Текст книги "Львица: судьба или выбор (СИ)"

Автор книги: Елена Завадская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 30 страниц)

Глава 11: Шок

Глава 11: Шок

От лица Кардинала

Сидел в своём кабинете – широкое панорамное окно, вид на город, ночные огни. На столе стопка документов, недопитый кофе, телефон. Взгляд то и дело соскальзывал с общего вида на угол конкретного дома.

«Надо же так. Столько времени ходить мимо человека, дети в одном классе учатся, а мы не пересекались. Но то была её удача, что не пересекалась со мной. Видимо, вся иссякла. Если ее аналитические способности оправдают себя на проверке, быть ей подо мной.»

Последняя мысль настолько захватила воображение яркими картинками, что я понял еще кое-что.

«Быть ей подо мной во всех смыслах.»

Гневно мотнул головой, повернулся к рабочему столу.

«Повёлся ты, Игорь, как сопляк растёкся. Ты ещё цветочки носить начни. То, что ребята навешали под впечатлением от прозорливости типичной гражданской еще не показатель. Ни к чему не показатель. И как так получилось, что сам впечатлился и пошел на прямой контакт?»

Чтобы отвлечься стал просматривать отчёты, когда в дверь постучали. Но это был не вопрос, а предупреждение. Потому что дверь тут же открылась и вошел Виктор – единственный, которому подобное позволялось.

Он закрыл дверь за собой, подошёл к столу и бросил передо мной папку:

– Босс, мутки в области. Схема отмыва через фирмы-прокладки. Большие объёмы. – Открыл папку и стал показывать на фотографии погибших. – Один из нелепо всплывших участников – Власов Максим, который недавно на тот свет отчалил. Явно наивный чукотский парень. Либо сам не понимал, куда лезет, либо бессмертным себя считал. Если бы он не засветился под Новоуральском, долго бы еще не связали одно с другим.

Глядя на улыбающуюся морду рыжего бородатого мужика я понял, что он мне откровенно неприятен.

«И это ее муж?»

Пробежался глазами по краткому досье, собранному ребятами Грома и разочаровался.

«Бухгалтер? Серьезно, Маргарита? Почему такая яркая и хищная женщина впечатлилась каким-то второсортным экономистом настолько, что родила от него двоих детей? Искала покоя и стабильности, Марго? И правда. Ведь это сокращение ей лучше подходит по темпераменту, чем простое “Рита”. Это словно маска. Шкурка овцы, за которой прячется кто-то зубастый.»

Гром тем временем продолжал:

– Ещё один наивняк с новой дырой в голове в Первоуральске вчера всплыл – Смирнов. Утром, буквально час назад в Каменск-Уральском баба по той же наводке проветрилась из 16 этажа – Герова. Уверен, если прошерстить по семьям погибших, можно откопать пропавшее.

Оторвался от документов, посмотрел на Громова внимательно, уточнив:

– Власов?

– Ага, – Громов кивнул. – Тот самый, которого по твоей просьбе ПеКа пробивал. Он работал в «ТехноФинанс», вторым экономистом. Вроде обычный бухгалтер. Ранее ни в каких мутках замечен не был. Кстати, как и двое других. Жили, работали, семья, дети. Внезапно пошли на повышение и всё. Правда командировали только Власова. Остальных в офисе приговорили.

– Все трое из филиалов «ТехноФинанс»?

– Нет. Что странно, «ТехноФинанс» единственная в этом списке с доселе чистой репутацией. Остальные – фирмы, которым меньше года.

– Когда это началось?

– Полгода назад. Но сначала было без смертей. У организатора либо мутки в его же системе, либо получил контузию. Так наследить на чужой земле.

– Ты уверен, что он чужой?

– А то! Я пробил своих, все башляют и привет передают, клятвенно заверяя, что к мокрухе, тем более трехкратной, отношения не имеют.

– Приветы большие?

– Как обычно – 3% свои и 5% залетные.

– Хорошо. Но казачок может быть и засланным.

– Согласен, поэтому советую держать руку на пульсе.

– Держи.

– Схема хитрая: деньги идут через несколько фирм, потом оседают в Новоуральске на одном из заводов. Оттуда – легально на счета в офшоры и потом на другие иностранные счета. Миллиарды крутятся, Босс. Большая часть уже выведена.

– Кормушку прикрыть.

– Уже. Но, думаю, все же пошло что-то не так и он не рыпнется.

