Текст книги "Львица: судьба или выбор (СИ)"

Автор книги: Елена Завадская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 30 страниц)

Он кивнул Марго, давая понять, что она может спуститься, и первым сошёл со сцены.

Зал постепенно ожил. Загремела музыка – тяжёлая, страстная, с гитарными переборами. Люди потянулись к столам, к бару, кто-то уже выходил на свободное пространство в центре зала.

Я всё ещё стоял на том же месте.

Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Шок медленно отступал, оставляя после себя тяжёлую, ноющую боль.

Дочь Арса.

Моя Марго – дочь Арса Черного.

«В делах у её отца была другая фамилия. Фейк?!»

И она только что публично дала клятву системе.

Гром подошёл сбоку, тихо, почти не шевеля губами:

– Ты в порядке?

«Как он сюда пробрался?»

– Нет, – честно ответил я, не отрывая глаз от Марго, которая уже спускалась со сцены. – Совсем не в порядке.

– Друг, я сам в ахуе. Но Зиг не дам, и не проси.

– Не буду.

Она шла прямо сквозь толпу, и люди расступались перед ней. Изумрудное платье переливалось при каждом шаге. Когда она проходила мимо меня, наши взгляды снова встретились – на долю секунды.

Я не улыбнулся. Не кивнул. Просто смотрел.

Позже. Я дам ей шанс – она говорила, что ответит на все вопросы вечером. Уже вечер!

А пока я просто стоял и пытался понять, как теперь жить с тем, что женщина, которую я уже не могу отпустить, оказалась самой опасной партией во всей этой игре.

В зале играла «Лето» Вивальди – та самая часть, которую все называют «Гроза». Где-то там Арс Чёрный пил коньяк и был доволен собой. А где-то в Екатеринбурге Артём спал под тихую музыку, Варвара болтала с подругой по телефону на балконе, Алиска обнимала Машу и рассказывала ей сказку про папу, который уехал далеко-далеко, на облачко, как сказала бабулечка Таня. Сама Татьяна убирала со стола после ужина и смахивала набегающие слёзы, вспоминая мужа и сына.

Глава 34: Красиво

Глава 34: Красиво

От лица Кардинала

Зал давно перестал быть залом суда – теперь это был просто банкет, шумный, потный, перегруженный светом и чужими голосами, и я стоял у колонны с бокалом, который не трогал уже минут двадцать, а следил за ней поверх плеч танцующих.

Она стояла у бара, всё в том же изумрудном платье, которое ей так шло. Марго отвечала кому-то коротко, вежливо, с той дежурной улыбкой, которую я уже научился отличать от настоящей – настоящая у неё чуть кривее, чуть больше слева, и глаза при ней щурятся сильнее. Сейчас глаза не щурились.

Мужчина рядом с ней – молодой ещё, лет тридцати пяти, из тех, кого сегодня представляли как «нового человека Лестных», – наклонился ближе, чем позволяло приличие. Он сказал что-то, засмеялся собственной шутке. Марго же поморщилась едва заметно и отвернулась от него. Отступила на полшага. Он тут же сократил дистанцию обратно.

Что-то в груди у меня натянулось, как струна на грани обрыва.

«Он не понимает, куда лезет. Или просто дурак. Дуракам закон не писан».

Второй подошёл со стороны – постарше, седой, из пермских, – тоже задержал взгляд там, где задерживать не следовало, и я почувствовал, как челюсть свело так, что заболели зубы.

«Обступили хищники. Словно лань на забиве. И будут смотреть, пока я не покажу им, что смотреть нельзя».

Поставил бокал на поднос проходящего официанта, не глядя. Пошёл через зал – не быстро, уверенно настолько, чтобы никто не подумал, что я тороплюсь, потому что торопиться здесь, где каждый жест читается как признание, было бы ошибкой похуже открытой ревности.

Она увидела меня раньше, чем я подошёл. Вздохнула… С облегчением?

– Потанцуем, – утвердительно бросил и взял за руку.

Маргарита ухватилась за меня, как за спасательный круг.

Молодой из Лестных начал было что-то вякать, но я только окинул его оценивающим взглядом и он заткнулся. Такие вещи здесь понимают быстро, если хотят дожить до утра.

