Текст книги "Предыстория под знаком вопроса (ЛП)"

Автор книги: Евгений Габович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 46 страниц)

История как организованное занятие всей тематикой, связанной с прошлым

ИЕРАРХИЯ КАТОЛИЧЕСКОЙ ЦЕРКВИ (от греч. hieros – священный и archē – власть) – принцип организации катол. духовенства и соподчинения духовных лиц, обладающих церк. властью. Иерархия христ. церкви утвердилась со времен раннего христ-ва. Основу катол. иерархии составляют три ступени священства (диакон, священник, епископ), к-рые считаются божеств. установлением. На низших уровнях катол. иерархии находятся установленные церковью субдиаконат и др. институты. Внутри церк. иерархии существует подразделение на два ранга: высший, состоящий из тех, кто получает свою власть непосредств. от папы {кардиналы,папские легаты, апостолич. викарии), и низший, состоящий из тех, чья власть исходит от епископа (генеральные викарии, к-рые представляют епископа в выполнении его юрисдикции, и синодики, т. е. члены церк. трибунала, назначаемые епископом).

ИЕРАРХИЯ ЦЕРКОВНАЯ (греч. букв. – священноначалие)

– в широком смысле соответствует понятию «клир»; в более узком – совокупность священнослужителей всех трех степеней священства (диакон, пресвитер, епископ).

Словарь «Христианство», М.: Республика, 1994.

Третий смысл слова «история» связан со вторым приблизительно так, как сцеплены между собой слова «церковь» и «религия»: история как организационная надстройка, как структура, созданная якобы для процветания истории (как занятия всем комплексом вопросов, связанных с прошлым). Этой надстройке, как и многим церквям, свойственна иерархическая структура, напоминающая таковую, скажем, православных или протестантских церквей (в отличие от структуры католической церкви они не имеют единого главы всей совокупности таких церквей).

Аналогия между историей и религией не ограничивается наличием поддерживающих их структур. Я подробно остановился на религиозном характере истории в моей «Истории под знаком вопроса». А Христоф Пфистер даже вынес эту характеристику истории в название свое книги «Матрица старой истории», которое снабдил подзаголовком «Анализ религиозного изобретения истории», который должен отразить и тот факт, что в изобретении истории активно участвовала католическая церковь, и то обстоятельство, что история строилась по образцу религии и писалась по образцу религиозных книг.

На самом деле история как организованное занятие человеческим прошлым представляет собой структуру, эксплуатирующую интересе людей к их прошлому. Эта квази-церковная иерархия паразитирует на духовном квази-религиозном теле истории в смысле моделирования прошлого. Как и любая иерархия, историческая «церковь» в первую очередь заинтересована в собственном укреплении, в усилении своих позиций, в достижении и сохранении монопольного статуса во всех связанных с прошлым вопросах. Именно эта иерархия ответственна за бешеный и агрессивный консерватизм «исторической науки». Именно она изо всех сил сопротивляется обновлению наших представлений о прошлом.

В качестве аналогов терминов «церковь» и «религия» в рассматриваемом подходе к исследованию прошлого можно было бы рекомендовать термины «историческая мафия» и «исторический бред», учитывая только что приведенную характеристику использовании прошлого в собственных целях историками. Боюсь, однако, что это не только не будет принято на «ура» самими историками, но вряд ли приемлемо сегодня для большинства любителей истории. Замена слов «исторический бред» на «историческая паранаука» уточнило бы описание ситуации, но тоже не будет одобрено ни исторической мафией, ни массой верующих в догмы религии прошлого.

Важную роль в исторической иерархии играют академики-историки – они же – по крайней мере в России – как правило директора исторических институтов Академии Наук. За неимением папы римского в этой иерархии им отводится роль главных цензоров и главных теологов, ответственных за интерпретацию исторических догм. В их распоряжении «исследовательские институты» по истории – главные инстанции с функцией обновления интерпретаций догматического костяка официальных моделей прошлого.

Под рассматриваемое надстроечное определение истории подпадают все доценты и профессора истории (священники и епископы церкви исторических догм и устоявшихся исторических мнений) с их историческими факультетами университетов (аналогами епископатов). Университетам – во все времена бывшим крепостями консерватизма – отводится важная роль в отборе и подготовке кадров исторической церкви. Некоторые из профессоров конкурируют с историками – членами АН в рьяности защиты исторических догм.

