Текст книги "Предыстория под знаком вопроса (ЛП)"

Автор книги: Евгений Габович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 46 страниц)

Отношение Лотмана к новой хронологии

Статья М. М. Постникова и А. Т. Фоменко убедительно показывает нам, как много «кристаллов истории» остаются для нас еще загадкой (исключительно впечатляют, например, «династические параллелизмы»).

Ю.М. Лотман, Редакционное примечание к статье М. М. Постникова и А. Т. Фоменко в Уч. зап. Тартуского ун-та. [Лотман2]

Вообще же, отношение Лотмана к новой хронологии трудно охарактеризовать как отрицательное. Конечно, он понимал, какой взрывоопасной для традиционных представлений является публикуемая им статья. Конечно, он видел в ней афронт по отношению к официальной науке. Но у замалчивавшегося этой же официальной наукой выдающегося культуролога и семиотика было мало оснований вставать грудью на защиту традиционных догм. Тем более, что, по его мнению, «статья эта должна подвергнуться в дальнейшем серьезному научному обсуждению». А ведь именно на это историки так никогда и не решились.

Впрочем, предоставлю судить обо всем этом читателю. Приведу здесь полностью сам сопроводительный текст Лотмана к статье [Постников2], опуская лишь дословную передачу «некоторых предварительных суждений», которые слишком пространны, чтобы их цитировать полностью:

Статья лауреата Ленинской премии проф. М. М. Постникова и доктора физ.-мат. наук А, Т. Фоменко вновь возвращает наше внимание к старым, но все еще не осмысленным работам Н. А. Морозова и дополняет их, с одной стороны, современной математической методой анализа, а, с другой, рядом исключительно интересных наблюдений исторического характера, еще ждущих своих объяснений.

Как известно, Н. А. Морозов, обнаруживая, в одних случаях, несоответствия между описаниями некоторого факта в документах (например, солнечного затмения) и восстанавливаемой реальной (в данном случае, астрономически) его картины, а в других, – поразительные совпадения в описании событий различных эпох, приходил к парадоксальному выводу об исключительно широкой фальсификации документов, якобы, имевшей место на протяжении истории человечества. На основании этого Н. А. Морозов склонен был отрицать какую-либо достоверность традиционных представлений о целых исторических эпохах, например, об античности.

Последующая научная традиция отмахнулась от выводов Морозова и заодно оставила без рассмотрения его наблюдения. Публикуемая статья еще раз ставит перед нами вопрос о неправомерности этого.

Суждений этих два и мне они не кажутся – пусть даже вежливо-иносказательными отрицаниями самого подхода московских математиков к истории. В первом из них автор пишет:

Данные о том, что ни одно затмение до середины IV века н.э. не подтверждается астрономией и 75% ею безусловно отвергаются, а после этого рубежа почти все они соответственно подтверждаются, равно как и то, что реальные характеристики затмений, описанных Фукидидом, соответствуют лишь событиям XII века н.э., звучат весьма впечатляюще. Однако не следует забывать, что в одном ряду статистических подсчетов как сопоставимые берутся данные из документов весьма различной семиотической природы. Между тем именно от этого зависит «коэффициент искажения». Известно, что с текстами с сильной степенью мифологизации связано стремление к гиперболизации событий. При этом составитель документа ставит перед собой цель предельно идеализировать изображаемое событие, а не «точно» его описывать. Стремление усиливать степень стихийных бедствий, увеличивать число погибших при сражении входит в ритуал составления текста. В этих условиях расхождение документального и астрономического описания может свидетельствовать не о фальсификации или позднем происхождении, а именно о раннем создании, о принадлежности ко времени, когда поэтизация ценилась выше чем фактичность. Статистическому подсчету затмений должен предшествовать семиотический анализ каждого источника.