Оркестр как раз доигрывал что-то медленное, никакое, и я поймал взгляд дирижёра – коротко, одним движением бровей дал знак. Он понял. Через восемь тактов музыка сломалась резко, ушла в минор, в тот характерный рваный ритм, от которого весь зал моментально притих и обернулся.

Танго.

Я вывел её в центр. Нас достаточно быстро окружили парочки, но близко не подходили, заведя свои “разговоры о страсти”.

От лица Марго

Его рука легла мне на поясницу. Не мягко, а крепко и требовательно, так, что позвоночник сам собой выпрямился, а бёдра развернулись навстречу его корпусу ещё до того, как я успела подумать, хочу этого или нет.

«Вот так вот. Без спроса. Как обычно».

– Ты хоть умеешь? – прошипела я, стараясь уколоть, хотя сердце уже колотилось где-то в горле.

– Учился, – коротко бросил он и повёл меня в первую фигуру так резко, что я едва не потеряла равновесие, но его руки держали крепко, вели уверенно, будто знали каждый мой следующий шаг на полсекунды раньше меня самой.

Зал расступился и перестал существовать, растворился в фоновом шуме, в котором осталась только эта музыка, рваная, страстная, и его тело, прижатое к моему через тонкий шёлк платья, и жар, идущий от него волнами, несмотря на то, что мы едва начали двигаться. Люди стали размытыми и незнакомыми.

– Когда ты собиралась мне сказать? – прорычал Игорь тихо, у самого уха, в момент, когда развернул меня спиной к себе, а потом резко притянул обратно лицом к лицу.

«Началось».

– Сказать что? – я улыбнулась и от этого сделалось ещё труднее держать лицо ровным.

– Не играй со мной.

– Я не играю, – соврала я легко, без запинки, и качнула бёдрами в такт следующей фигуре, ощущая, как его пальцы на моей спине на долю секунды сжали платье.

“Палишься, Игорек. Палишься!”

Его нога скользнула между моих – быстро, технично, идеально по рисунку танца, и при этом настолько интимно, что дыхание сбилось само, без всякого моего участия. Тут же вспомнилось, что он вытворял со мной за колонной часом ранее.

– Ты остаёшься здесь? – спросил недовольно.

Резкий разворот. Его рука на моей талии, моя щека почти у его плеча.

– Как вернёмся – заберу детей, – сказала я в его пиджак, вдыхая запах табака и чего-то тёплого, обжитого, что я уже давно перестала называть просто одеколоном. – Не переживай. На тебя их не скину.

– Я не про детей спрашивал.

– Знаю.

Он замер на долю секунды – почти незаметно, только тому, кто чувствует каждое движение его тела так же остро, как я, – и снова повёл дальше, жёстче, требовательнее, будто хотел через музыку и близость вытрясти из меня физически то, что я не собиралась говорить.

– Твой отец знал про нас раньше меня? – Голос стал ниже, тише, и в нём появилось что-то похожее на настоящую боль, спрятанную за холодным контролем.

«Вот это уже не игра. Это правда болит».

Я не ответила сразу. Вместо этого позволила себе прижаться чуть сильнее, чем требовала фигура, – грудью к его груди, бедром к его бедру, – почувствовала, как он на выдохе едва слышно застонал, а рука на моей спине спустилась чуть ниже, туда, где уже граничило с неприличием на глазах у полусотни свидетелей.

– Марго.

– Что, – прошептала я, почти касаясь губами его подбородка.

– Тело твоё врёт мне меньше, чем язык.

– Мое тело вообще не умеет врать, – сказала я честно, потому что это была единственная честная вещь, которую я могла себе позволить в этот момент, и почувствовала, как у него на скулах дрогнули желваки.

Мы развернулись ещё раз – резко, синхронно, будто танцевали так уже сто лет, а не первый раз в жизни, – и на секунду весь зал качнулся перед глазами: свет люстр, лица, драгоценности, чьи-то восхищённые взгляды, брошенные в нашу сторону, и среди них отец. Он наблюдал издалека с тем самым довольным выражением, которое у него бывает, когда всё складывается, как ему надо.

«Смотри, папа. Смотри, как твой план разваливается прямо у тебя на глазах, потому что я не собираюсь плясать под чужую дудку. Я не змея, а вы не мои заклинатели».