Посмотрим. Поднял взгляд:

– Кто стоит за схемой?

Громов помолчал, потом тяжело выдохнул:

– Пока не ясно. Но уровень высокий – большие объемы. И... – он сделал паузу, – следствие ведёт Селиванов из областного СК. Во всех трёх случаях.

Поднял бровь:

– Селиванов? Павел Селиванов?

– Он самый. Старший следователь. Официально – убийство Власова расследует. Но мутит что-то. Информацию закрывает. Знакомый?

– Нет. Слышал.

Закрыл папку, откинулся на спинку кресла, посмотрел в окно. Город внизу сверкал огнями – чужой, холодный, равнодушный.

– Власова убили из-за денег? – спросил тихо.

– Однозначно. Но есть подоплёка: либо он взял лишнее, либо попытался шантажировать, либо просто знал слишком много, либо ещё что. Очень много вариантов. Его закрыли чисто – в лесу, выстрел в голову, забрали телефон, кошелёк, кольцо. Оформили как ограбление. Шмотки скинули. По наводкам, при нём бабло должно было быть. Но его не было. Он последний в цепочке смертей.

– А Власова? – повернулся к Громову. – Она замешана?

Громов пожал плечами:

– Не ясно. Может, муж ей рассказал чего, может и она его сама натюкала в водоворот залезть. Сам этих баб знаешь – им бы бабла побольше. А там ещё и два спиногрыза. Тянули, видать, из мужика все соки, вот он и сорвался в авантюру. Может, ничего не знает. Но если те, кто убил Власова, думают, что она в курсе – за ней придут. Рано или поздно, но проветрят голову точно.

«Тянули из мужика соки. Громов ни разу её не видел.»

Кулак при словах друга поневоле сжался – плохой знак.

Молчал – слишком долго. Громов заметил реакцию, но не стал совать нос.

– Копай дальше. Мне нужны имена. Кто заказал, кто стоит за схемой, кто прикрывает. И выясни, что Селиванов знает. Аккуратно. Не спугни. Попробуй через голову его спросить. Там выше есть свои.

– Понял, Босс, – Громов забрал папку, направился к двери, потом обернулся: – А насчёт вдовы... что делать? Может, Дмитрия отправить? Или я съезжу? Шугану аккуратненько, чтобы не рыпалась. Может и правда бабки вернёт.

Поднял взгляд на подчинённого.

– Понял. Не подойду. Гришка с Мироном говорили – башковитая баба. Может тогда…

– Нет. Я сам.

– Ты с ней разговаривал уже. Что она и правда..?

– Правда. Планирую ее ввести в наш строй.

– Бабу-то?

– Она не баба! – рыкнул.

Громов удивленно кивнул и вышел.

«Не стерпел все же»

Остался один в кабинете, смотрел в окно и думал:

«Почему я иду сам? Громов прав – Дмитрий мог бы проверить. Да кто угодно. У нас каждый третий так запудрит женщине мозги, что она сама всё расскажет, ещё и расписку даст. Зачем мне лично? Как кадр она уже проблемная.»

Но что-то внутри не соглашалось.

Сжал кулаки, встал из-за стола.

«Хватит сопли наматывать на кулак. Иду, проверяю, ухожу. Всё.»

Взял телефон, набрал номер:

– Дмитрий? Подготовь машину и вызови пару ребят. Еду на Ленинградскую.

От лица Маши

Сидела на кухне, телефон прислонён к стеклянному чайнику, на экране – лицо мужа, Андрея. Чёрные волосы, загорелое лицо, усталые глаза.

– Маша, как ты там? Как Митька? – голос шёл с задержкой, связь слабая.

Вздохнула, потёрла переносицу:

– Митя нормально. В садик ходит, хулиганит, как обычно. Вчера воспитательница жаловалась – опять девочку за косичку дёрнул. Я с ним поговорила, но ты же знаешь нашего сорванца. Скучает по тебе, спрашивает, когда папа вернётся.

Андрей улыбнулся устало:

– Передай ему, что папа его любит и привезёт подарок. А ты как? Держишься?

Помолчала, потом тихо сказала:

– Я нормально, но с Ритой всё плохо. Очень плохо. Я уже не знаю, что и делать. Она словно ушла вслед за ним.

– Всё так же?

