная форма, и всякій обрядъ святы только для тѣхъ, которые проникнуты глубокимъ убѣжденіемъ въ религіозномъ и нравственномъ ихъ значеніи; безъ убѣжденія же это – одцо пустое подражаніе, ложь. Заставить лгать кого-нибудь – большой грѣхъ.
Эти гуманныя слова врѣзались въ мою впечатлительную память на всю жизнь.
Къ несчастію, Марья Антоновна не всегда была съ нахи, чтобы обуздать прихотливость моей маленькой деспотки Оли. Она своимъ дѣтскимъ, женскимъ сердечкомъ чуяла, что я ее безгранично люблю, и злоупотребляла своимъ вліяніемъ надо мною.
Однажды вечеромъ Марья Антоновна съ Митей отправились куда-то въ гости. Оля немного простудилась, кашляла и осталась дома. Марья Антоновна приказала мнѣ оставаться съ Олей, пока они не возвратятся домой. Оля была рѣзва по обыкновенію, бѣгала долго, потомъ уставъ, прилегла на своей щегольской кроватки. Я усѣлся возлѣ нее. Она обвила свою мягкую круглую ручку вокругъ моей шеи, и пригнула меня къ себѣ. Молчать было не въ характерѣ Оли. Она начала мнѣ разсказывать въ сотый разъ какую-то безсмысленную сказку о трехъ царевичахъ, и во время разсказа другою рукою гладила меня по лицу, запускала пальцы въ мои жидкіе волосы, и теребила мои длинные пейсы. Я почти ее не слушалъ. Ея мягкая, теплая ручка производила на меня какое-то обаятельное, незнакомое мнѣ ощущеніе, ея горячее дыханіе обдавало мое лицо. Я прислушивался въ ея ребяческому лепету, какъ мечтательный человѣкъ прислушивается къ тихому журчанію ручейка. Вдругъ Оля отняла свои руки, приподнялась на локтѣ, и пристально глядя мнѣ въ глаза, нѣжно сказала:
– Гриша, ты такой хорошенькій, что просто чудо!
Я поцаловалъ Олю за эту похвалу моей наружности. Несмотря на живой протестъ зеркала, я ей повѣрилъ.
– Ты былъ бы еще лучше, еслибы этого не было, прибавила она, взявъ руками оба мои пейсики и наматывая ихъ на свои розовые пальчики. Я молчалъ.
– Отрѣжь ихъ, Гриша!
– Какъ можно!
– Почему же нельзя? спросила она, надувши губки.
– Богъ накажетъ, учитель накажетъ и еврейскіе мальчики побьютъ.
– У Мити нѣтъ пейсиковъ, а Богъ не наказываетъ же его.
– Митя не еврей, а я – еврей.
– Ну, хоть подрѣжь ихъ немножко, немножечко. Видишь, одна пейса длиннѣе другой. Надобно, чтобы онѣ были ровны; будетъ лучше. Не хочешь? ну, ступай. Я не люблю тебя. Ты противный! произнесла она въ носъ, и повернулась всѣмъ своимъ корпусомъ къ стѣнѣ.
Я все молчалъ. Сердце у меня замирало отъ борьбы и нерѣшимости.
– Или убирайся домой и больше ко мнѣ не подходи, никогда, никогда, или принеси мнѣ маленькія ножницы, тамъ у мамы, на столикѣ.
Я безсознательно, машинально всталъ и принесъ Олѣ ножницы.
– Подрѣжь, Оля, только немножко.
– Чуточку, Гриша, успокоила она меня и быстро, порывисто ко мнѣ обернулась.
Оля подрѣзала ту пейсу, которая казалась ей длиннѣе другой.
– Постой, Гриша, я ошиблась; та пейса длиннѣе, надобно ихъ поравнять. Она чиркнула другую. Но какъ ни старалась она ввести гармонію и симетрію въ мои пейсы, это не удавалось: то одна, то другая, оказывалась длиннѣе. Она цирульничала нѣсколько минуть, наконецъ осталась довольна своимъ дѣломъ, положила ножницы, подняла мою голову и радостно вскрикнула:
– Хорошенькій! хорошенькій! Погляди самъ въ зеркало.
