Текст книги ""Фантастика 2024-46". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Эдуард Веркин

Соавторы: Марианна Алферова,Владимир Скачков,Светлана Славная,Сергей Ковалев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 337 (всего у книги 354 страниц)

– Ушла. Вернее, убежала.

– Куда?

– Откуда я знаю. – Халиулина стукнула зубами о лед. – Я думаю, домой. Мне кажется, Ларе надо пройти серьезное психическое обследование. У нее явно расшатаны нервы. Такая славная девочка, а нервы уже никуда. Ей с природой надо больше общаться. Я бы порекомендовала ей завести аквариум и смотреть на рыбок...

Подошла Зайончковская, сказала:

– Мне кажется, надо будет Лару навестить. Как ты считаешь, Вера?

– Я считаю, что это просто необходимо...

Они принялись обсуждать, что надо еще сделать, чтобы спасти Лару от серьезного психологического коллапса, мне это уже было неинтересно. Я растерянно пересек фойе, меня поймал Шнобель и девушка из экзотик-кафе. Девушка слупила с меня триста рублей за разбитую вазочку, Шнобель спросил:

– Чего это с ней?

– Да так... Нервы сдали...

– Нервы, говоришь... Нервы – это плохо, иван. У нее сдадут нервы раз, у нее сдадут нервы два, а потом у нее сдадут нервы – и она пойдет и сдаст нас. История кишит подобными случаями, иван. Сначала любовь до гроба, а потом в живот отравленными пулями... И пойдет наша милая тонкая Лара к нашей еще более милой Зучихе – и ка-ак ломанет, только перхоть с головы полетит. У нас.

– И что?

– И то, что надо что-то все-таки предпринять. Я гляжу, ты не особо себя утруждаешь ухаживаниями, а это чревато. Поэтому нам надо поговорить.

– Пойдем за столик.

– Здесь неудобно. – Шнобель огляделся. – Давай лучше по набережной прогуляемся? Все равно экскурсия рассыпалась, Зайончковская затаила в сердце злобу... А я тебе идею одну выложу нормальную, тебе понравится. К тому же там воздух сейчас – просто сладкий.

– По набережной так по набережной, – сказал я.

Вообще мне не хотелось гулять. Особенно со Шнобелем. Я хотел отправиться быстренько к этой неженке и сказать... сказать, что триста рублей на дороге не валяются, что если у нее нервы, то пусть она идет куда подальше, а я от всяких психичек тоже подальше думаю держаться, я сам псих. И вообще, как можно дружиться с девчонкой, у которой был собственный дракон? А вот если бы я сказал ей, что я... ну, с человеком-невидимкой дружен, что ли. Она бы мне поверила или послала бы куда подальше? Почему все девчонки такие выдумщицы? Чего им на месте все время не сидится?

И вообще, чего она так все время?

Понесло меня. Я хотел отправиться к Ларе немедленно, но в меня вцепился окрыленный какой-то там идеей Шнобель.

– Нервы сдали, – боботал Шнобель. – У всех нервы сдают, у одной девушки сдали нервы, и эта девушка взяла и заложила своих знакомых, которые взяли да и налили кислоту в штаны одному бесноватому физкультурнику. И когда об этом узнало начальство учебного заведения, это начальство вышибло этих придурков, и они окончили свою жизнь в канаве... Ну, не в канаве, нет, в коллекторе. Просто эта дура Зучиха обеспечит нам целую кучу лишнего геморроя, а я, иван, боюсь гемора, ну не могу, боюсь...

– Погоди, Шнобель.

Но Шнобель уже подхватил меня под руку и потащил к выходу с выставки. Мимо неандертальца, мимо всех этих мамонтов, их бивней, рогов, черепов и других принадлежностей, мимо коллекций минералов, растерянной и пунцовеющей Зайончковской и Халиулиной, злобно изучающей книгу жалоб и предложений.

Мимо злорадной и глупой Мамайкиной я тоже прошел, она на меня даже не смотрела.

Набережная начиналась в квартале от кинотеатра, медленно уходила вниз, почти до самой воды, мы так же медленно и тяжело шагали под гору, а Шнобель не переставал трещать о том, что у него за последнее время родилось несколько идей насчет того, как нам можно вырулить из сложившейся ситуации... Идеи Шнобеля меня пугали, его тупорылые идеи вообще могли фиг знает куда завести, в Пакистан. Вот если бы я не послушал тогда Шнобеля, то сейчас не был бы знаком с Ларой, жил бы себе нормально, в психушке не побывал бы, хорошо хоть, народ не знает про психушку, а то точно заели бы без лука.