– Хуже. Похоронили Максима два дня назад. Рита с тех пор... как истукан. Сидит у окна, в одну точку смотрит. Ни ест, ни спит, только если заставлю. Детей почти не замечает. Артёмка злой ходит, на всех огрызается, в школу через силу тащится. А Алиса... Алиса по ночам плачет, маму зовёт, хоть и не знает ничего. Но ребёнок чувствует. А Рита даже не реагирует. Я пытаюсь их обоих успокоить, с Митькой моим справляюсь, но троих детей одна – это тяжело, Андрюш. Очень тяжело. Я словно нахожусь в эпицентре какого-то смерча и всё вокруг только нагнетается.

Андрей помолчал, потом тяжело выдохнул:

– Врача вызывала?

– Вызывала. Пришёл вчера, осмотрел. Говорит – посттравматическое состояние, ушла в себя. Такое бывает при потере близких. Психолог нужен, говорит, чтобы растормошить. Я приглашала частника, но она на него даже не взглянула. Никак не шла на контакт. Специалист по мозгам сказал то же, что и терапевт: нужна встряска, ещё один шок.

– Может, её родителям позвонить?

Покачала головой:

– Она про родителей не говорит. Вообще. Как отрезало. Я знаю только, что отец где-то есть, но они не общаются. Мать умерла давно. Больше никого. Я даже номера не знаю.

Андрей потёр лицо рукой:

– Машуль, я ничем не могу помочь – контракт до марта. Если сорвусь – деньги не заплатят, а у нас самих ипотека, кредит за машину...

– Я знаю, Андрюш. Не переживай. Я справлюсь. Как-нибудь, – улыбнулась через силу. – Я буду не я, если не найду способ её растормошить.

– Ты молодец. Ты у меня сильная.

– Угу. Сильная, – вытерла слёзы. – Ладно, иди работай. Связь у тебя плохая, до марта ещё долго. Береги себя.

– И ты. Целую. Митьке привет от папы, что люблю его.

«А меня?»

– Передам, и мы тебя любим, – экран погас.

Осталась одна на кухне, смотрела на потухший экран телефона.

«Сильная. Да. Только силы уже нет. Рита разваливается, дети страдают – и её, и мой. Митька чувствует, что что-то не так, вчера спросил: 'Мама, а почему тётя Рита всё время грустная?' Что я ему скажу? Что её муж умер, а она сошла с ума от горя? Боже, помоги.»

Встала, налила себе остывший кофе, выпила почти залпом. Невкусно, но нужно взбодриться.

Звонок в дверь.

Вздрогнула, поставила чашку, пошла открывать.

«Кто это? Соседи?»

Открыла дверь.

На пороге стоял зеленоглазый брюнет чуть старше нее – высокий, широкоплечий, в дорогом тёмном пальто. Обычно у таких “жгучих мачо” взгляд с поволокой, но у этого лицо было жестким. Взгляд внимательный, изучающий.

– Добрый день, – сказал он спокойно. – Маргариту можно увидеть?

– Вы с её работы? – тут же подкинула идею, и мужчина подхватил.

– Да, с работы.

– Сергей, наверное? Ритка про вас рассказывала.

– Он самый, – соврал Кардинал. – Так можно увидеть Риту?

Вздохнула с облегчением:

– Ой, Сергей! Заходите, заходите, – распахнула дверь шире. – Только... она сейчас не очень. Совсем не очень.

Мужчина вошёл, снял пальто, повесил на вешалку. Заметила дорогой костюм, начищенные туфли.

«Программисты, что ли, сейчас так одеваются? Хотя Рита говорила, что он в Москве живёт.»

– Что случилось? – спросил он, поворачиваясь к ней.

Вздохнула, прислонилась к стене:

– Мужа схоронили два дня назад. И с тех пор... как истукан. Сидит у окна, в одну точку смотрит. Детей почти не замечает. Врач сказал – шок, надо выводить, и психолог подтвердил. Но как выводить… Не детей же калечить, чтобы её инстинкт вывел.

Голос дрогнул, отвернулась, вытерла слёзы.

Мужчина кивнул, посмотрел в сторону гостиной:

– Понятно. Можно мне с ней поговорить?

– Конечно, конечно. Она там, в гостиной. Только... не знаю, поможет ли. Она ни на что не реагирует, – всхлипнула.

– Попробую. Принесите, пожалуйста, стакан воды.

– Да, конечно, сейчас, – кивнула и пошла на кухню.

От лица Кардинала

Проводил её взглядом, потом повернулся и направился в гостиную.