Как сам этот текст, так и приведенный вслед за ним пример такого семиотического анализа следует скорее рассмотреть как предложение по углублению критического метода. Во втором суждении Лотман приводит множество разного рода примеров о повторах в истории, которые никак не снимают тематики хронологических повторов. Он пишет:

Трудно объяснимые повторяемости в истории давно уже привлекали внимание. Историк I–II вв. н.э. Плутарх писал: «Поскольку поток времени бесконечен, а судьба изменчива, не приходится, пожалуй, удивляться тому, что часто происходят сходные между собой события».

Следует обратить внимание на весьма распространенные случаи текстового удвоения, например, появление песни об убийстве Иваном Грозным сына до реализации этого события или легенд и слухов о казни Петром I царевича Алексея задолго до того, как их реальные отношения были чем-либо омрачены Особенно интересно, что речь идет об исторических эпохах, сравнительно мало удаленных.

Не скрывая своего сомнения в конечном успехе тогда еще только делавшей первые свои шаги по возрождению поднятой Морозовым критической тематики, Лотман в заключение пишет:

Нам кажется, что уязвимым местом восходящей к Н. А. Морозову системы рассуждений является то, что исторические события рассматриваются как взаимно независимые, между тем, как это отнюдь не является очевидным. Позволим себе пример. Если рассматривать некоторый сложный кристалл как случайное скопление молекул, то вероятность появления другого точно такого же будет настолько низкой, что столкнувшись с подобным фактом, естественно предположить, что перед нами – сознательно изготовленная копия, и признать один из кристаллов «подлинным», а другой «фальсификацией».

Статья М. М. Постникова и А. Т. Фоменко убедительно показывает нам, как много «кристаллов истории» остаются для нас еще загадкой (исключительно впечатляют, например, «династические параллелизмы»). Однако, возможно, что решения вопросов, которые ставят перед читателями авторы, пойдут не совсем в том направлении, которое было намечено Н. А.Морозовым.

В какой-то мере последние слова можно считать пророческими. Ибо развитие пошло действительно не по предлагавшемуся Постниковым пути, который наметил Морозов, а по более радикальному пути Фоменко и Носовского, тоже опирающихся на результаты Морозова, но отвергающих часть из них как слишком сильно завязанные на веру в честность католических историков. Хотя, скорее всего, Лотман надеялся на пробуждение среди традиционных историков, которые могли бы внести важный вклад в объяснение противоречий внутри ТИ. Они этого не сделали и направления Морозова и Фоменко являются сейчас ведущими в российской исторической аналитике. О западной исследовательской работе в этом направлении Лотман не знал, а в момент написания процитированных строк еще и не мог знать.

Гимн высокой культуре предысторического общества

Предрассудок! Он обломок

древней правды. Храм упал;

а руин его, потомок

языка не разгадал

Баратынский

Наряду с анализом сохранившихся древних языков существует еще и другой путь познания умственного мира человека дальнего прошлого – путь теоретический. Именно теоретические посылки с опорой на логику вещей и является основным методом оценки археологического материала в случае предыстории и вообще бесписьменной истории. В качестве интересного примера теоретического анализа бесписьменного общества хочу привести здесь размышления Юрия Михайловича Лотмана, опубликованные им в статье «Альтернативный вариант: бесписьменная культура или культура до культуры?» [Лотман1].

Но сначала хочу отметить, что современные исследователи отодвигают возникновение письменности и вообще знаковых систем в глубь предыстории. Причем, отметить это на фоне известного читателям резкого хронологического сокращения традиционного исторического пространства и уже описанного в главе 4 сокращения предыстории в десятки и сотни раз. На этом фоне возникновение письменности снова попадает в промежуток, которая ТИ сегодня отводит под классические цивилизации древности, но в совсем ином контексте.

Ю. Лотман, не будучи уверен в том, что высокоразвитые бесписьменные цивилизации вообще когда-либо на нашей планете существовали (у него оказался только один претендент на такое явление: доинкские цивилизации Америки), постарался представить себе характерные черты такой культуры, причем представить их себе глазами семиотика. Ведь для исследователя предыстории интересен сам феномен бесписьменной культуры безотносительно к достигнутым ею культурным или цивилизаторским высотам. Лотман ставит вопрос о том, как выглядит коллективная память в бесписьменном обществе и выводит свои представления о ней из понимания того набора информации, который для данной культуры играет важную роль.