– Надо привязать ее, – сказал Шнобель.

– Как привязать? Что значит привязать?

Я мгновенно представил Лару, привязанную к стулу. Интересно, а кто ее привязывать будет?

– Зачем ее привязывать? Ты что, Шнобель, совсем поплыл?!

– Ну ты, иван, и иван! – восхитился Шнобель. – Ты что, решил, что я собираюсь ее буквально привязать? Физически? Я же не идиот! Я совсем о другом. Надо привязать ее фигурально.

– Как еще фигурально?

– Просто надо тоже втянуть ее в какую-нибудь гадость...

– Чего? – Я даже остановился.

– Ну как чего, как чего? Вы, ты и она, должны сделать чего-нибудь вместе... Какую-нибудь пакость настоящую. Чтобы не только она на тебя компромат имела, но и ты на нее. Тогда она будет у нас в руках. Компромат – это наша гарантия.

Так-так.

– И что же мы с ней должны сделать? – спросил я.

– Ну... – Шнобель немного засмущался. – Понимаешь... Я думал над этим вопросом. Лучше всего подходит... Избиение. Вы должны избить Мамайкину. Хорошенько ее избить.

– А почему Мамайкину? – обалдел я.

– Она дура, – плюнул в реку Шнобель. – Так ей и надо. К тому же я не предлагаю ее покалечить. Так, немножко поколотить. Вы будете ее колотить, а я все засниму на видео.

– Лара не согласится.

– А ты убеди. – Шнобель поглядел на меня проникновенно. – Убеди ее, девчонку легко убедить. Скажи, что Мамайкина назвала ее дурой...

– Шнобель, неужели ты думаешь, что Лару можно так легко развести?

Шнобель неожиданно хлопнул себя по карманам.

– Ты прав, надо не так! – сказал он. – Надо не Лариску спровоцировать, а Мамайкину! Это будет проще! Я науськаю Мамайкину, скажу ей, что Лара увела у нее такого роскошного мужика, как ты. И еще скажу, что Лара называла ее...

Секунду Шнобель напряженно размышлял, затем выдал:

– Целлюлитной лохнезией!

Шнобель секунду стоял, восхищаясь своей выдумкой. И в самом деле, это было неплохо, Шнобель умел быть оригинальным не только в одежде, Шнобель вообще был неплох.

– Лара называла ее целлюлитной лохнезией! Публично!

Шнобель засмеялся своей выдумке.

– Целлюлитная лохнезия – это антигламурно, – продолжал он. – Если кто-то узнает про такое название – Мамайкину задразнят! Целлюлитная лохнезия Мамайкину прошибет! И, конечно же, эта дура Мамайкина вздумает устроить разборку! Она назначит время и место, она бросится на Лару, и Лара ее поколотит! А я все засниму. И тебе даже участвовать не придется, видишь, как все удачно!

Шнобель повысил голос, чайки, копавшиеся в прибрежном мусоре, шуганулись.

– Вот что значит креативное мышление, – сказал Шнобель. – Впрочем, художнику и должно быть присуще креативное мышление, иногда, Кокос, я просто поражаюсь своим креаторским способностям... Лара избивает Мамайкину, ногами по почкам, ногами по лицу, разлетаются зубы...

– Успокойся, Шнобель...

– Да-да, конечно... – сдулся Шнобель. – Зубы веером – это чересчур...

– Вообще все это не нужно, – сказал я. – Все это тупо, все это бред. Лара нас и так никогда не вломит, я это точно знаю. Если ей это надо было бы, она давно бы это сделала. Я ей доверяю. Я ей верю.

– А я не верю. Как можно доверять человеку, который валится в обморок при виде синего камня? Это же патология...

– Чего?!

Я остановился.

– Синего камня. Здоровенный синий булдон. На яйцо еще похож. Ты у нас, иван, вроде бы по яйцам большой спец, ты должен разбираться...

– Синий камень?!

– Ну да, – кивнул Шнобель. – Синий. Камень такой, в форме яйца. Уникальный, типа, булыжник, рядом с этим, с неандертальцем. Некоторые считают, что это даже метеорит такой, с Марса свалился.

– Он там, на выставке?!