Свою роль в этой иерархии играют исторические издательства (аналоги теологических издательств) и библиотеки. Издательства чутко стоят на страже оговоренной исторической концепции и не допускают издания еретических книг по истории. Малую часть библиотечного фонда можно отнести к базисному мировому историческому архиву, а большую его часть составляют книги, в которых бесчисленное количество раз переписываются никак не обоснованные исторические байки. До недавнего времени библиотеки, отказываясь закупать книги критиков истории, ставили интересующегося прошлым читателя перед выбором: или читать «правильные» книги по истории, или менять область интересов. Только с возникновением Интернета у многих людей появилась реальная возможность находить, читать и покупать книги еретических писателей.

Иерархия церкви исторических догм включает многочисленный персонал на самых разных уровнях: от студентов и простых сотрудников исторических музеев до историков – членов научных академий и Обществ. Это он – персонал, принимал в свое время решение снизить тиражи книг Н.А. Морозова (речь идет о книге Морозов2), не публиковать больше его (после семи опубликованных томов «Христа» автор хотел издать еще несколько, но сталинская историческая цензура пресекла это его подрывное намерение), не закупать их для библиотек или арестовать их в книжной тюрьме под названием спецхран. Это он – персонал, от простых «бойцов» до главных боссов исторической мафии, пытается поступать сегодня с менее известными чем Морозов авторами максимально ограничительно, в той мере, в какой это осуществимо в современном обществе.

К низшим этажам иерархии церкви исторических догм относятся (если идти снизу наверх) студенты-историки (послушники, готовящиеся к принятию первого сана, кадеты, осваивающие арсенал догматических «боеприпасов» и его использование) и аспиранты исторических кафедр и университетов, историки в редакциях газет, журналов, телевизионных станций и т.п., осуществляющие ежедневную историческую цензуру и не допускающие ознакомления масс с идеями новой хронологии и исторической критики вообще, учителя истории, отравляющие юные умы потоками исторических выдумок, выдаваемых за истину сказок и идиотских и неверных деталей, рядовые работники исторических музеев.

На высших этажах историко-церковной иерархии – как я уже подчеркнул – доценты и профессора истории, сотрудники исторических «научных» институтов, директора музеев и академики. Отсутствуют разве только регулярно избираемый папа римский или патриарх всея Руси. Впрочем их роль в какой-то мере берут на себя «общепризнанные авторитеты», к которым кстати любящие обращаться к ним за очередным набором истин в последней инстанции журналисты обожают применять прозвище папа: папа исторической науки, папа медиавистики (так сказать, главный эксперт по средневековью), папа того, папа сего.

Я сознательно не описываю эту надстройку как «науку», ибо убежден в том, что сегодня почти все эти люди не заслуживают какого-либо соотнесения с оной. По своей организованности она похожа на мафию, скованную общностью целей и системой штрафов за недостаточно энергичную защиту кастовых преимуществ и кастовой монополии на истину. Однако я вынужден признать, что многие ослепленные внешним блеском величественного здания истории люди продолжают пока еще соотносить эту надстройку именно с «исторической наукой». Более того, и среди историков, конечно, немало людей, искренне верящих в благородство своей «научной» деятельности, в ее возвышенный характер, в свое служение людям.

Пойду еще дальше и скажу, что я извиняюсь перед читателем за вынужденное использование обобщающего понятия «историки». Понимая все многообразие типов конкретных историков, я не в состоянии каждый раз это подчеркивать. Мне в каком-то смысле и не хочется заострять на этом внимание, ибо даже самые образованные, самые честные, самые благородные из вовлеченных в церковь искаженного и догматизированного прошлого вынуждены работать на нее, защищать ее (и свои конфессиональные, профессиональные и материальные интересы). Даже профессор гуманитарных наук будучи призван в армию будет вынужден стрелять по «врагу», вести «огонь на поражение». Кстати, и в применении к исторической аналитике я вынужден говорить порой на столь же обобщенном уровне.

В любом случае, в этом разделе было описано одно из вполне законных применений слова «история», одно из наполнений его конкретным – надстроечным – смыслом. И хотя эта надстройка и является ответственной за сопротивление превращению истории из религии в науку о прошлом, я впредь намерен анализировать в основном не ее деятельность, а именно те модели прошлого, которые эта надстройка рьяно защищает от любой критики извне.

Характерные черты истории как процесса моделирования прошлого

История не в состоянии освободиться от легендарного.