– Ты дашь мне ответ сегодня? – спросил Игорь. Почти умоляюще, хотя из его уст такие интонации казались неестественными.

– Сегодня – нет, – сказала я и на последнем аккорде позволила ему прогнуть меня назад, в глубоком, эффектном финальном движении, так что волосы почти коснулись пола, а его лицо оказалось прямо над моим. Зелёные глаза на расстоянии дыхания.

Музыка остановилась.

Он выпрямил меня медленно, аккуратно, будто хрупкую вещь, хотя во взгляде его в этот момент не было ничего хрупкого. Только тяжёлое, сдержанное разочарование, смешанное с чем-то похожим на уважение.

– Понял, – сказал он тихо. – Ты не отвечаешь. Это тоже ответ.

Отпустил мою руку. Коротко кивнул. Скорее самому себе, будто закрывал какой-то внутренний вопрос. И пошёл прочь через зал, спокойно, ни разу не оглянувшись.

Я стояла посреди танцпола, чувствуя, как под шёлком платья колотится сердце, и думала о том, что он ушёл красиво. По-настоящему красиво – не обиженным мальчишкой, не побеждённым, а человеком, который получил всё, что хотел получить сегодня, просто это «всё» оказалось неопределённостью, и он унёс её с собой так же достойно, как унёс бы победу.

«Даже это ты умеешь делать красиво, Кардинал».

* * *

Екатеринбург встретил снегом, который уже не собирался лежать долго. Мокрая, тяжёлая, оседающая грязными кучами вдоль дорог замерзшая вода больше пестрела мусором, чем яркими льдинками.

Едва прилетев сюда, после скандала с отцом, который хотел меня выдать, как породистую лошадь на случку, я получила лаконичный звонок от Громова, что мои дети у меня дома. Туда и направилась на своей машине, которую к аэропорту пригнал человек отца. Он и остался при мне. За руль села сама. Благо – профи, вопросов не задавал.

Квартира встретила запахом свежей краски, который всё никак не выветривался, и дочериным восторженным визгом. Едва я вошла, находящиеся там два незнакомых мне телохранителя ретировались.

“Хоть детей одних не оставил и на том спасибо”.

Артём молчал два дня подряд, а на третий спросил, буднично, будто и не важно вовсе:

– Ты насовсем вернулась или мы к деду уезжаем?

– Насовсем, – сказала я, и он кивнул, отвернулся к окну, но плечи у него чуть расслабились – так, как расслабляются у человека, который держал внутри что-то тяжёлое и наконец позволил себе выдохнуть. – Я пока не представляю обстоятельств, сынок, при которых я бы вернулась в столицу. Наша жизнь здесь.

Мы жили обычной жизнью, насколько это слово вообще применимо после всего. Садик, школа, ужины. Игорь не искал меня, не выходил на контакт и я тоже ему не звонила. Мне надо было разобраться в себе, наладить жизнь и хоть немного выйти из стрессового состояния. Хотя бы начать нормально спать.

От лица Кардинала

Женя ошибся.

Впервые за три года ошибся серьёзно: перепутал две цифры в отчёте по движению фирмы-прокладки, которую мы вели уже месяц, и разница составила недостаточно, чтобы обрушить всю схему, но достаточно, чтобы я час орал на него в кабинете так, что даже Гром счёл нужным заглянуть и молча встать в дверях, будто напоминая, что перегибать палку тоже вредно.

– Всё, – сказал я, когда Женя вышел, белый, с трясущимися руками. – Хватит.

– Хватит чего? – уточнил Гром, закрывая за собой дверь.

– Ищи второго аналитика. Я же говорил ещё зимой, что нагрузка растёт, область большая, дел прорва, а Женя один физически не тянет.

– Босс, может ее вызвонить? – неуверенно

– Знаю, что ты хочешь сказать. Не начинай.

Он замолчал. Я сел за стол, потёр лицо ладонями – устал так, как не уставал давно, той усталостью, которая копится от постоянного, изматывающего ожидания ответа, который никак не приходит.

«Три недели. Три недели молчания под видом заботы. Три недели, за которые я успел сорваться на всех, кроме единственного человека, на которого действительно хочется сорваться».

– Найди, – повторил я. – Быстро. Хоть кого-то, кто разгрузит Женю, пока он вообще не сломался под моим руководством.