Она спрыгнула съ кроватки, схватила меня за руку, и притащила къ зеркальцу. Я поднялъ глаза, посмотрѣлъ и – обезумѣлъ отъ ужаса. Изъ зеркала смотрѣло на меня не мое лицо, а какое-то чужое, не еврейское. Я грубо вырвалъ свою руку, зарыдалъ и выбѣжалъ на дворъ, съ открытой головою, забывъ и свою ермолку, и свою шапку.
Я пережилъ въ своей жизни много тяжкихъ и страшныхъ минутъ, я находился въ самыхъ серьёзно-критическихъ положеніяхъ, но никогда не чувствовалъ такого отчаянія въ душѣ, какъ тогда. Я стоялъ на холодѣ, рыдалъ, бросалъ дикіе, безпомощные взгляды во всѣ стороны, и еслибы на мои глаза попался колодезь, я ни на минуту, кажется, не задумался бы ринуться въ него головою внизъ. Что дѣлать? куда идти? какъ явиться на глаза учителю и Леѣ? какъ явиться въ средѣ моихъ сотоварищей съ такимъ каинскимъ лицомъ? О наказаніи я не думалъ, – это было для меня пустяки. Позоръ, насмѣшки, гнѣвъ Божій – вотъ что приводило меня въ отчаяніе. Я долго стоялъ на одномъ мѣстѣ, какъ окаменѣлнй, но холодъ и рѣзкій вѣтеръ заставляли меня рѣшиться на что-нибудь.
Марья Антоновна купила мнѣ галстухъ и пріучила меня его повязывать. Этотъ галстухъ навлекъ на меня много насмѣшекъ со стороны товарищей, много ругательствъ со стороны опекуновъ, но я ссылался на боль въ горлѣ, и продолжалъ его носить. Этотъ галстухъ мнѣ теперь послужилъ. Я развязалъ его, повязалъ имъ уши и расширилъ его на щекахъ такъ, чтобы мои англизированные пейсы могли спрятаться за подвязкой. Я вбѣжалъ во флигель.
– Это что? спросила Леа съ изумленіемъ.
Ея дражайшаго сожителя не было дома.
– Вѣтеръ сорвалъ съ головы и шапку и ермолку. Я долго гонялся за ними, но вѣтеръ занесъ ихъ куда-то и я не могъ отыскать. Я простудилъ ухо и повязалъ галстухомъ.
– Жаль, что вѣтеръ не унесъ и тебя, мерзавца, къ чорту, вмѣстѣ съ твоими мерзкими друзьями. Иди! трескай! добавила она, указывая на разбитую тарелку, наполненную до половики какимъ-то темно-грязноватымъ содержаніемъ.
Мнѣ было не до ужина. Я вскарабкался на свой сундукъ, повалился не раздѣваясь, и скоро погрузился въ безпокойный, тревожный сонъ. Я во снѣ чувствовалъ поперемѣнно то бархатную ручку Оли вокругъ моей шеи, то ея теплое дыханіе, то холодное желѣзо ножницъ на моей щекѣ, то роковой звукъ отрѣзываемыхъ волосъ. Всякій разъ, когда въ моихъ ушахъ раздавался этотъ страшный звукъ, я вздрагивалъ и вскрикивалъ.
– Сруль, кажется, боленъ, услышалъ я изъ сосѣдней кануры.
– Діаволъ его не возьметъ, сердито отвѣтила Леа. – Этотъ щенокъ, бѣгая къ своимъ гоимъ, потерялъ вчера и шапку и ермолку; пойди теперь покупай.
Я опять заснулъ. Утромъ я притворился больнымъ и громко стоналъ. Меня не тревожили. Учитель зашелъ во мнѣ, и пощупалъ мой лобъ.