– Ну да, был... Она разглядывала сначала волосана, потом увидела эту каменюку, и сразу хлобысть! Я и говорю, разве можно такой девчонке доверять? Она нас всех вломит, вломит, иван, поверь мне.

– Мне надо уйти, – сказал я. – Давай потом поговорим, а?

Но Шнобель снова поймал меня за рукав.

– Ты куда?

– Говорю, мне надо.

– Тоже на камень хочешь посмотреть? Да что вы такие каменщики-то с Ларой, вы что, в секцию каменотесов записались? Только ничего в этом камне нет, камень как камень...

Я вдруг подумал, что не стоит заострять внимание Шнобеля на этом синем камне. Шнобель умный, начнет интересоваться, залезет в Интернет и наверняка что-нибудь интересное разыщет. А это совсем ни к чему.

– Мне надо к Гобзикову, – сказал я.

– Куда?! – сморщился Шнобель.

– К Гобзикову...

Мне вдруг стало стыдно. За то, что я постеснялся Гобзикова. Я подумал, что это довольно мерзко, стыдится человека. Пусть даже Гобзикова. Стыдно и недостойно себя. Поэтому я повторил твердо:

– Хочу сходить к Гобзикову.

– Ты?! К Гобзикову? – Шнобель остановился. – Ты хочешь сходить к Гобзикову?!

– Да.

Некоторое время мы шагали молча, все ниже спускаясь к воде, так что был слышен ее запах и чувствовался холод.

– А ты Ларе нравишься, – неожиданно сказал Шнобель.

Я промолчал. Мало ли чего разные оверлогеры болтают.

– Ты ей нравишься, говорю, – повторил Шнобель.

– С чего ты взял?

– С того. Я-то знаю. Помнишь, у меня пятерня была на морде?

– Ну?

Мне стало неприятно в животе. Так всегда бывает перед плохой новостью. Тянущее тупое чувство, я даже немного ускорил шаг, мне совершенно не хотелось услышать то, что сейчас должен был услышать.

– Ты знаешь, почему у меня ладонь была на морде? Я просто к Ларке подкатывался. Ты чего-то там тормозил, я подумал, может, мне стоит подкатить. А чего? Указка, конечно, девушка достойная, но я ей в верности не клялся. А Лариска такая... интересная, я тебе говорил уже. Я подошел, ну и это... Короче, прострал руки...

Шнобель захихикал и даже засмущался типа.

– Я, значит, руки, а она мне по морде! Хорошо хоть, нос не сломала. И поэтому я могу заключить, мой дорогой Кокос, что она на тебя эндэ. Неровно дышит. Хи-хи-ка...

Я молчал.

– Да... – мечтательно протянул Шнобель. – Она, конечно, занозная, Чепрятков на нее глаза положил, я тебе уже доносил. Конечно, плохо будет, если Чепрятков прорвется, эта мразь...

– Ты сам мразь, – тихо сказал я.

Вдруг. Взял да и сказал. Почему-то.

– Ну да, мразь, мразь... – согласился Шнобель. – Только ты...

– Ты не понял, Шнобель. Ты мразь.

– Ты чего, Кокос?

Шнобель удивился и даже как-то разобиделся, что ли.

– В третий раз повторю тебе, Шнобель, – ты мразь. Пошел отсюда.

И я от души пнул Шнобеля под зад.

Вот так вот.

Треснул Шнобеля под зад. Тупо, по-детски, наверное, но мне было даже как-то приятно. Я хорошо пнул, с душевной энергией, чтобы больно было, чтобы Шнобель подскочил, кутюрье поганоидный.

И Шнобель подскочил.

И завопил:

– Ты чего?!

Испуганно и с ненавистью.

– Из-за этой девки?

Я снова попробовал пнуть Шнобеля, однако в этот раз Шнобель увернулся.

– Она просто дешевка, – злобно выплюнул Шнобель. – Строит из себя недотрогу... А сама только и думает...

– Завались!

– Ой-ой-ой! – Шнобель рассмеялся. – Мы, типа, ревнуем! Я не могу, какие страсти!

Шнобель смеялся всем туловищем, все его примочки и штучки гремели и позвякивали. Колокольчики. Не люблю колокольчики. И при чем здесь ревность? Я ни к кому не ревную, я вообще холоден, как альпеншток, просто стал уставать от гадов гадских.

– Ты урод, Шнобель, – сказал я.