– Понял, – сказал Гром и вышел.

Я остался один. Смотрел в окно на серый апрельский город, на первую по-настоящему зелёную дымку на деревьях вдоль проспекта, и думал о том, что, наверное, зря я её отпустил тогда так легко, без ультиматума, без давления, – может, стоило дожать, потребовать ответа сразу. Или просто взвалить на плечо и унести.

«Да, как варвар добычу. Но она не безвольная добыча, а я уж точно не варвар. Она бы возненавидела меня за это. А сейчас хотя бы не ненавидит. Просто молчит».

Разница, как оказалось, не такая уж большая.

* * *

Спустя два дня

Гром постучал в дверь кабинета без предупреждения – редкость для него, обычно заходит сразу. Значит, не один.

– Есть кандидат, – сказал он. – По рекомендации.

– От кого рекомендация? – спросил я, не отрываясь от документов, раздражённый уже самим фактом того, что придётся сейчас тратить время на собеседование, когда голова забита совершенно другим.

– От очень важных господ, – сказал Гром, и в его голосе прозвучало что-то, чего я не успел распознать.

– Я их знаю?

– Даже лично.

– Зови, – бросил я, всё ещё глядя в бумаги.

Дверь открылась.

Я поднял голову механически, без особого интереса, готовясь увидеть очередного нервного кандидата в костюме не по размеру.

В дверях стояла она.

Не в изумрудном шёлке, не при полном параде, как на сходке, – простые чёрные брюки, тонкий свитер, волосы собраны в низкий хвост, лицо спокойное, деловое, без единого намёка на кокетство, будто последних трёх недель молчания и не было вовсе.

– Добрый день, – сказала она безлико, как говорят на собеседовании. – Я по вакансии второго аналитика. Слышала, вам нужен человек, который разбирается в конкурентной среде и умеет держать язык за зубами.

Я молчал. Бумаги в руках так и остались бумагами, а мир вокруг них на секунду перестал существовать.

– У меня есть условия, – добавила она, делая шаг внутрь и закрывая за собой дверь. – Часть работы делаю удаленно из дома. Передача только по утвержденным вами закрытым каналам, безусловно. Дети, видите ли.

Пока я молча пялился на нее, как баран, она обошла Грома и села напротив меня в кресло для посетителей и закинула ногу на ногу.

– И зарплату обсудим отдельно – я знаю себе цену.

Что-то в груди у меня развернулось разом – тяжело, горячо, будто три недели ожидания наконец получили право обернуться чем-то другим.

– У меня тоже будут условия. По зарплате договоримся.

– Какие?

– Харассмент.

– Думаю, я с этим справлюсь.

Глава 35: Иные

Глава 35: Иные

От лица Артёма

Дверь в нашу квартиру открылась тем же ключом, что и неделю с небольшим назад, только звук казался другим – не привычным щелчком, а каким-то неуверенным скрежетом, будто замок тоже забыл, как это делается.

Я был загружен под завязку пакетами. Мелкая лиса прыгала перед дверью, пока мать ее открывала.

– Ну вот, – сказала мама, толкая дверь плечом, потому что руки у неё были заняты пакетами. – Дома.

Я вошел и остановился в прихожей. Посмотрел на вешалку, где всё ещё висела отцовская куртка – та самая, которую мама тогда сдёрнула с вешалки в панике, чтобы натянуть на меня перед тем, как я вылез в окно с Алиской в рюкзаке. Она так и осталась висеть здесь всё это время, будто ждала, что отец вот-вот снимет её сам. Или как знак, что он все еще здесь.

– Тёма, разувайся, чего встал, – мама уже тащила пакеты на кухню, а Лиска с визгом понеслась в свою комнату проверять, на месте ли игрушки.

Я разулся, по очереди наступая на пятки кед, и понёс покупки на кухню. Все еще не до конца привык к этому месту.

Мать начала хлопотать, Алиска бегала вокруг нее и «разбирала покупки», а я пошел к себе. Сел на кровать. Вспомнил ту ночь – не специально, оно само пришло в голову.

“Не думай о розовом слоне”

Тогда за нами приехали чужие люди. Я тащил Лиску, полусонную, в одной руке, а рюкзак с её вещами в другой. И мама снова была где-то там, в опасности. Понимал, что опять что-то случилось, но все молчали. И я не знал, жива она или нет, и никто мне не говорил.