Письменные культуры запоминают события, т.е. случившееся в прошлом, считает он. Во всяком случае те из таких культур, у которых уже появилась идея истории, добавлю я. Кроме того, они фиксируют внимание на причинно-следственных связях. «Фиксируется не то, в какое время нужно начинать сев, а какой был урожай» (стр. 346). Лотман считает, что с этим связана и фиксация внимания на времени. Он относит историю к побочным продуктам письменности. Я бы добавил: история может считаться одним из возможных побочных продуктов; история без письменности невозможна, письменность в обществе без истории (пример: Индия) может достигать высочайших фаз развития.

С бесписьменной культурой Лотман связывает общество, в котором подлежащая запоминанию информация сводится не к нарушению его законов, а к самим этим законам, не к эксцессам, а к основам порядка. «Здесь на первый план выступят не летопись или газетный отчет, а календарь, обычай, этот порядок фиксирующий, и ритуал, позволяющий все это сохранить в коллективной памяти.» (стр. 347). В результате вместо умножения числа текстов такая культура сосредоточена на сохранении путем повторного воспроизведения ограниченного набора важных для нее текстов.

В соответствующей коллективной памяти важную роль играют мнемонические символы, как природные (небесные светила, скалы, рощи, отдельно стоящие старые деревья, камни), каждому из которых приписывается определенный смысл, так и рукотворные(мегалитические сооружения, курганы, идолы). С этими символами связываются обряды, которые и несут в себе информативный заряд для будущих поколений. С целью длительного сохранения информации обряду придается оттенок сакральности, которая обеспечивает регулярность повторения информации. Сегодняшнему исследователю, не располагающему информацией о сакральной стороне древней обрядовости и о самих обрядах, бывает часто крайне трудно правильно понять назначение сохранившихся древних сооружений.

Сама информация может быть самого разного свойства, так что схема эта работает в бесчисленном количестве вариантов. Ритуалы могут быть сосредоточены на передаче и закреплении информации о навыках, технологиях, жизненных этапах, ролевых функциях, эмоциях, климатических явлениях, катастрофах, небесных явлениях, обязанностях, табу и многом другом. Таким образом, ритуалы оказываются часто зависимыми от представлений о времени и способствуют их формированию, в частности, формированию календарных представлений.

Важный момент: если письменная культура чаще всего и в первую очередь повернута лицом к прошлому, ориентирована на прошлое, постоянно создает нужное ей прошлое, лишь изредка и легкомысленно неглубоко бросая взгляд в будущее, то бесписьменная культура обращена к будущему, программирует его, готовит себя к нему. «Поэтому огромную роль в ней играют предсказания, гадания и пророчества. … принесение жертвы – футурологический эксперимент, ибо оно всегда связано с обращением к божеству за помощью в осуществлении выбора.» (стр. 347-48). Хранящие память о законах и обычаях урочища и святилища используются и как места гаданий и предсказаний, а их служители колдуны или шаманы выступают в роли мудрых членов общества, помогающих простому воину или ремесленнику принять решение. Таким образом, общество экономит силы и средства, которые растрачивались бы впустую, если бы любой, самый глупый его член был бы сам вынужден принимать решения.

Даже в современном обществе, в котором каждый вынужден индивидуально приходить к своему решению и алгоритмы заданы по критериям материальной выгоды, большинство населения не справляется с задачами такого рода самостоятельно, особенно в молодом возрасте. Именно поэтому мы все время советуемся с друзьями и подругами, со старшими, с юристами и врачами.

При всех известных этнографам формах гаданий (по внутренностям жертвы, по форме застывшего в воде расплавленного воска, по брошенным на землю палочкам или встряхиваемым в плетеной корзинке фигуркам – последний вид гадания Лотман разбирает особенно подробно с семиотической точки зрения) у гадателя остается большой выбор для интерпретации. В результате и текстовая часть обряда может под влиянием мудрых членов общества постепенно преобразовываться. Наличие сильной консервативной компоненты в лице рядовых участников массовых ритуалов обеспечивает рациональную долю консервативизма, не мешая в принципе быстрому развитию общества.