– А ты такой же, как и эти! – визгнул Шнобель. – Ты тоже дешевка! Связался с говном... а вообще какая прекрасная тройка! Урод, психопатка и дурак! Ты дурак, Кокос, дурак! А знаешь, я тебе нагнал, что ты ей нравишься! Ей нравится этот уродец! Гобзиков! Ты знаешь, красавицам всегда нравятся чудовища! Это такие болезненные страсти...

– Завались.

– А чего завались? Чего завались?! Я, между прочим, видел...

Шнобель резко замолчал.

– Что ты видел? – Я подступил ближе.

– Ничего...

Шнобель разводил меня. Как в какой-нибудь голливудской комедии. Он резко замолчал, чтобы вызвать мой интерес. Я понимал, что Шнобель меня разводит, причем дешево разводит. Это меня бесило, но не развестись я не мог.

Не мог не развестись.

– Что ты видел?! – Я схватил Шнобеля за лацканы его дорогой куртки и прижал к парапету. – Что?

– Я видел, как они целовались. Гобзиков и Лара.

Я понимал, что Шнобель врет. Что он специально это говорит. Чтобы я сорвался.

– В парке, – продолжал Шнобель. – У них любовь, а ты дурак, бегаешь там, как собачка. Они тебя используют, им просто нужен богатый лох. Может, они тебя даже грабануть хотят...

Все было плохо. Очень плохо.

– Не расстраивайся, Кокос. – Шнобель перешел на шепот. – Давай знаешь что сделаем? Давай скажем, что это они Автола шлепануть хотели? Вместе. Гобзиков и Лариска. Так им, не будут целоваться! Ты из-за нее Мамайкину почти бросил, а эта дрянь с Гобзиковым...

Это было уже совсем плохо.

– Врешь.

– Не вру. Они целовались, аж пар из ушей валил!

Мы стояли на краю парапета. Что можно было сделать? Только толкнуть Шнобеля в воду.

Блюк.

Конечно, Шнобель не утонул. Так, немного простудился. Я – не пример терпения, я терпеть не люблю.

Глава 24 Высота

Я ждал этого. Был уверен, что это случится.

Все начинается со звонка. Не со Звонка в смысле Звонка Судьбы, когда начинают петь золотые колокола, с рек ползет малиновый туман, над головой швыркают маслянистые гуннские стрелы и вообще всякая фигня разная происходит, а со звонка обычного, телефонного. Точнее, мобильнотелефонного. В целой куче фильмов все коловращения и закорюки начинаются как раз с такого звонка. Дзинь-дзинь – и жизнь несется к черту. Машины переворачиваются, бабки над площадями рассыпаются, роковая афроамериканская лав само собой... И все из-за неудачного коннекта.

Некоторые кинокритики (любители мутного кина про тяжелую жизнь белобрысых норвежских психопатов) ругают режиссеров и сценаристов, говорят, что когда у них истощается сюжетная фантазия, то они начинают звонить по телефону. Типа это дешевые приемы и вообще дешевизна просто наиголимейшая... Я вот думаю, что это все ерунда, критики не правы. Так всегда было. И истощение фантазии тут совсем ни при чем. Недавно по телику была передача про русскую классику, так вот в передаче выступал какой-то очередной лохматоусатый профессор, и этот профессор подсчитал все слова в книжках наших великих писателей. И выяснил, что у Достоевского очень часто используется слово «вдруг». Чуть ли не на каждой странице. Это профессора несколько озадачило, поскольку он считал, что «вдруги» бывают лишь в калифорнийских бастерах и бульварных покетах, а оказалось, что нет, не только. И у нас «вдругов» полно. И в начале книжек, и в середине, и особенно в конце.

Вдруг – это что-то типа «бога из машины» (уроки по МХК даром все-таки не прошли) – это когда в конце фильма у хороших чуваков и патроны кончились, и силы кончились, а негодяйчики все напирают и напирают, и вроде бы уже все, пора туфли в белый цвет перекрашивать...

Но в самый торжественно-гибельный момент появляется подмога – чел, которого вроде бы застрелили в самом начале, а оказывается, у него бронежилет был. Или злодея швыряет в реакторную шахту его вернейший клеврет и сподвижник, в последний миг обнаруживший в своей металлизированной душе ростки добра. Или земля разверзается, а оттуда скарабеи волнами. Вот такие загогулины.