Помню, как сидел в машине, обнимал сестру, а она уснула у меня на плече, и я всю дорогу смотрел в окно и думал, что если с мамой что-то случится, я не знаю, что буду делать. Просто не знаю. Пустота вместо мысли.

«А сейчас мы дома. Как будто ничего не было».

Только было. И я это помню, даже если мама делает вид, что мы просто переехали, а не сбежали от смерти несколько раз. Дед теперь открыто общается с нами. Обещает приехать на “каникулы” к нам. Мама категорически не хочет лететь в Москву. Почему, не говорит, но божится, что все решилось и теперь позади.

* * *

Утром мама собиралась отвезти меня в школу – в старую, потому что документы на перевод ещё не готовы, и мне нужно было доучиться четверть здесь, прежде чем окончательно исчезнуть из этого места.

Мы вышли на площадку, и там уже стоял Денис. Тот самый сосед, который не понимает, когда его вежливо динамят. А мама делала именно это. Я прекрасно понимал, что, когда об этом узнает Игорь Игоревич, ситуация поправится, и это было лишь делом времени. Он торчал в спортивном костюме, будто случайно решил именно сейчас вынести мусор. Нарочито долго ковырялся со своей дверью.

– О, вернулись, – сказал он, странно обрадовавшись. – А я думал, вы совсем съехали.

– Ненадолго уезжали, – сказала мама, поправляя мне капюшон, хотя мне вообще-то пятнадцать и я сам умею одеваться.

– Слушайте, если что-то нужно – розетку починить, лампочку там, я на все руки, – он улыбнулся так, будто это была самая остроумная фраза в его жизни. – А то мужчины у вас нет, смотрю. Не будете возражать, если я иногда буду заглядывать? По-соседски.

– У нас в доме есть мужчина, – невежливо рявкнул я и пошёл вниз.

Мама на секунду замерла – я это заметил, хотя она быстро справилась и улыбнулась вежливо, тем самым способом, которым улыбаются, когда хотят закончить разговор.

– Спасибо, Денис, но у нас всё под контролем.

– Что это с ним? – послышалось от этого навязчивого козла. Что ответила ему мама, я уже не узнал. Эхо в подъезде смазывало её голос, а я успел отмахать уже несколько пролётов вниз.

«Он серьёзно сейчас клеится к моей маме? При мне? Мужчины у нее нет, видите ли. Моли бога, чтобы этот мужчина не узнал о твоем существовании подольше. И почему мама не отвадит его?!»

Уже на улице она догнала меня. Мама молчала, потом вдруг фыркнула – коротко, себе под нос.

– Что смешного? – спросил я.

– Ты сейчас посмотрел на него точно как дед смотрит на людей, которые ему не нравятся.

– Плохо, что ли?

– Нет, – сказала она, и в голосе было что-то тёплое. – Хорошо. Хоть кто-то в этом доме умеет отшивать назойливых мужиков.

– Так ведь он не ко мне клеился, – ляпнул я. А она снова засмеялась. – Почему ты его не пошлешь?

– Мне интересно, что из этого получится, – непонятно сказала она.

– Ты что, хочешь с этим..? – офигел я.

– Нет, что ты. Исключено. – Мы уже садились в машину.

У меня сегодня не было первого урока и Лиска давно была в садике, поэтому мы могли спокойно поговорить без ее бесконечного трепа над ухом. Нет, я люблю свою сестру. Но она иногда очень утомляет. Мама говорит, что это пройдет и я был таким же, но я что-то сомневаюсь.

– Тогда в чем прикол? – хотелось все же понять.

– Хочу понаблюдать хищника в естественной среде обитания.

– А, чтобы Игорь приревновал? – дошло наконец-то до меня.

– Возможно.

– Мам, – сказал я, когда мы уже проехали достаточно много. – Можно спросить?

– Что-то более личное, чем мужики, которых я должна отшивать? – засмеялась. Она мне нравилась такой больше, чем постоянно угрюмой и плачущей тайком на кухне.

– Ну мам, – простонал я.

– Спрашивай.