Кроме того, «общество, построенное на обычае и коллективном опыте, неизбежно должно иметь мощную культуру прогнозирования. А это с необходимостью стимулирует наблюдения над природой, особенно над небесными светилами, и связанное с этим теоретическое познание.» (стр. 350-51). Все это мы, действительно, согласно новейшим исследованиям предыстории, наблюдаем в каменном веке. Теоретический анализ историка культуры оказывается лучшей из известных мне моделей первобытного общества. К первобытному обществу можно полностью отнести и следующее описание мира устной памяти:

Мир устной памяти насыщен символами. Может показаться парадоксом, что появление письменности не усложнило, а упростило семиотическую структуру культуры. Однако представленные материальными предметами мнемонико-сакральные символы включаются не в словесный текст, а в текст ритуала. Кроме того, по отношению к этому тексту они сохраняют известную свободу: материальное существование их продолжается и вне обряда, включение в различные и многие обряды придает им широкую многозначность. Самое существование их подразумевает наличие обволакивающей их сферы устных рассказов, легенд и песен. Это приводит к тому, что синтаксические связи этих символов с различными контекстами оказываются «разболтанными». Словесный (в частности, письменный) текст покоиться на синтаксических связях. Устная культура ослабляет их до предела. Поэтому она может включать большое число символических знаков низшего порядка, находящихся как бы на грани письменности: амулетов, владельческих знаков, счетных предметов, знаков мнемонического «письма», но предельно редуцирует складывание их в синтаксическо-грамматические цепочки. Культуре этого типа не противопоказаны предметы, позволяющие осуществлять счет в пределах, вероятно, достаточно сложных арифметических операций. В рамках такой культуры возможно бурное развитие магических знаков, используемых в ритуалах и использующих простейшие геометрические фигуры: круг, крест, параллельные линии, треугольник и др. – и основные цвета. Знаки эти не следует смешивать с иероглифами и буквами, поскольку последние тяготеют к определенной семантике и обретают смысл лишь в синтагматическом ряду, образуя цепочки знаков. (стр. 351).

Окончание главы «Альтернативный вариант …» посвящено конфликтам на стадии изобретения письменности. Здесь и гнев Моисея, разбившего скрижали завета с высеченными на них письменами, которые должны были по его и Бога замыслу дать народу новый механизм памяти, которому народ предпочел однако старый и привычный вариант коллективной памяти в лице поклонения тельцу и ритуальных плясок перед идолом. Здесь и Диалог Платона «Федр», в котором Сократ рассуждает о вреде письменности, об анормальности общества с письменностью, которое способствует забывчивости, уничтожает упражнения памяти и уничтожает созданные веками мнемонические системы. «Показательно, что платоновский Сократ связывает с письмом не прогресс культуры, а утрату его высокого уровня, достигнутого бесписьменным обществом.» (стр. 353).

Интересно мнение Лотмана о том, что письменность становится необходимой для общества только в нестабильных условиях существования. Он не называет прямо катастрофы в качестве спускового механизма письменности, как это сделал я в «Истории под знаком вопроса», размышляя о возникновении европейской исторической идеи. Но зато он описывает условия возникновения письменности как «нестабильность исторических условий, динамизм и непредсказуемость обстоятельств», а также частые и длительные контакты с иноэтнической средой, которые и возникают в послекатастрофическом обществе.

Ясно, что письменность не возникает на пустом месте, а появляется как дальнейшее развитие сложных мнемонических систем каменного века, включающих протописьмо при помощи зарубок, засечек, узелков, углублений в камне или на костяных дощечках и символов в форме круга, креста, перекрещенного круга, волны и т.п., использовавшихся в каменном веке в наскальных изображениях и так дошедших до нас.