– Ничего, это простуда, успокоилъ онъ Леу.
Леа подала мнѣ умыться и заставила совершить утреннюю, безконечно-длинную молитву, напяливъ на мою голову старую шапку своего мужа, отъ которой несло какимъ-то страннымъ затхлымъ запахомъ. Учитель ушелъ въ хедеръ. Я остался дома.
Мнѣ надоѣло охать и лежать. Я убѣдился въ безвыходности моего положенія и нѣсколько свыкся съ нимъ; я уже смѣлѣе смотрѣлъ въ глаза предстоящей опасности, и придумывалъ средства какъ ловче вывернуться. Наконецъ, я рѣшился. Снявъ повязку съ моихъ ушей, и убѣдившись что пейсы мои не выросли за ночь, я рѣшительно позвалъ ягу-бабу. Она вошла ко мнѣ.
– Леа, посмотрите какъ волосы у меня выходятъ, сказалъ я нерѣшительнымъ голосомъ, и указалъ-ей на бренные останки моихъ покойныхъ пейсиковъ.
– Боже! взвизгнула она нечеловѣческимъ голосомъ и отскочила на два шага, какъ, будто змѣя ее ужалила. – Кто отрѣзалъ тебѣ пейсы? кто, кто? отвѣчай, гои! или я задушу тебя собственными руками.
Мнѣ сдѣлалось страшно отъ этихъ маленькихъ, колючихъ глазокъ, расширившихся необыкновеннымъ образомъ и освѣтившихся какимъ-то демонскимъ огнемъ. Въ первый разъ съ тѣхъ поръ, какъ я состоялъ подъ опекой этой гадины, я унизился до того, что началъ цаловать ея отвратительныя руки. «Самолюбіе въ сторону!» думалъ я: «я совершилъ смертный грѣхъ, и долженъ нести заслуженное наказаніе».
– Спасите меня, Леа, я пропалъ! Учитель ценя убьетъ, товарищи оплюютъ, евреи выгонятъ изъ синагоги, а родители и на глаза не пустятъ. Спасите! ради-Бога, спасите меня!
Не знаю, что подѣйствовало на ягу-бабу, чистосердечное ли мое раскаяніе, или мои унизительные поцалуи, но Леа смягчилась нѣсколько.
– Признайся, несчастный, кто отрѣзалъ тебѣ пейсы?
– Я самъ, я самъ, Леа, самымъ нечаяннымъ образомъ, желая поравнять ихъ.
Начался самый строгій допросъ со всѣми увертками, уловками и ухищреніями, чтобы запутать меня. Допросъ этотъ сдѣлалъ бы честь любому судебному слѣдователю, но я не выдавалъ Олю, взваливая весь грѣхъ на собственныя плечи, и въ заключеніе подтвердилъ свое показаніе клятвою.
– Клянусь вамъ, добрая Леа, что я одинъ виноватъ во всемъ. Клянусь вамъ моими святыми пейсами.
– Дуракъ! Какими пейсами ты клянешься? У тебя ихъ нѣтъ! Леа изобрѣла средство къ моему спасенію. Когда учитель возвратился въ обѣду домой, и спросилъ о моемъ здоровьѣ, она искусно-взволнованнымъ голосомъ отвѣтила:
– Ребенокъ боленъ, очень боленъ, у него и голова, и сердце болятъ, и самъ онъ не совсѣмъ здоровъ; на головѣ золотуха показывается. Но представь себѣ, какое еще несчастіе приключилось Срулю!..
– Несчастье? Какое несчастье? Говори скорѣе, спросилъ учитель съ испугомъ.
– Несчастье, – большое несчастье. Ума не приложу, что дѣлать. И я сама виновница этого несчастья.
– Да говори же скорѣе, что случилось, не мучь меня.