Раньше в книжках писали «вдруг дверь отворилась, и вошел мажордом с письмом от Анны Леопольдовны», ну а в письме, соответственно, всякие бяки, от которых тебе никакой лабардан не поможет. А в наши дни так, конечно, не пишут. В наши дни это самое «вдруг дверь отворилась» обрело привлекательную форму залитой пластиком тайваньской микросхемы. Которая пищит, трясется, мигает огоньками и, как выяснилось, испускает ко всему этому вредные радиоактивные флюиды (разрушают нервную и репродуктивную системы)...

Во какой я умный, хоть трактаты философские сочиняй. «Человек миллениума сквозь призму тотальных коммуникаций». Но умный я не всегда, максимум полчаса в день, потом мозг устает и перестает реагировать.

Вернемся к телефону.

Я вот ненавижу свой телефон. И вообще многие ненавидят. Я знал одного человека, у которого телефононенавистничество приняло патологические формы. Он свой телефон просто-таки пытал. Кнопки ему вырезал, экран расковыривал, дырки кислотой просверливал, глумился, короче, всячески. В результате подобной практики каждую неделю ему приходилось менять клавиатуру, корпус выдерживал чуть дольше – месяц. Родители покупали мастеру аппараты в антивандальном исполнении, но нет такого антивандального исполнения, на которое не нашлось бы своего вандала.

А у меня зазвонил телефон. Мне вдруг подумалось, что Гобзиков снова решил повеситься. И что снова надо его спасать.

Но в этот раз звонок был приятным. Дисплей озарился потусторонне-мертвечинным цветом, корпус задрожал с частотой медленной зубной боли, по экранчику поползли буквы-цифры. Лара. Это была Лара.

Я так и знал, что она позвонит.

Надо было повторить физику, а я не повторял, я валялся в трубе. И все думал. Все представлял, как она и Гобзиков целуются в парке.

Вранье, конечно. Зеленого цвета. Но эта тупая и гнусная картина стояла у меня перед глазами. И чем больше я старался об этом не думать, тем больше думал и отчетливей представлял.

Думал, думал, думал и ждал. Ну, когда позвонит. А между тем вчера ночью я был едва ли не покусан неизвестными мне агрессивными собаками.

– Привет, – сказала она.

Какое хамство. Не, только девчонки могут так хаметь. Нет им уему, нет им покрышки. Немецкая медицина девятнадцатого века для женщин знала три лекарственных средства. Розги. Хорошие розги. Очень хорошие розги. Двадцатый век кое-что изменил, да здравствует демократия.

– Привет, – снова сказала она.

– Привет, – ответил я. – Как ты себя чувствуешь?

И я устроился поудобнее на диване. С Ларой надо говорить с удобствами, не отвлекаясь на жизненную пену.

– Нормально чувствую. Меня там за дуру не посчитали?

– Да не, разве что самую малость... Но с этим можно жить. Знаешь, у одного парня был крейзанутый папаша...

– У меня к тебе одна просьба, – перебила Лара.

– Ну?

Я знал, о чем она меня попросит. Догадывался немножко. Человек не должен ронять своего лица перед девочками. И я повторил, голосом усталым и равнодушным:

– Ну?

Пусть думает, что я страшно занятой человек, пусть думает, что мне смертельно некогда, пусть думает, что я не могу связать громкое с зеленым. Но Лара была не дура. Когда я вспоминаю, как вел себя, как старался выпендриться, мне становится стыдно и неудобно. И жалко. Жалко, что то время ушло, надо было все не так, надо было все по-другому.

Она улыбнулась. Улыбнулась, я почувствовал это даже по телефону. И сказала:

– Ты можешь мне помочь. Если, конечно, хочешь...

А иди-ка ты. Так подумал я. И тут же сказал:

– Конечно, хочу.

Так бывает. Думаешь одно, говоришь другое, делаешь третье.

– Мне как раз делать нечего, – сказал я. – Если хочешь, могу прямо сейчас заехать...

– Давай. Только это... нужен еще человек. Понимаешь, нужны трое, иначе может все... не так пойти.

– Можно позвать Гобзикова... Егора в смысле. Он согласится. Он вроде больше не смеется совсем, он вроде спокоен. Гобзиков пойдет?

Лара секунду думала.

– Хорошо. Приезжайте. Я жду.

Она ждет! Тоже мне, Пенелопа! Ждет. Я сам старый ждец! Жду, жду, да только не дождусь. Ждет она...

Я тут же перезвонил Гобзикову. Сказал, что Лара хочет просить его помочь в одном деле... Дальше особого смысла продолжать не было, поскольку Гобзиков тут же ответил, что Ларе он готов помогать всегда и везде.