Психоз удревления, продемонстрированный на примере свайных поселений

Большое значение для развития археологической науки имело открытие озерных свайных сооружений. Так называется всякая постройка, воздвигнутая на столбах или жердях (сваях), вертикально вбитых в дно реки, озера или в землю.

Гальперина, Г..Ф., Доброва Е..В. Популярная история археологии, стр. 62

Свайные постройки не являются обязательно признаком невообразимой древности. Тем не менее, следующий рассказ Геродота о существовании свайных построек на озере Празиас в Македонии воспринимается историками именно в таком ключе (в данном случае историки говорят о V веке до н. э.):

Посредине озера находятся соединенные между собой помосты на высоких сваях, и туда ведет с суши всего лишь один мост. Сваи, на которых стоят эти помосты, были построены самими жителями в давние времена; затем они издали следующий закон: за каждую женщину, на которой кто-либо женится, он должен привезти три столба с гор и должен вбить их...

Маленьких детей жители привязывают за ногу веревкой из боязни, что они могут упасть в воду, лошадей и вьючный скот они кормят рыбой.

Рыбой сегодня ни ослов, ни лошадей уже не кормят: ее и людям не хватает. Но свайные постройки еще и сегодня можно встретить в разных концах света: не раскопанных археологами, а населенных современными жителями нашей планеты. В дельте Меконга, например, такие поселения встречаются довольно часто. Их жители занимаются рыбной ловлей и, кроме того, разводят рыб прямо у себя под ногами: пространство между сваями дома при помощи сетей превращается в замкнутое, так что ни одна крупная рыба не в состоянии выплыть за пределы «стен» из сетей. И в этом пространстве нагуливают вес крупные рыбины, которых кормят отходами домашнего хозяйства, в том числе и экскрементами членов семьи. В другом азиатском государстве, ныне прозывающим себя Миамаром, а до недавнего времени именовавшегося Бирмой, имеется этнографическая группа инта, живущая изолированно в надводных свайных посёлках вдоль юго-восточного берега озера Инле.

В южной Америке есть даже государство, происхождение имени которого обязано свайным поселениям. Якобы в самом конце 15-го века, приблизительно через год после открытия этой местности Колумбом, сюда приплыл Америго Веспуччи, имя которого сегодня носит весь Новый свет. Он увидел среди прибрежных лагун поселения местных индейцев, которые покоились на сваях. Хижины индейцев располагались над водой на настилах и были соединены между собой мостиками. Вид этих свайных поселений напомнил Америго Веспуччи итальянскую Венецию: не ту, которую мы знаем сейчас, с ее многоэтажными домами и насыпными улицами и площадями, а современную путешественнику, уже сильно разросшуюся, но, очевидно, еще сохранявшую характер свайного поселения. Поэтому он назвал побережье со свайными поселениями индейцев Венесуэла, что по-испански значит «Маленькая Венеция». Название это прижилось, а со временем так стали называть всю расположенную за побережьем страну.

И вообще, во всем мире современные архитекторы строят здания на сваях. Только сегодня в основном не из дерева, а из более распространенных в наше время строительных материалов, и даже сваи делают из железобетона или из стали. Например, в 2006 г. в Риге обсуждалось сооружение свайного дачного поселка на песчаной почве. В то же время весь петровский Петербург стоит на деревянных сваях.

Свайный характер Венеции, Амстердама и других европейских городов, построенных на болотистой почве или на берегах рек и озер, отошел на второй план в Европе 19-го века. Сваи покоились где-то в почве под фундаментом зданий и были видны только на стадии сооружения новых построек. Поэтому открытие археологами (как мы их называем сегодня: сами они называли себя тогда исследователями древней старины) хорошо сохранившихся свай и других свидетельств прошлого на озерах и болотах, произвело на европейцев неизгладимое впечатление. Об этом открытии авторы «Поулярной хронологии» пишут следующее:

В 1854 году в связи с сильной засухой на территории Европы уровень воды в Цюрихском озере в Швейцарии значительно понизился.