– Представь себѣ, я хотѣла остричь мальчика и вымыть ему голову водкой, но не знала до сихъ поръ, что я почти слѣпа. Не знаю, какимъ это образомъ случилось, но я нечаянно захватила ножницами правую пейсу, и отрѣзала ее. Мальчикъ до того разрыдался, что онъ будетъ похожъ на острожника, что я рѣшилась отрѣзать уже и другую.
– Ты съума спятила, что ли? завопилъ учитель. – Отрѣзала одну, ну, что-жь дѣлать? Но какъ же ты смѣла касаться желѣзомъ другой?
– Я не могла перенесть слезъ ребенка.
– Эка сострадательная голубка! насмѣшливо добавилъ учитель, и вошелъ ко мнѣ.
Я все лежалъ на сундукѣ и охалъ. Онъ обревизовалъ мои ампутированные пейсы, пожалъ плечами, заохалъ и заахалъ.
– Вотъ несчастіе, вотъ несчастіе! повторялъ онъ, шлепая по комнатѣ: – загубили совсѣмъ ребенка. Леа! Сруля надобно оставить дома хоть на нѣкоторое время, пока его пейсы сколько-нибудь отрастутъ. Я, между тѣмъ, разскажу всѣмъ объ этомъ несчастномъ случаѣ.
Какъ былъ я счастливъ весь этотъ день!
Я впослѣдствіи лично былъ знакомъ съ оригинальнымъ евреемъ, откупщикомъ П., который принималъ въ откупные служители преимущественно отъявленныхъ воровъ, собственно но той причинѣ, что онъ во всякое время дня и ночи имѣлъ право имъ говорить: «Эй, ворюга, сдѣлай то и то, да не крадь, не то побью».
Онъ не любилъ церемониться, а воры не имѣли права обижаться. Такова была и моя покровительница Леа. Имѣя меня въ своихъ лапахъ, она кормила меня послѣ того вѣчными укорами и унизительною бранью изъ-за моихъ раненыхъ пейсиковъ, а я принужденъ былъ молчать и вдобавокъ льстить ей.
Это бы еще ничего, но она задумала еще худшее: ссылаясь на сырость квартиры, она до того заклевала своего супруга, что тотъ рѣшился отыскать другую конуру въ отдаленномъ кварталѣ, и чрезъ недѣлю Леа, я, пуховики, горшки, толстыя книги и прочій хламъ очутились въ какомъ-то мрачномъ подземельѣ. Впродолженіе этой недѣли меня ни на минуту не выпускали изъ комнаты. Я былъ крайне несчастливъ; меня такъ тянуло къ Рунинымъ, мнѣ такъ хотѣлось успокоить и утѣшить мою бѣдную, вѣроятно страдающую Олю, что я больше ни о чемъ не думалъ. Чрезъ четыре дня послѣ несчастія, постигшаго мои пейсы, прибѣжалъ во флигель мой другъ Митя провѣдать меня, но проклятая Леа не позволила ему зайдти ко мнѣ въ спальню подъ тѣмъ предлогомъ, что я страшно боленъ и сплю. Въ тотъ же день пришла и Марья Антоновна. Леа не посмѣла ей отказать. Она зашла ко мнѣ и съ участіемъ начала меня ощупывать и разспрашивать, но Леа не давала мнѣ отвѣчать и отвѣчала за меня.
– Чѣмъ онъ боленъ? я не вижу никакихъ признаковъ болѣзни, спрашивала Марья Антоновна.
– У него сердце болитъ, отвѣтила предупредительная Леа.
– То-есть грудь болитъ, хотите вы сказать, пояснила Марья Антоновна.
– По васему грудь, а по насему сердце, упорствовала Леа.
– Вы бы его потеплѣе одѣли и прислали къ намъ; ему бы полезнѣе побѣгать съ дѣтьми, чѣмъ лежать въ этой сырой и мрачной комнатѣ.
– Какъ, зе, какъ зе! завтра пойдетъ.
Марья Антоновна поцаловала меня и ушла.
– Леа! душечка, голубушка, позвольте мнѣ пойти къ сосѣдямъ, мнѣ такъ скучно!