– Мы теперь кто? – я смотрел в окно, не на неё, потому что так было проще. – В смысле – мы не пешки уже, да? Раз дед... раз всё раскрылось. Мы теперь в системе?

Мама долго молчала, прежде чем ответить, – так долго, что я успел пожалеть, что спросил.

– И да, и нет, – сказала она наконец. – Мы не совсем пешки, потому что за нами теперь стоит имя. И это имя защищает. Но мы и не полностью внутри. Не как дед, не как Кардинал. Мы где-то между. – Остановилась на светофоре, наблюдая за спешащими пешеходами. – Обычной жизни для нас больше нет, Тёма. Уже нет. Ты понимаешь разницу?

– Не совсем.

– Ну смотри. Вот видишь людей? – кивнула на пешеходов, которые добегали уже на красный. – Они не в системе. Догадываются о ней, но не знают правил, не видят схем и прочего. Они даже при прямом контакте, скорее всего, будут игнорировать по максимуму третью сторону. У них есть они и закон. А мы знаем про систему, ее правила и законы, которые немного отличаются от государственных и гражданских. Они как что-то среднее, больше построены на извращённой морали. Но при этом мы пытаемся жить, как простые гражданские. Зная о двух сторонах. Хорошим примером для данной картины являются военные: у них свои верха, свои законы и даже своя полиция.

– Это получается, что мы типа иные? – засмеялся я.

– Они самые. Только я тебя попрошу…

– Что?

– Не входи без меня в сумрак.

Я кивнул. Не знаю, стало ли легче от этого объяснения, но хотя бы стало понятнее, где мы теперь находимся. Где-то посередине. В подвешенном состоянии между двумя мирами, ни один из которых до конца не наш.

* * *

Школа встретила привычным гулом. Тем самым, который я не слышал почти две недели и от которого успел отвыкнуть. Странно было идти по этому коридору, зная, сколько всего произошло с тех пор, как я в последний раз здесь стоял.

Возле раздевалки я остановился завязать шнурок, и голоса из-за угла долетели до меня раньше, чем я успел уйти.

– ...говорю тебе, две пули, прямо в упор, – говорил кто-то – голос я не узнал, кто-то из параллельного, кажется. – Мамка Власова. Представляешь? Обычная тётка, а хлоп-хлоп – и два трупа.

– Гонишь, – второй голос, недоверчивый.

– Век воли не видать. Мой брат в органах работает, слышал про это дело. Говорят, её даже не задержали. Замяли всё.

– Как это замяли?

– Сделали так, что типы эти вроде как сами себя. Ну а ты подумай, кто у нас в городе всё может замять? – многозначительная пауза. – Кардиналов. Слышал такую фамилию? У него дочь в параллельном учится.

– Варвара, что ли?

– Она самая. Говорят, эта мамаша Власова теперь чуть ли не при нём живёт. Ну, ты понимаешь.

Смех. Мерзкий, приглушённый, тот самый смех, которым смеются, когда обсуждают то, чего толком не знают, но очень хотят, чтобы это было похуже. Потому что не твое, а чужое.

Я стоял не двигаясь, чувствуя, как внутри всё каменеет. Хотелось выйти из-за угла и врезать – прямо в челюсть, не разбираясь, кто прав, кто виноват. Но я знал, чем это закончится. Опять будут разборки, а у меня уже второй инцидент…

«Мама. Они говорят про маму, как про... как про какую-то...»

Сжал кулаки так, что ногти впились в ладонь.

От лица Варвары

Я шла мимо раздевалки за забытым учебником и думала о том, что, может, сегодня встречу Артёма. Он пропускал школу, а дома мы с ним так и не поговорили. Единственный раз, когда был подходящий момент, я словно одеревенела и не могла открыть рот, а он ничего не сделал для того, чтобы прояснить ситуацию.

“Может, ему это и не надо? И я уже не нужна. С такими заскоками?”

Вдруг в школьном шуме перемены я услышала голоса, которые зацепили ухо раньше, чем я поняла, о ком речь.

– ...при нём живёт. Ну, ты понимаешь.

Остановилась. Прислушалась.

– А хорошенькая, говорят. Рыжая. Может, Кардиналов её того, и у нашей Вареньки мамаша скоро объявится?

– Думаешь, покладистей станет?

– Да! Власову она дала отворот-поворот. А так он ей еще и братом станет.