Воспользовавшись этим обстоятельством, местные жители решили отвоевать у воды значительную часть суши. В ходе земляных работ были найдены костяные и каменные орудия труда, сваи, черепки керамики и некоторые предметы домашней утвари. О находках местных жителей стало известно швейцарским археологам, и вскоре в этом районе начались раскопки.

Под слоем песка был обнаружен слой ила с остатками жилищ, орудий труда, предметов домашнего обихода. Под ним находился еще один песчаный слой, а ниже еще один культурный.

Таким образом, во второй половине XIX столетия археологам удалось впервые открыть поселение каменного века с огромным количеством разнообразных предметов, сделанных не только из камня, но и из дерева, костей и тканей.

Значение открытия свайных поселений в Швейцарии заключалось в том, что это был не один населенный пункт, а целая группа поселков, последовательно сменявших друг друга на протяжении нескольких веков. Люди каменного века строили поселок и жили в нем (при этом, конечно, здесь оставались следы их деятельности) до тех пор, пока не случалось какое-нибудь несчастье: нападение вражеских отрядов, разрушение, пожар и др. Остатки предметов, принадлежащих человеку, оседали на дно, затягивались илом и заносились песком.

Через несколько столетий на этом же месте возникало новое поселение, которое существовало до нового бедствия. Иногда люди добровольно оставляли поселки, выбирая более удобные для того или иного занятия территории. (стр. 63)

Конечно, о том, что за бедствиями могли скрываться и катастрофы, авторы «Популярной археологии» и не догадываются! Хорошо, отложим пока вопрос о катастрофах и зададим иной: а в какое время жили эти наши далекие предки? В том, что речь шла именно о далеких предках, сомнений быть не могло. В то время, когда первые свайные поселения в Швейцарии были раскопаны. Как, впрочем, и сегодня с точки зрения историков. Как это часто происходит и сейчас, в середине позапрошлого века было принято каждое новое открытие датировать временем, предшествовавшим всему тому, что было датировано до того. Так легче всего избегать возникающих при исследовании раскопанной культуры вопросов: ведь это совсем новая культура, занимающая совершенно свободную нишу, бывшую еще вчера белым пятном в наших представлениях о прошлом. Поэтому никакие похожести на уже исследованные культуры и рассматривать на первых порах не надо: другое время, другие законы цивилизации и культуры.

Отнесение жителей свайных поселений к глубокой древности прочно укоренилось в наших представлениях и встречается чуть ли не на каждом шагу при рассказе о свайных постройках. Вот, например, Газета «Псковская губерния» в № 9 (29) 01-07 марта 2001 г.приводит очерк Андрея Мазуркевича (старший научный сотрудник отдела археологии Восточной Европы и Сибири Государственного Эрмитажа, начальник Северо-Западной археологической экспедиции Эрмитажа), озаглавленный «О древних культурах на псковской земле. Летопись. Глава 3-я. Часть 3» (постоянный адрес этой публикации: http://gubernia.pskovregion.org/number_29/20.php).

В этом очерке он пишет:

Среди разнообразных материалов, относящихся к усвятской культуре, имеется серия предметов, которая несет информацию о ритуальной деятельности, присущей строителям свайных поселений в конце IV – III тысячелетий до н.э.

В другом историческом тексте утверждается, что задолго до появления знаменитейшего свайного поселения, которое постепенно превратилось в город Венецию, возникли свайные посёлки на гоpных озёpах Альпийского pегиона (прежде всего в Швейцаpии). Известно, по кpайней меpе, 400 таких поселений. Почему-то считается, что люди селились на воде из сообpажений безопасности, а не удобств, связанных с близостью к воде и к рыбным запасам озер. И когда же это было? Опять же в ходе 3-го тысячелетия до нашего времени. Считается, что свайные поселки, в которые можно было попасть только по узкой дамбе или на лодке, обеспечивало защиту ... Но от кого? От диких зверей? И зимой тоже? Или альпийские озера никогда не замерзают? Может быть, дело было именно в том, что в то время у жителей не было никаких врагов? А если это так, то не свидетельство ли это наличия обеспечивающих мир государственных структур?