– Если ты, мерзавецъ, еще разъ заикнешься объ этомъ, то я все, все рѣзскажу. Хитрая Леа догадывалась, что мои пейсы пали жертвой христіанства и – мстила по своему.
Дня черезъ два свершилось наше торжественное перекочеваніе. Сердце кое невыразимо ныло при мысли разстаться навсегда съ моими друзьями, съ моей дорогою Олей! Мнѣ хотѣлось хоть забѣжать къ Рунинымъ попрощаться, но проклятая Леа не позволила. Когда я, съ понурой головой и со слезами на глазахъ, объ руку съ Леей проходилъ дворъ, въ который мнѣ не суждено было уже возвращаться, на крылечкѣ стояли Митя и Оля.
– Прощай, Гриша! закричалъ мнѣ Митя довольно дружески.
Оля взглянула на меня насмѣшливо, сдѣлала своими пухлыми губками какую-то презрительную гримаску, повернула и скрылась, не сказавъ ни одного ласковаго слова. Такая обида со стороны Оли до того меня опечалила я возмутила, что я забылъ отвѣтить и Митѣ на его привѣтливое прощаніе.
– Дуракъ! угостилъ меня Митя, какъ въ былое время, и скрылся. Но на этотъ разъ я совсѣмъ не обидѣлся. Я почти его не слушалъ, а думалъ объ Олѣ; и что-то очень горькое думалъ мой дѣтскій мозгъ.
V. Бѣдный Ерухимъ
У меня, въ запасѣ, остался еще одинъ другъ: мой товарищъ по хедеру, мой добрый, блѣднолицый Ерухимъ.
Я чувствовалъ всю вяну мою предъ нимъ: съ тѣхъ поръ, какъ я сошелся съ Руниными, я какъ будто охладѣлъ къ нему. На самомъ же дѣлѣ, моя относительная несообщительность съ старымъ моимъ товарищемъ произошла не отъ отхлажденія моихъ дружескихъ чувствъ, а вслѣдствіе какой-то безсознательной таинственности, въ которую я облекалъ мои отношенія къ христіанскимъ друзьямъ.
Тѣ изъ евреевъ, которые помнятъ сколько нибудь плачевное старое время, не забыли, конечно, и того, что между евреями и русскими ихъ соотечественниками лежала та рѣзкая, враждебная черта, чрезъ которую ни одна, ни другая сторона не рѣшалась перешагнуть, какъ не рѣшается солдатъ, въ военное время, перешагнуть за черту непріятельскаго лагеря. Чрезъ эту черту переходить рѣшались только при случаѣ, съ одной стороны, такія свѣтлыя личности, какъ Марья Антоновна, отрицавшая всякую нетерпимость, а съ другой – перебѣжчики, побуждаемые корыстолюбіемъ и перспективой матеріальныхъ выгодъ. Нельзя сказать, чтобы въ еврейскомъ лагерѣ тогдашняго времени не встрѣчались такія же хорошія личности, какъ Марья Антоновна, но личности эти имѣли благоразуміе не соваться туда, куда ихъ не просятъ. Кто наблюдательно всматривался въ отношенія, существующія даже теперь между русскими и евреями, болѣе или менѣе сошедшимися на общественной аренѣ, тотъ, конечно, подмѣтилъ, что еврей съ благодарностью принимаетъ всякую ласку отъ русскаго, готовъ за эту ласку вознаградить сторицей. Напротивъ того, въ лицѣ, манерѣ, голосѣ и дѣйствіяхъ русскаго, даже и расположеннаго къ еврею, всегда обнаруживается нѣчто покровительственное, нѣчто такое, что шопотомъ говоритъ всякому еврею, мало-мальски сознающему собственное достоинство: «Я могъ бы, и имѣю полное право, тебя презирать; но ужь куда ни шло, подамъ тебѣ руку, во имя гуманности и прогресса»! Если подобный шопотъ слышится еврейскому уху даже теперь, то что же слышалось этому уху въ то ужасное время? Если ни духъ времени, ни успѣхи науки, ни протесты европейской гуманности, ни благой починъ правительства не вліяютъ еще на столько, чтобы окончательно искоренить предубѣжденія, вѣками укоренившіяся противъ евреевъ, то какъ смотрѣли на евреевъ въ то печальное время, когда они сами были далеки отъ всякой уступчивости, отъ всякой готовности къ сліянію съ прочими соотечественниками? О, то было страшное, позорное для евреевъ время!