– Это не считается, – возмутился второй.

– Да какая разница…

Договорить он не успел.

Что-то внутри у меня закипело так быстро, что я даже не успела подумать – просто оказалась перед ними, и эти двое из параллельного даже вздрогнули, увидев меня.

– Повтори, – сказала я тихо. Тем голосом, которым, наверное, говорит мой отец, когда действительно злится – я никогда так раньше не говорила, но сейчас получилось само собой.

– Варь, мы просто...

– Повтори, что ты сейчас сказал, – я не отступала.

Он побледнел. Второй попятился к стене, будто хотел просочиться сквозь неё.

– Да мы ничего такого... слышали просто… Что мамка власовская двоих мужиков в «Гринвиче» положила. А её отмазали.

– Слышали, – повторила я. – А знаете, что я видела своими глазами? Как эту женщину, которую вы сейчас обсуждаете, чуть не убили. В торговом центре. Двое вооружённых мужчин ворвались туда, чтобы забрать меня. Забрать, потому что мой отец – тот, кем он является, и меня используют, чтобы до него добраться. Понимаете? И нас обеих, возможно, убили бы.

Они молчали. Первый смотрел в пол, а второй в шоке пялился на меня.

– Она отвлекла их, чтобы дать мне время. И да, выстрелила в двоих людей, которые убили бы нас обеих, если бы она этого не сделала. Они были кончеными отморозками, так что можно сказать, сделала миру одолжение. И полиция её не «замяла» – её действия признали самообороной, потому что это и была самооборона, вы, идиоты. Она спасла мне жизнь. Мою. А вы тут стоите и хихикаете, потому что вам скучно и хочется почесать языками.

Голос дрогнул на последних словах. От злости, которая наконец нашла выход.

– Прости, Варь, – выдавил тот, что говорил первым. – Мы не знали.

– Теперь знаете, – сказала я. – И если я ещё раз услышу что-то подобное про неё – хоть от кого-то, – я вам обещаю, вам мало не покажется. Не потому что я дочь Кардиналова. А потому что это просто по-человечески гадко.

Они убежали быстрее, чем я успела договорить последнее слово.

Я осталась стоять одна в коридоре, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле и руки дрожат. Гнев распирал меня.

От лица Артёма

Я вышел из-за угла, когда они убежали, уже спокойный. Руки в карманах, шаг неторопливый.

Варя стояла посреди коридора – раскрасневшаяся, со сжатыми кулаками, и, увидев меня, сразу как-то сникла, будто не была уверена, слышал я или нет.

– Ты... – начала она.

– Слышал, – сказал я. – Всё слышал.

Она открыла рот, наверное, чтобы что-то объяснить, оправдаться, но я не дал ей договорить.

Шагнул вперёд и поцеловал её – просто взял и поцеловал, не думая, правильно это или нет, вовремя или нет, потому что после всего, что она только что сказала этим двум идиотам, других слов у меня уже не осталось.

И это было ошеломляюще. Не знаю, как для нее, но для меня впервые и мощно. Током по телу, и каждый волосок встал дыбом.

Она замерла на секунду удивлённо, а потом ответила, вцепившись пальцами в мой пиджак, будто боялась, что я передумаю и отстранюсь.

Мы стояли посреди пустого коридора, между уроками, среди месива из чужих, но привычных запахов, – и всё, что было между нами раньше – обида, слова, которые она говорила, молчание и косые взгляды, – вдруг оказалось неважным. Просто прошлым, которое больше не имело власти над тем, что происходило сейчас.

– Прости меня, – прошептала она, когда мы наконец отстранились. – За тогда. За всё.

– Ты только что вступилась за мою маму перед этими идиотами, – сказал я. – Считай, простил ещё тогда.

Она улыбнулась. По-настоящему, впервые за долгое время, той улыбкой, которую я помнил ещё с тех пор, когда мы просто цапались из-за глупостей, не понимая, что это и есть влюблённость.

Прозвенел звонок. Мы не двинулись с места ещё пару секунд, просто стояли, держась за руки, будто боялись, что если отпустим, всё снова развалится.

– Пойдём на урок? – спросила она.

– Пойдём, – сказал я.

И мы пошли вместе, впервые за долгое время не притворяясь, что нам всё равно друг на друга.