Санкт-Петербургский Интернет-журнал «Городовой» опубликовал 04 октября 2004 маленькую заметку на тему о свайных поселениях в России под заголовком «Свайная история». Ее автор Игорь Мокеров пишет:

Строительство домов с применением свайных фундаментов в российском Нечерноземье и Северо-Западе началось более шести тысяч лет назад – в эпоху раннего неолита. На протяжении всего этого периода происходили постоянные климатические изменения, вызывавшие колебания уровня вод в реках и озерах. Перепад уровня воды достигал пяти–семи метров. Видимо, постоянные изменения уровня вод и были основной причиной, заставившей древнее население строить озерные свайные поселения. Примечательно, что именно в это же время и в Средней полосе будущей России началось строительство свайных озерных поселений. Поселки имели одну или несколько прямоугольных построек (5,5 х 4,5 метра), состоявших из платформы-настила, опиравшегося на «рогатые» сваи и прикрепленного веревками к высоким столбам-сваям, которые являлись каркасом для крепления стены. Строения стояли рядами вдоль берега и были соединены друг с другом переходами. Свайные поселения на территории нынешней Нечерноземной и Северо-Западной России просуществовали с начала IV до середины II тысячелетия до н.э. Однако все закончилось тем, что свайные поселки той эпохи погибли очень быстро и практически одновременно в результате катастрофического подъема воды.

Жаль, что это объяснение обошлось без раскрытия причины катастрофического подъема уровня воды. Но, впрочем, меня интересуют в первую очередь фантастически длинные временные границы данного архитектурного направления.

Но вернемся в Альпийский район. Вдоль Рейна и в Швейцарии, как считают историки, свайные поселки состояли из домов, расположенных вдоль улиц, образованных настилами из бревен. Дома были прямоугольные, обычно из двух комнат; в одной из них находится очаг, в другой – печь. И у жителей таких поселков на сваях были опасения, что их все-таки могут ночью застать врасплох враги. Поэтому они занялись приручением и разведением собак. Вот где собака зарыта! Ведь приручение собак принято относить к довольно серьезной древности. О безосновательности такого хронологического взгляда я рассказал выше.

Для современных собаководов собаки – ценнейший товар. А древнее происхождение якобы поднимает цену на этот товар. Поэтому дельцы от собаководства договорились аж до того, что предками их породистого товара являются собаки из Атлантиды. Но почему бы не довести их родословную до каменного-прекаменного века? Есть и такое в предысторическом учении: для таких исследователей аргументами служат останки так называемой «торфяной собаки», обнаруженные еще в 1862 году в Швейцарии и датируемые 10 тысячелетием до нашей эры. О смехотворности таких датировок как раз и писал – я его цитировал выше – Палльманн.

Хорошо сохранившиеся черепа и кости находят в торфяных залежах вместе с бревнами свайных поселков среднекаменного века мезолита, поэтому таких собак иногда называют «свайными», а по внешним признакам этот небольшой пес хорошо подходит на роль предка нынешних шпицев, пинчеров, терьеров и т. п. Впрочем, Бог сними, с собаками, но вот уже возраст свайных поселений дорос до 12 тысяч лет! Хорошо хоть, что свайные настилы не были приспособлены для одомашненных динозавров, а не то пришлось бы нам вылавливать свайные постройки из еще большей глубины тысячелетий!

Если же говорить серьезно, то свайные постройки просуществовали в Европе до катастрофы XIV века и живший после этой катастрофы неверно датированный Геродот описывал свайные поселения, которые существовали еще позже, пережив эту катастрофу. Слои песка, под которыми скрыты некоторые культурные слои на озерах, были следствием катастроф, а не тысячелетних перерывов в свайном строительстве (после такого перерыва было бы крайне странным найти второй культурный строй на том же самом месте. Скорее, пережившие катастрофу жители обновляли то, что сохранилось после катастрофы, и продолжали выбрасывать сломанные орудия труда в то же самое старое место между их свайными жилищами.