Макс Мелл (1882-1971), австрийский поэт

Многие великие люди соревновались друг с другом в попытке дать краткую характеристику истории (см. сборник афоризмов [Джокерс], стр. 70-76). Так, Бертран Рассел считал, что «история – это сумма всего того, что можно было бы избежать» (или того, что следовало бы избежать?). Согласно Фридриху Ницше «история занимается почти исключительно плохими людьми, которых потом признали хорошими». Ему вторит английский поэт Томас Маколи (Thomas Macaulay), для которого история составлена из плохих действий необычных людей. Герберт Райнекер считает, что «маленькие мошенничества считаются преступлениями, а большие – историческими деяниями».

Историю сравнивают с самым увлекательным романом, со штрафным реестром человечества, с квинтэссенцией бесконечного числа биографий. Несколько ближе к теме настоящей книги высказывание Вислава Брудзинского о том, что «история фальсифицируется теми самыми людьми, которые делают ее», а также приведенное в качестве эпиграфа высказывание австрийского поэта Макса Мела о связи истории с мифом. Но вернемся к нашему определению истории как модели прошлого и посмотрим, что можно сказать об оной.

История, в первую очередь – это размытая модель прошлого, что уже кратко подчеркивалось выше. Эта модель столь сложна, что никто практически не в состоянии сконцентрировать ее в одном человеческом мозге. Поэтому наша глобальная модель прошлого или т.н. всемирная история разнесена по многим отдельным мозгам человеческим, по отдельным индивидуальным моделям прошлого и существует только в форме такой коллективной модели как совокупность миллиардов различных индивидуальных моделей.

Я специально говорю о миллиардах, чтобы подчеркнуть, что модель прошлого не является собственностью некой касты священнослужителей и подконтрольна им только в определенной мере. Представления человечества в целом об его прошлом базируются на религиозной проповеди этой касты, на религиозном по характеру преподавании истории в школах, на художественно-исторической литературе (большинство людей не делают большого различия между историческими романами и повестями и писаниями историков), на экранизациях этой литературы в кино и на телевидении и на других представлениях фрагментов глобальной исторической модели в средствах массовой информации.

Каждый индивидуальный носитель нашей общечеловеческой модели прошлого владеет только частью информации о прошлом (большинство людей – только весьма скудной частью глобальной модели), причем в течение жизни человека его индивидуальный срез модели прошлого претерпевает существенные изменения как за счет забывания, так и за счет получения новой информации о глобальной исторической модели одним из названных выше путей.. В этом – одно из проявлений размытости глобальной исторической модели. Взаимоотношение индивидуальной и коллективной памяти о прошлом подвергается анализу в статье французского социолога Мориса Хальбвакса или во французском произношении Альбвакса (Maurice Halbwachs, 1877-1945) «Коллективная и историческая память», русский перевод которой помещен в сборнике [Габович2].

Альбвакс – как и многие другие – тоже путает историю и прошлое и утверждает, что история единственна (последнее относится к прошлому, а не к имеющей многочисленные версии истории). Правда, он понимает невозможность полного отождествления истории с прошлым и делает неуклюжую попытку («история – не все прошлое, но она и не все то, что остается от прошлого») сформулировать различия между этими двумя понятиями. Но зато он хорошо видит пределы исторической памяти: «Тот мир, который мы еще рассматриваем вместе с нашими дедушками и бабушками, как будто внезапно исчез (я бы сказал, что он исчезает постепенно, день за днем – Е.Г).

Поскольку у нас почти не остается воспоминаний, выходящих за рамки семейного круга, об отрезке времени между тем, что закончилось задолго да нашего рождения, и периодом, когда нашими мыслями овладевают современные интересы нации, все происходит так, как будто и в самом деле наступил перерыв, во время которого мир пожилых людей постепенно стирался, в то время как картина наполнялась новыми персонажами.» [Габович2], стр. 29.

Таким образом, разные члены общества уже из-за различия в возрасте имеют разные индивидуальные модели прошлого. «Фукидид считал события, отстоявшие от него всего на одно поколение, «отдаленными», а сведения о них – не заслуживающими доверия.» [Барг], стр. 41. Для Альбвакса коллективная память, включающая историю и отличная от оной, выступает в качестве внешней для индивидуальной, в то время как я считаю индивидуальную память частью коллективной, а под внешним носителем исторической информации по отношению к коллективной модели прошлого понимаю совокупность книг и статей, фильмов и иных изобразительных средств, посвященных теме прошлого, археологические артефакты и вообще физические результаты раскопок.