Тѣмъ не менѣе, за невозможностью видѣть Руниныхъ попрежнему, мнѣ нужно было хоть говорить съ кѣмъ-нибудь о нихъ… И вотъ, я во всемъ открылся моему другу Ерухиму.
– Тебѣ не слѣдовало этого дѣлать, сказалъ онъ мнѣ, выслушавъ, между прочимъ, разсказъ о несчастномъ случаѣ, постигшемъ мои пейсы – тебя Богъ наказалъ за сближеніе съ чужими. Что для нихъ пейсы? Обыкновенный, ничтожный клокъ волосъ, тогда какъ для насъ – это святыня!
Я тосковалъ, очень невнимательно занимался уроками, и расплачивался за эту небрежность своими щеками…
– Послушай, Сруликъ, сказалъ мнѣ чрезъ нѣкоторое время Ерухимъ – ты очень скучаешь о Руниныхъ?
– Очень.
– У меня три сестры, и хоть ни одна изъ нихъ далеко не похожа на ту Олю, которую ты любишь, но я могу тебя познакомить съ новой Марьей Антоновной.
– Кто-жь это?..
– Моя мать. Она еще добрѣе твоей Марьи Антоновны.
Я познакомился съ семействомъ Ерухима. Оно состояло изъ отца, матери и трехъ дѣвочекъ. Ерухимъ былъ старше своихъ сестеръ. Старшіе два брата Ерухима были уже давно женаты, и жили отдѣльно отцами собственныхъ семействъ. Дѣвочки мнѣ не понравились, какъ своими безжизненными, хотя и красивыми личиками, такъ и флегматичностью походки и неграціозностью манеръ, но отецъ и мать понравились чрезвычайно. Перлъ, мать Ерухима, обласкала меня какъ роднаго. Я часто началъ посѣщать это доброе семейство.
Зима была уже совсѣмъ на исходѣ. Наступилъ праздникъ пасхи. Родители Ерухима упросили моихъ опекуновъ отпустить меня къ нимъ на первую вечернюю, торжественную трапезу (сейдеръ). Я чрезвычайно былъ радъ всякому случаю, вводившему хоть сколько нибудь разнообразія въ мое существованіе, и съ восторгомъ принялъ это приглашеніе.
Наступилъ канунъ праздника. Прямо изъ синагоги Ерухимъ, отецъ его и я отправились въ ихъ домъ. Родители Ерухима занимали всего три небольшія комнатки. Первая играла роль залы, гостиной, столовой и кабинета, слѣдующая служила спальной, а послѣдняя, самая большая, была дѣтской. Это маленькое жилище, неизобиловавшее ни роскошью меблировки, ни комфортомъ, отличалось чистотою и опрятностью. Хозяйка дома, сама всегда чистенькая и опрятная, умѣла и въ будни придавать каждому уголку праздничный видъ; теперь же, ради такого праздника, для котораго сама религія предписываетъ особенную чистоту, комнатки эти, въ буквальномъ смыслѣ слова, блестѣли. Некрашенный досчатый полъ былъ выскобленъ и такъ тщательно вымытъ, что казался совершенно новымъ. Въ восточномъ углу, подъ кивотомъ, стоялъ простой столъ, покрытый бѣлою какъ снѣгъ скатерью. У стола, на одномъ концѣ, было устроено изъ трехъ стульевъ особаго рода сѣдалище, на манеръ кушетки, нагруженной подушками въ бѣлыхъ наволокахъ; съ обѣихъ сторонъ этого сѣдалища, вокругъ стола, были разставлены съ большой симметріей семь простыхъ стульевъ. На столѣ, противъ каждаго стула, стояла тарелка, лежали ножъ, вилка, и между ними находился небольшой стаканчикъ. По серединѣ стола красовались: графинчикъ съ водкой и два большихъ графина съ крѣпкимъ и сладкимъ виномъ. На особыхъ тарелкахъ покоились хрѣнъ цѣльный, хрѣнъ тертый, лукъ, вареныя крутыя яйца, и еще какая-то масса сѣроватаго цвѣта. У почетнаго сѣдалища стоялъ особый приборъ, на которомъ лежали три прѣсника, тщательно укрытые чистымъ полотенцемъ. Для меня эти церемоніи и порядки были неновы, но никогда еще они такъ не бросались мнѣ въ глаза, какъ въ этотъ разъ; всѣ эти мелочи, въ ихъ опрятномъ видѣ, сообщили и мнѣ какое-то празднично-торжественное настроеніе духа.