– Тогда я скоро заеду.

– Хорошо... Я тебя внизу буду ждать, у входа. А если вдруг... если вдруг я не буду ждать, ты сам меня подожди, не поднимайся, хорошо? У нас там лестница совсем прогнила, можно здорово провалиться...

– Ладно, ладно.

Дело тащилось к вечеру, я оделся потеплее, достал два зимних шлема с подогревом, теплые перчатки, мотоциклетную цепь на всякий случай. Подготовился, одним словом, как следует, и покатил на улицу Красных Партизан, которую лучше было бы назвать тупиком Зеленой Тоски.

Ей, значит, приспичило, и мы тут же полетели, растопырив перепонки на лапах.

Обещанного Гобзикова перед домом не оказалось. А шпанюки, как всегда, были. Ковыряли яму и уже весьма изрядную проковыряли, правый шпанюк скрылся в ней уже по пояс.

– Вы что, братья? – спросил я их.

– Нет, – гордо ответили шпанюки.

– А похожи.

Я было легкомысленно направился к подъезду с синей дверью, но хулиганчики предупредили:

– Лучше тебе не ходить.

– Почему это?

– Егор застесняется просто. У него же мать дурочка.

– Как дурочка?

– У них вся семья такая, – сказал другой шпанюк. – И мать дурочка. Один Гобзиков нормальный. Знаешь, как его матушку называют?

– Как?

– Гвоздика.

Шпанюки захихикали, но не обидно, а скорее потому, что было так надо. В некоторых местах надо хихикать, в других грохотать, шпанюки, невзирая на свой юный возраст, уже знали, где правильно хихикать.

Социально включенные шпанюки. А Лара социально выключенная, надо ей сказать об этом. Запишу ее на курсы программистов, будем вместе ходить.

– Почему Гвоздика? – спросил я. – В честь цветов, что ли?

– Она гвозди везде забивает. Подъезд наш видел? Это все она вбила...

Дверь распахнулась, выскочил Гобзиков. Гобзиков с подозрением поглядел на хулиганчиков, те сразу вернулись к своим раскопкам.

– Привет, – настороженно сказал Гобзиков. – Пойдем?

Из дома послышался тяжелый звук, даже стекла звякнули. Гобзиков дернулся.

– Что это? – спросил я.

– А... – отмахнулся Гобзиков. – Гвозди... Ладно, ты говорил, дело какое-то, пойдем в сарай...

– Пойдем.

В сарае было тепло и прибрано. И подметено, и все электрические железки развешаны по ранжирам, а весь инструмент по правильным гвоздикам.

– Как самочувствие? – спросил я.

– Живот немного болит... Ну и жить не хочется. А так все в порядке.

– Разочарование – всего лишь веха на пути настоящего воина. Да и вообще... Я всегда подозревал, что эта Страна Мечты просто жульничество. Сказки для инфантилов.

– Это не сказки... – вздохнул Гобзиков. – Просто... Просто это не для меня. Лара мне это прекрасно показала. Я слишком... Я слабый. Это не для меня...

– Не, жизнь, конечно, тяжела, тут я с тобой полностью согласен. Вот я астрономией увлекаюсь, ты знаешь. Так вот, прошу у старого: старый, купи телескоп. А он мне шиш, а не телескоп! Это, по-твоему, жизнь?! Как можно жить без телескопа?

– Наверное, тяжело...

В доме опять бумкнуло, Гобзиков поморщился и полуобернулся через плечо.

– Поедем, может? Лара просила помочь, да? Чего надо-то?

– Ну да так, ерунда. Надо одного придурка замочить, а потом дракона выкрасть... Я так думаю.

– Какого дракона? – оторопел Гобзиков.

– Так и знал, что по первому вопросу возражений не будет, – засмеялся я.

– Не, почему не будет, я не хочу никого замачивать...

– Не волнуйся, Егор, – успокоил я. – Тебе не придется никого замачивать, подержишь просто одного бобика за руки, а мы его немножечко расчленим...

– Я не хочу... – возражал Гобзиков.

– Надо, Егор, надо. Ради Лары. Ты же ее любишь, влюблен жестоко, да?

– Я?! – раскраснелся Гобзиков. – Да что ты... Она... Я...

– Не надо стыдиться этого, Егор. Стрелой Амура ты пронзен, я вижу. Неровно дышишь, плохо спишь. Наверно, еще вахту под окнами несешь, признайся! Болтаешься по улице Дачной с мандолиной, поешь лирические куплеты...