Размытость нашей модели прошлого проявляется и на более высоких агрегатных уровнях: локальных, национальных, конфессиональных, цивилизационных. Поэтому, говоря о, скажем, германской истории, следует уточнить, идет ли речь об истории германцев (что бы мы под этим ни понимали) или об истории в германском понимании (т.е. об истории, созданной коллективом людей, воспринимающих себя как германцы или их потомки). Все эти варианты коллективных моделей прошлого влияют на индивидуальные модели, а через них и на другие групповые модели. По словам Альбвакса «между индивидуумом и нацией существует много других , более ограниченных групп, которые тоже имеют свою память (и свою коллективную модель прошлого – Е.Г.) и трансформация которых гораздо более прямо воздействует на жизнь и сознание их членов» (стр.41).

Размытой является и временная компонента модели прошлого. Даже наши представления о течении времени неоднозначны. С одной стороны, мы плывем в потоке времени и считаем, что описываемое историей время лежит в прошлом. С другой стороны, история всегда начинается для нас сегодня. Мы всегда смотрим на прошедшее глазами современности, наших сегодняшних знаний, нашего сегодняшнего мышления. Сегодня мы видим прошедшее не так, как его видели предыдущие поколения. В каком-то смысле историческое время течет вспять. Лотман характеризует особенности исторического времени (вернее, представления историков об оном) такими словами:

История развивается по вектору (стреле) времени. Направление её определено движением из прошлого в настоящее. Историк же смотрит на изучаемые тексты из настоящего в прошлое. Представлялось, что сущность цепочки событий не меняется от того, смотрим ли мы на них в направлении стрелы времени или с противоположной точки зрения. Марк Блок, симметрично озаглавив две главы своей итоговой книги – «Понять настоящее с помощью прошлого» и «Понять прошлое с помощью настоящего», – как бы подчёркивал тем самым симметричность направления времени для историка.

Лотман возражает историкам и их представителю: «История – асимметричный, необратимый процесс. Если пользоваться образом Марка Блока, то это такой странный кинофильм, который, будучи запущен в обратном направлении, не приведёт нас к исходному кадру. Здесь корень наших разногласий». Для Лотмана историческая информация не позволяет однозначно реконструировать прошлое. Он не исключает возможности того, что в одном варианте восстановленного «прошлого» его «герой погибнет в 16 лет на баррикаде, а в другом – в 60 лет будет писать доносы на соседей в органы госбезопасности».

Модель, которую все время пишут заново

Интеллектуальной честности нам не хватает сегодня никак не меньше, чем во времена Ницше. «Самый опасный продукт, вырабатываемый химией интеллекта», история едва ли вскоре исчезнет из наших умственных обычаев. Поэтому задача историка сегодня состоит в том, чтобы понять, как история создается и функционирует в настоящем. Иными словами, историк, организующее начало истории, есть вместе с тем и ее подлинный предмет.

Н.Е. Копосов, Как думают историки, М.: НЛО, 2001, стр. 308.

О.Л.Вайнштейн в книге «Западноевропейская средневековая историография» (Москва, 1964) так описывает непрерывный процесс актуализации глобальной модели прошлого: «Общественное внимание к истории и признание ее значения определяется во все времена ее актуальностью, т.е. ее тесной связью с современностью, определяемой не сюжетом исторического произведения, а характером его трактовки. Гуманисты XV-XVI вв., занимаясь даже историей древнего Рима, [...] отвечали на вопросы, поставленные современной им жизнью и вызывавшие общественный интерес.»

Арнольд Тойнби так охарактеризовал процесс постоянной подгонки истории под современные воззрения: «История должна быть снова и снова написана заново. Не потому, что стали известными новые исторические обстоятельства, а потому, что изменилась точка зрения того, кто пытается историю обозреть».

Даже отсчет времени ведется в основном от сегодняшнего дня: три дня тому назад, на прошлой неделе, во втором месяце этого года, пять лет тому назад – вот вполне привычные нам ориентиры во времени. Датировка, привязка к жестко фиксированной временной шкале с закрепленной намертво точкой отсчета служит нам лишь вспомогательным средством. Говоря 30-го августа 2006 г., что родился 30-го августа 1938 года, я на самом деле имею в виду, что родился 68 лет тому назад. Меньше всего меня при этом интересует тот факт, что к моменту моего рождения якобы прошли 1938 лет со дня предполагавшегося когда-то кем-то рождения какого-то Иисуса Христа, о котором даже не известно толком, жил ли он когда-либо на самом деле.