Насъ встрѣтила Перлъ съ сладкою улыбкою на устахъ, и съ радостно блестящими глазами, ведя за руки дѣтей, одѣтыхъ въ новыя ситцевыя платьица. Глава семейства торжественно привѣтствовалъ семью и поздравилъ съ праздникомъ. Семейство отвѣтило ему тѣмъ же самымъ. Онъ долго и нѣжно смотрѣлъ въ глаза жены и затѣмъ перецаловалъ дочерей. Перлъ поцаловала Ерухима, а меня, не знаю почему, привѣтствовала какъ взрослаго.
Вся эта семья дышала любовью, радостью и счастьемъ. Отецъ Ерухима, раби Исаакъ, былъ мужчина средняго роста, съ лицомъ правильнымъ и прекраснымъ. Лицо это озарялось карими, большими, честными глазами. На немъ лежалъ отпечатокъ искренней набожности и серьёзности, лишенной всякой тѣни суровости. Его развитый лобъ, разсѣкаемый рѣзкой поперечной морщиной, обрамливался густыми, черными съ просѣдью пейсами. Такая же густая окладистая борода облегала его подбородокъ. Когда онъ улыбался, зубы его блестѣли, какъ слоновая кость. Одѣтъ онъ былъ въ черномъ шелковомъ кафтанѣ, доходившемъ до пятокъ, и опоясанномъ такимъ же шелковымъ, широкимъ поясомъ. Словомъ, вся его наружность внушила мнѣ высокое уваженіе. Мать Ерухима, Перлъ, тоже показалась мнѣ въ этотъ вечеръ красивѣе обыкновеннаго. Она была еще довольно молода и свѣжа. Ея бѣлое, чистое лицо, отѣненное черными какъ смоль, дугообразными бровями, изъ-подъ которыхъ свѣтились черные же блестящіе глаза, оканчивалось продолговатымъ, неправильнымъ подбородкомъ. Но эта неправильность потому уже не бросалась въ глаза, что наблюдавшій это прекрасное лицо не могъ оторвать своихъ взоровъ отъ постоянной очаровательно-доброй улыбки, песходившей съ ея губъ. Я ее никогда не видѣлъ такой разодѣтой, какъ теперь. Голова ея покрыта была черной бархатной, особой формы повязкой, унизанной мелкими жемчужинами. Уши украшались серьгами какого-то оригинальнаго образца. На ней была надѣта юбка изъ тяжелой, пестрой шелковой матеріи. Талія ея плотно обтягивалась нѣсколько помятой бархатной кофточкой, грудь украшалась нагрудникомъ, вышитымъ золотыми и серебряными галунами. Весь этотъ азіатскій костюмъ шелъ какъ нельзя болѣе къ ея южному типичному лицу.