– Ни с чем я по улице не болтаюсь и вообще петь не умею...

– Да ладно, Егор, что ты так... Не надо бояться своих чувств.

– А я и не боюсь! – с вызовом сказал Гобзиков. – Не боюсь совершенно! Мы едем или не едем?

– Едем, само собой. Дама помощи ждет, рыцари помощь окажут. Девять один один.

– А что за дракон-то? Как понимать?

– Понимать просто. Дракон как дракон. Обычный, вот такой. Сидит в яйце. То есть в камне. Камень в ларце, ларец в зайце, заяц в утке, утка в шутке... ну и так далее.

Гобзиков улыбнулся.

– Все шутишь. Слушай, а по-настоящему что надо делать?

– Я тебе и говорю – дракона стянуть. Не дергайся, Егор, все будет таком, поедем. Или тебя что-то напрягает? Знаешь, после того, что мы с тобой пережили, какая-то жалкая поездка за драконом...

– Не, не напрягает...

– Тогда двигаем. Улица Дачная – Удачная.

Лара встретила нас на воздухе, стояла грызла семечки. Как всегда, в своей куртке. «D» и «Racing» слегка светятся в сумерках. «Drag Racing», гонки на драгстерах, тупая техасская забава...

Оп.

Как всегда, в своих очках.

А что, если...

А если «D» и «R» это не «Drag Racing», а «Dragon Racing»? Мама-анархия, куда уж дальше, интересная догадка... Нет, нет, конечно, такие куртки продаются на каждом базаре, «D» и «Racing», это, конечно, «Drag Racing». Крапива какая...

– Загоняй мопед, пойдем пешком. – Лара открыла калитку. – Там, за домом чулан. И рюкзачок возьми.

Я послушно загнал мопед, взял рюкзачок. Рюкзачок был стандартный школьный, но достаточно тяжелый, внутри даже что-то звякнуло, но уточнять, что именно, я не стал.

Лара сначала было взяла рюкзачок сама, но потом перепоручила его Гобзикову, впрочем, он был не против, даже обрадовался.

Коренным образом пробила его стрела амура, до основания черепа. Так всегда бывает. Пробьет какого-нибудь придурка вроде Гобзикова стрела Амура, так он и очухаться не может никак. В груди жжение необыкновенное, чешуя топорщится, жабры раздуваются, руки-ноги в дрожку. Лирическое настроение опять же, а то и усердие какое стихотворное, жизнь, короче, осложняется неимоверно. Хотел я сказать Гобзикову, но Гобзиков был нем к гласу разума...

– Э-эй, уснул? – Она нагло щелкнула пальцами перед моим носом.

Она подтянула Гобзикову лямки рюкзака, и мы отправились в путь.

Шагать по городу было тяжеловато. Вообще шагать по асфальту тяжело и даже вредно – в мозгу образуются микросотрясения, мозг разрушается. Именно поэтому профессиональные марафонцы частенько страдают головными болями, и вообще, общей психической недостаточностью. Впрочем, мы были некислыми ребятами, что такое пяток километров, особенно после недавних полевых приключений?

Тащились себе, болтали себе, газировки купили. Хорошо было, настроение какое-то жизнерадостное даже, несмотря на всю общую дребедень. Допив бутылку, я спросил:

– Вы когда заново собираетесь в свою сверхреальность? Рюкзаки упаковали? Лыжи салом смазали? Предлагаю через недельку. Подготовимся получше, анчоусов в банках прикупим... Егор вот мне сказал, что он утратил по отношению к Стране Мечты всякие потенции.

– Я не утратил... – заюлил Гобзиков. – Просто...

– Он утратил, я приобрел. Лара, возьми меня в Страну Мечты! Хочу туда давно, даже питаться нормально не могу, обострение гастрита заработал...

– Я тоже приобрел, – встрял Гобзиков. – Новые перспективы. Осознал...

– А как же учеба? – спросила Лара.

Гобзиков поглядел на меня.

– Ну ты и Егор! – Я не удержался. – Учеба подождет! Учеба не волк, зубами не щелк!

– Я не знаю...

– Он не знает. Может, мы сегодня падем смертью храбрых, может, матери зарыдают над нашими... Останками. Моя точно зарыдает. Как из Турции своей приедет, как с трапа сойдет, хлопнет мартини экстра драй с оливкой, так сразу и зарыдает.