Рита сидела на диване у окна. Серая, пустая, неподвижная. Волосы кое-как приглажены, лицо бледное, глаза красные, но без слёз. Взгляд устремлён в окно, но она словно ничего не видела.

Остановился в дверях, смотрел на неё несколько секунд.

«Нет, так не должно быть. Она совсем ушла? Как будто душу из неё высосали.»

Подошёл, сел рядом на диван:

– Рита.

Никакой реакции.

– Маргарита Арсеньевна.

Она медленно повернула голову, посмотрела пустым взглядом. Словно сквозь него, как через призрака. Несколько потускневших рыжих локонов упали на лицо – убрал их. Пальцы задержались на секунду дольше, чем нужно.

«Почему я это делаю? Это не должно быть личным. Есть большая вероятность, что она замешана в отмыве денег. Но разве похожа она сейчас на человека, который получил миллионы? Спектакль? Для кого?»

Наклонился ближе, заговорил тише:

– Рита, вернись. Здесь твои дети. Артём и Алиса. Им нужна мать.

Ничего. Пустота в глазах.

– Ты слышишь меня?

Рита моргнула. Медленно. Потом снова отвернулась к окну.

Выдохнул, сжал кулаки. Не терплю чувствовать себя бессильным.

«Она не вернётся словами. Слишком глубоко ушла. Нужен шок.»

Резко схватил её за плечи, развернул к себе.

И поцеловал.

Жёстко, без нежности, почти грубо. Сжимал плечи, вдавливал ее в себе изо всех сил.

«Это метод. Не более.»

Но что-то внутри сжалось – от вкуса её губ, от тепла её кожи, от того, как она застыла.

«Хватит. Отпусти. Не поможет!»

Секунда. Две.

Потом словно лава накатила изнутри.

Глаза распахнулись шире. Она резко оттолкнула меня, вырвалась, ударила по лицу со всей силы – звонкая пощёчина эхом разнеслась по комнате.

Почувствовал жжение на щеке, привкус крови во рту – губу разбила.

«Молодец, девочка. Боец!»

Ожила. И это главное.

Она закричала.

Громко, дико, страшно. Как раненый зверь. Слёзы хлынули потоком, она била кулаками в грудь, царапала, кричала нечленораздельно – всё, что держала внутри четыре дня, вырвалось наружу.

– Как ты смеешь?! Как ты смеешь меня целовать?! Максим! Максим! Максим умер! Он умер! Его нет! Его убили! Какие-то мрази убили моего Максима!

Маша прибежала из кухни, выронив стакан – тот разбился на полу, вода разлилась.

– Что происходит?! Господи, Рита!

Крепко держал бьющуюся в истерике женщину, прижимал к себе, не давая вырваться. Говорил Маше спокойно, не повышая голоса:

– Всё хорошо. Сейчас проорётся, выпустит всё что держала – и уснёт. Потом будет нормально.

Маша стояла в дверях, прижав руку ко рту, глаза полные слёз:

– Как... как у вас это получилось?!

– У меня свои методы.

Рита продолжала плакать, но удары слабели, крики затихали. Обмякла, вцепилась в рубашку, всхлипывала, как ребёнок.

– Он умер... он умер... Ушёл. Бросил нас.

Гладил её по голове, говорил тихо:

– Всё. Выплакалась? Хорошо. Теперь спи.

Рита закрыла глаза, дыхание выравнивалось. Это не было выполнением моего приказала. Просто такие вспышки долго не длятся. Максимальный ресурс быстро истощается.

Засыпала прямо в руках – этот всплеск эмоций отнял все силы.

Аккуратно уложил её на диван, снял с кресла плед, накрыл. Рита свернулась калачиком, прижала кулаки к груди, лицо мокрое от слёз.

Выпрямился, посмотрел на Машу:

– Пусть спит. Проснётся часа через три-четыре. Будет лучше. Не сразу, но лучше.

Маша вытерла слёзы, кивнула:

– Я... я не знаю, как вас благодарить. Врач говорил, что нужен шок. Вы же... вы же не били её, правда?

– Ну что вы. Я не бью женщин.

От лица Маши

Я едва не спросила «А мужчин?», но заставила себя молчать, вдруг усомнившись, что это коллега Риты.

Он вышел из комнаты, надел пальто, застегнул пуговицы:

– Она просто не давала себе права горевать. Держалась слишком долго ради детей. Всё это внутри рвало её. Теперь отпустило. Проснётся – будет плакать, но это нормально. Пусть плачет. Это лечит.