Изменения претерпевает и исходная информация, использовавшаяся для построения модели прошлого. Казалось бы, объем исторической информации должен со временем уменьшаться: гибнут рукописи, архивы, книги. Да, эти процессы идут и действительно уничтожают часть исторической информации.. На самом же деле суммарный объем исторической информации введенной в обиход историками постоянно растет.

И не только за счет ввода в историю моделей (описаний) все новых и новых лет и поколений (вскоре после возникновения идеи истории у человечества была информация о нескольких последних поколениях; на сегодня ее накопилось про несколько десятков поколений), но и в связи вводом в оборот все новых и новых географических областей и населяющих их народов, у которых не было никакой (придуманной) модели прошлого или которые имели представления о прошлом, не выраженные на общепринятом языке понятийного аппарата историков (такие модели подправляются и «переводятся» на единый язык глобального моделирования прошлого).

В «истории под знаком вопроса» я подробно рассказал в главе 6 «Историческое мифотворчество на службе национализма» о придумывании истории в странах Закавказья, на Балканах, на Ближнем Востоке и в странах Африки. При этом модели прошлого пишутся по заказу националистических лидеров новых наций в соответствии с их представлениями о возможности инструментализации истории для целей политической борьбы, агитации в массах и активизации населения на борьбу за достижение их эгоистических, а порой и просто низменных целей. Говоря о находящихся в распоряжении историков текстах и о том, что историку в процессе моделирования прошлого приходится преодолевать многочисленные трудности, Лотман писал:

«И, наконец, на высшем уровне текст кодируется идеологически. Законы политического, религиозного, философского порядка, жанровые коды, этикетные соображения, которые историку приходится реконструировать на основе тех же текстов, порой попадая в логически порочный круг, – всё это приводит к добавочному кодированию. Разница в уровнях сознания и целях деятельности между автором текста и читающим текст историком создаёт высший порог декодирования.»

Добавлю от себя, что на практике большинство историков не в состоянии преодолеть те трудности, о которых говорил Лотман. Более того, вместо их преодоления историки используют возникающие многозначности для достижения своих идеологических целей.

Увеличение объема исходной исторической информации идет за счет ввода в обращение все новых и новых источников (находки в библиотеках и архивах, археологические находки письменных источников, появление новых интерпретаций неписьменных артефактов, описание новых археологических изысканий и т.д.). Причем идет накопление исторической информации и в форме абсолютного увеличения ее объема, и в форме повышения ее доступности для исследователя (относительное увеличение объема).

Большая часть этого прироста исходной исторической информации приходится на выдумки историков. Почти по любому конкретному вопросу у историков можно встретить с десяток различных вариантов информации, отличающихся цифрами и интерпретациями. Так о длине Великой китайской стены чуть ли не каждый источник дает свою числовую оценку. Но ведь не каждый начнет сравнивать различные энциклопедии и книги и поэтому лишь единицы понимают, что все это многообразие цифр от 1500 км до 50000 км говорит только об одном: об отсутствии у историков четких определений (что такое Великая китайская стена, что включать в нее, а что нет) и точной информации об описываемом ими объекте (стена в принципе должна бы иметь одну конкретную длину, а не удлиняться на тысячу с лишним км. в соответствии с декретом правительства).

В «истории под знаком вопроса» я подробно рассказал о мифотворчестве историков, о том, какую огромную роль играют фальшивки в ТИ. Я рассказал о некоторых фальсификаторах XIX и XVIII вв. (фальсификация истории в недавно закончившемся веке у многих читателей еще свежа в памяти), о поддельных дарственных средневековых европейских правителей, о семейной фирме по подделке якобы античных китайских рукописей, о фальшивой истории преследования ведьм и о мотивах авторов подделок. Подделываются произведения искусства, археологические артефакты, рукописи и книги, все, что может принести материальную выгоду и славу автору подделок. В одном из докладов на Историческом салоне в Карлсруэ я рассказал о выдуманной истории каннибализма, озаглавив его «Каннибальская ложь историков».

Даже мифология подвергается фальсификации. В главе 7 названной книги (она носит название «Мифы предыстории») я показал, что эпосы многих народов Европы являются литературными подделками и отражают не память народа, а литературную моду конца XVIII и XIX вв. и представления написавших их в эти два века лиц о том, как по их мнению должна выглядеть мифология соответствующего народа.