Раби Исаакъ сѣлъ на первомъ попавшемся ему стулѣ. Всѣ дѣти обступили его и начали ласкаться. Перлъ стояла нѣсколько поодаль, и съ обычной своей улыбкой на устахъ восхищалась этой семейной картиной. Я съ завистью смотрѣлъ на этихъ счастливыхъ дѣтей, вспоминая суроваго своего отца. Еслибы я стѣснялся, то самъ былъ бы не прочь приласкаться къ раби Исааку. Мнѣ хотѣлось погрѣться хоть у чужаго огонька.
– Моя дорогая Перлъ, обратился раби Исаакъ къ своей женѣ:– дожили мы съ тобою до великаго праздника, несмотря на наши тяжкіе грѣхи! дастъ Богъ, доживемъ и до слѣдующаго – цѣлыми и здоровыми.
Онъ набожно закатилъ глаза, глубоко вздохнулъ, и нѣжно оттолкнувъ дѣтей, всталъ, взялъ за руку жену, и торжественно повелъ ее къ столу. Мы всѣ пошли за ними.
Раби Исаакъ торжественно усѣлся на почетномъ сѣдалищѣ, облокотившись лѣвою рукою на подушки[34]34
Евреи, во время этой торжественной трапезы, представляютъ изъ себя свободныхъ людей, какъ во дни выхода изъ Египта, и для большей важности, именуютъ себя королями. Поэтому, они устроиваютъ себѣ удобныя и возвышенныя сѣдалища, въ родѣ трона, и возлежатъ на нихъ.
[Закрыть].
– Перлъ, додай мнѣ мой китель[35]35
Китель – это широкая и длинная бѣлая рубаха, похожая на саванъ; она надѣвается поверхъ платья, при всякой торжественной, религіозной церемоніи, для того чтобы, глядя на эту принадлежность смерти, вспоминать о кратковременности и суетѣ всего земнаго.
[Закрыть].
Ему подали китель. Онъ надѣлъ его, сверхъ кафтана.
Вошла старая кухарка, тоже празднично разодѣтая, поздравила съ праздникомъ и свободно усѣлась[36]36
Въ пасху уничтожается всякое различіе между хозяевами и прислугой. Это демократическое настроеніе продолжается, конечно, только во время ужина.
[Закрыть].
Но правую руку мужа сѣла Перлъ, возлѣ нея – три дѣвочки, а за ними – кухарка; по лѣвую руку помѣстился Ерухимъ, а за нимъ – я.
Я не намѣренъ слѣдить за подробностями этой религіозной трапезы. Мои единовѣрцы коротко съ ними знакомы, а для прочихъ читателей онѣ не представляютъ особеннаго интереса. Я коснусь только главныхъ моментовъ этого обряднаго ужина, на сколько это потребуется для моего разсказа.
Несмотря на присутствіе кухарки, Перлъ сама встала, и подала своему супругу блестящій мѣдный рукомойникъ, наполненный водою; затѣмъ, принесла мѣдный тазъ, и держала его предъ мужемъ. Онъ умылъ руки, и мы всѣ послѣдовали его примѣру.
Раби Исаакъ привсталъ, наполнилъ всѣ стаканчики виномъ, и поставивъ свой стаканъ себѣ на ладонь, громко прочиталъ молитву и глотнулъ раза два изъ стакана. Всѣ воскликнули «аминь» и послѣдовали его примѣру. Онъ поднялъ свою тарелку, на которой лежали три опрѣснока съ принадлежностями, при чемъ помогала ему и жена[37]37
Такъ-какъ церемонія эта выражаетъ приглашеніе хозяина-короля воспользоваться его царскимъ хлѣбосольствомъ, то, конечно, и королева должна изъявить на это свое согласіе.
[Закрыть].
– Кто голоденъ, прочелъ онъ громко: – тотъ да раздѣлитъ съ нами трапезу; кто нуждается, тотъ да празднуетъ съ нами. Нынѣ мы здѣсь, въ будущемъ же году да будемъ въ Іерусалимѣ!