Я кивала, вытирая слёзы:

– Спасибо вам, Сергей. Огромное спасибо. Вы надолго приехали?

– Приехал?

– Риточка говорила, вы в столице живёте.

– Ах да, приехал. Нет, не надолго. Всего хорошего.

– И вам. Спасибо ещё раз.

Вышел, дверь закрылась за ним.

Стоял в подъезде, прислонился к стене, закрыл глаза.

«Что это было? Зачем я поцеловал её? Это был метод? Кого ты обманываешь, Игорь?! Шоковая терапия. Щека всё ещё жжёт от пощёчины. Хватит. Я проверю, что она знает о деньгах. Предупрежу, если нужно. Защищу, если придётся. Всё. Больше ничего.»

Я понял, что предложение о работе на меня для этой женщины будет очень плохой идеей. При чем для нас обоих. Но внутри что-то сопротивлялось – тревожное, непонятное, от чего хотелось сбежать.

От лица Риты

Проснулась от того, что кто-то гладил меня по голове.

Веки тяжёлые, словно свинцовые. Открыла глаза – свет резанул по зрачкам, зажмурилась, застонала.

– Ритусь, ты проснулась, – голос Маши был далёким, приглушённым, словно доносился из-под воды. – Как ты?

Попыталась сесть, но тело не слушалось. Руки ватные, ноги онемевшие, шею ломит. Голова раскалывалась – пульсирующая боль в висках. Горло саднило, будто проглотила битое стекло. Глаза опухшие.

«Я жива. Я чувствую. Больно.»

– Что... что произошло? – прохрипела я. – Меня сбила машина?

Маша протянула стакан воды:

– Пей. Медленно.

Взяла стакан дрожащими руками – пальцы не слушались, словно чужие. Приложила к губам, сделала глоток. Вода холодная, обжигает горло. Поморщилась, но выпила ещё.

– Ты кричала. Очень долго. Потом уснула, – Маша погладила меня по руке, и я вздрогнула от прикосновения – кожа чувствительная, как после ожога.

Попыталась вспомнить. Туман в голове. Потом... лицо мужчины. Зелёные глаза. Губы на моих губах – жёсткие, чужие, властные. Он словно пытался вытянуть мою душу через рот. Я ударила его. Кричала. Плакала.

– Он... он меня поцеловал, – выдавила я, и в груди сжалось – не от стыда, а от злости.

– Я не знаю, что он делал. Поцеловал? – Маша странно посмотрела на меня. – Тебя два врача смотрели, сказали шок. Ты несколько дней сидела, глядя в окно, и прерывалась, только если я тебя буквально силой утаскивала. Сергей. Твой коллега. Он пришёл, поговорить о чём-то. Ты взорвалась. Я не знаю, видела – он меня на кухню за водой отправил. Но это тебя вытащило, Рит. Ты вернулась.

Сергей? Какой Сергей?

«Игорь. Это был Игорь.»

Закрыла лицо руками, ощутила шершавость ладоней на щеках – сухая кожа, потрескавшаяся. Пальцы пахли чем-то кислым – потом, страхом, слезами.

– Боже, какой кошмар.

– Рит, это не кошмар. Это спасение. Ты четыре дня сидела как истукан. Дети страдали. Артём... Артём ужасно себя ведёт. Алиса плачет по ночам. А ты даже не реагировала.

Опустила руки, посмотрела на Машу – свет слишком яркий, глаза слезятся, но вижу её лицо: усталое, осунувшееся, в морщинах беспокойства.

– Дети... где они?

– Алиса в садике. Артём в школе. Сейчас заберу Алису, потом Тёму.

Кивнула, встала на ватных ногах. Пол холодный под босыми ступнями, пошатнулась, схватилась за спинку дивана. Кровь отлила от головы, потемнело в глазах, звенит в ушах.

– Рит, ты уверена? Может, полежишь ещё?

– Нет, – выпрямилась, глубоко вдохнула – воздух холодный, щиплет в носу. – Я хочу с Артёмом поговорить. Когда он вернётся. Надо привести себя в порядок.

Маша обняла меня – тепло её тела, запах её духов – что-то цветочное, сладкое. И вдруг я поняла, что чувствую снова. Не пустоту, а жизнь. Боль, усталость, страх – но это жизнь.

– Хорошо. Это правильно. Он тебя ждёт, Рит. Очень ждёт.