Лара хмыкнула.

– А моя гвозди забивает, – сказал вдруг Гобзиков. – Везде.

Как реагировать на забивание гвоздей, я не знал, поэтому просто промолчал. И Лара промолчала.

– А вообще куда мы идем? – спохватился Гобзиков. – Женя мне тут про каких-то драконов... рассказал. Это правда?

– Правда, – кивнула Лара. – Дело в том, Егор... Женя уже догадывается, наверное, мы с ним как-то говорили... Понимаете, это очень редкое явление, я, если честно, не ожидала, что мне еще раз удастся встретить... Там, на этой выставке...

– На какой выставке? – спросил Гобзиков.

Я рассказал про выставку, умолчав некоторые ненужные подробности. А мог бы рассказать, мог. В частности, про то, как я влетел на триста рублей.

– И вы думаете, что тот камень – это яйцо дракона? – Гобзиков даже остановился от собственной догадливости.

– Ну да, – сказал я. – Мы думаем, что там дракон. Спит. Это, типа, маленькая такая колыбель. Видишь ли, давным-давно, тысячу лет назад...

И я поведал про загадочные голубые камни из глубин сибирских руд, про трудную судьбу первооткрывателя и вообще про жизнь, осмысленную тайной.

– Видишь ли, Егор. – Я дружески положил на Гобзикова руку. – Ты думаешь, почему фашисты в свое время хотели завоевать Россию до Урала? Они, а в частности, Аненэрбе...

– Чего? – спросил Гобзиков.

– Институт родового наследия, – сказала Лара с некоторым уважением в мою сторону.

– Точно, – кивнул я с уважением в ее сторону. – Институт наследия предков, они, кстати, первую летающую тарелку построили...

– Летающую тарелку?

– Конечно. А ты что, не веришь в летающие тарелки?

– Верю вообще-то... Просто я никогда их не видел...

– Твоя логика опасна, – сказал я. – С такой логикой можно докатиться до чего угодно. Если мы не наблюдаем обратную сторону Луны, это не значит, что ее нет.

Значит, Гобзиков тарелку не видел. Тогда, на вышке. Да и как он мог видеть, он как раз тогда фейсом в пол утыкался. Значит, доказательств у меня никаких.

– Но не будем отвлекаться, – сказал я. – Ты думаешь, почему немцы собирались завоевать нас до Урала? Чтобы искать там колыбели драконов. Потому что, по уверению Генриха Гиммлера, каждый дракон знал путь в Атлантиду, великую страну, в которой живут благородные прапредки всего человечества – арии. Драконы у них вроде как в дружбанах ходили.

– Как дракон мог знать дорогу, если он вылуплялся из яйца? – возразил Гобзиков.

– Егор, ты такой темный, что это даже приятно. А то все в наши дни стали такими умными, что жить даже неинтересно. Все всё знают. Все знают, что у драконов генетическая память. Каждый дракон помнит тринадцать поколений своих предков, значит, каждый дракон помнит путь в Атлантиду. Это же их родина.

Красивая получилась байка, мне даже самому понравилась.

– Интересно... – сказала Лара. – Я никогда не думала про это...

– Так мы что, будем искать дорогу в Атлантиду? – Гобзиков даже забежал чуть вперед.

– Да, – сказал я. – Будем. А ты что думал? Страна Мечты – она и есть Атлантида, и мы двинем туда прямоходом, только сухарей надо наделать...

– А я всегда думала, почему он беспокоится... – Лара вывалилась. – Не могла понять, почему он не из того, а из этого мира... Женя, откуда ты узнал про Атлантиду?

– Ну как... – растерялся я. – Вообще все про это как бы знают...

– Кто все? – допытывалась Лара.

– Ну все... Ладно, я все это выдумал. Только что. Все.

Лара рассмеялась. Похоже, что, несмотря на все сегодняшние обморочные приключения, настроение у нее было прекрасное.

Мы с Гобзиковым переглянулись.

– Не, ты правда все это придумал? – переспросила Лара. – Все придумал?

– Да. Это легко придумать на самом деле. Берешь и придумываешь.

– А я почти поверила.

– Автобус! – Я заметил автобус. – Бежим!

Мы догнали автобус. Автобус был полуразваленный и тащился еле-еле, до набережной доехали уже в темноте. Обычно вечером по набережной болтаются всякие мутанты и странновлюбленные парочки, сегодня же никого почему-то не было. Тем лучше.