– Машенька, прости меня. Я не знаю, как так получилось. Спасибо! Спасибо тебе огромное. Я не знаю, если бы не ты…

* * *

Через час Маша привела Алису из садика.

Дочка вбежала в комнату – топот маленьких ног по паркету, писк голоса – увидела меня и замерла:

– Мама?

Присела перед ней – колени хрустнули, мышцы ног заныли. Обняла Алису, уткнулась носом в её волосы – пахнет детским шампунем, сладким, фруктовым. Тёплое маленькое тело прижалось ко мне, ручки обхватили шею.

– Привет, моя лисичка.

Алиса уткнулась мне в плечо:

– Мама, ты больше не грустная?

Провела рукой по её спинке – тонкие косточки под кофточкой, быстрое дыхание.

– Я всё ещё грустная, солнышко. Но я с тобой. И не уйду.

Алиса крепче обняла меня:

– Хорошо.

Рядом Митя жался к Машке. Я ему подмигнула, и мальчишка заулыбался.

«Кошмар. Рита, ты детей испугала своим поведением.»

Артём вернулся из школы в четыре часа.

Хлопок двери, шаги тяжёлые, злые. Зашёл в квартиру, увидел меня на кухне, остановился в дверях. Лицо каменное, взгляд колючий. Дикобраз мой, отчаянный. Я встала – ноги всё ещё слабые, но держат.

– Привет, Тёма, – сказала я тихо.

Он молчал. Слышала его дыхание – резкое, частое, как у загнанного зверя.

– Присядь, пожалуйста. Мне нужно с тобой поговорить.

Артём бросил рюкзак на пол – глухой удар – сел за стол, скрестил руки на груди. Я села напротив, сжала руки в замок – ладони вспотели, пальцы дрожат.

– О чём?

– О том, что я не была с тобой эти дни. Не была с Алисой. Я ушла. И это неправильно. Прости меня. Я не должна была вас бросать. Но это был не сознательный выбор. Понимаю, что ты обижаешься или даже сердишься.

Артём смотрел в стол, молчал. Видела, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки.

– Тёма, скажи что-нибудь.

Он резко поднял голову, глаза полные злости:

– А что говорить?! Папа умер! Ты сидела как... как зомби! Алиска плакала, а ты даже не слышала! Я пытался... я пытался всё сам, но не мог! Всё как-то не так, иначе. Меня всё бесит. Ребята в школе шушукаются. Все знают, что у меня отец умер. Учителя смотрят на меня чуть ли не плача. Я домашку не сделал, мне даже двойку никто не поставил. Все вокруг какие-то странные, про игры разговаривают, про девчонок…

Голос сорвался, он отвернулся, вытер слёзы рукавом.

– Это не они странные, родной, – поймала ладони сына, которые он держал на столе. – Это просто мы теперь другие. Немножко надломленные.

Встала, подошла к нему – ноги несут, но трясутся. Положила руку на его плечо – тёплое, напряжённое, дрожащее.

– Прости меня, Тёма. Я не могла. Я просто... не могла. Но теперь я здесь. И я не уйду. Обещаю. Я не брошу тебя, сынок.

Артём дёрнул плечом:

– А если уйдёшь? Как папа? Он тоже обещал вернуться! И умер!

– Это был не его выбор, – сказала я твёрдо, и голос не дрогнул. – И сейчас мы с тобой живы. Алиска у нас есть, а мы у неё. Теперь ты будешь старшим мужчиной у нас в доме. Тебе пришлось из-за всего этого внезапно повзрослеть. Быстрее, чем должно было быть.

Артём повернулся, посмотрел на меня – глаза красные, лицо мокрое от слёз:

– Обещаешь, что не пропадёшь больше?

– Обещаю.

Он подорвался с места и резко обнял меня, уткнулся в плечо – острый подбородок впился мне в ключицу, больно, но я не отстранилась. Почувствовала, как его плечи содрогаются, как мокрые слёзы просачиваются сквозь ткань свитера. Я гладила его по голове – волосы жёсткие, непослушные, как у Максима. Сама плакала, шептала:

– Всё будет хорошо. Мы справимся. Вместе.

Артём кивнул, всхлипывая.

Мы стояли так долго, обнявшись, плача вдвоём – мать и сын, потерявшие мужа и отца. Чувствовала его тепло, его дыхание, его боль.

И я вернулась. Я снова жива.