Текст книги "История Индии"

Автор книги: Джон Кей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 43 страниц)

Сведения о ранних годах Ашоки известны не из пуран и не из надписей, а только благодаря буддистским летописям со Шри-Ланки. О Биндусаре, его отце и сыне Чандрагупты. известно очень мало. Греческие источники называют его «Амитрохат», от санскритского титула Амитрагхата, то есть «убивающий врагов». Из этого можно заключить, что он продолжил завоевания отца. К тому же считается, что он покровительствовал секте адживиков. как поступал в свое время его отец с джайнами, а сын с буддистами. Возможно, поддержка новых сект была осознанной политикой Маурьев – они собирали последователей в кругах купцов и промышленников, и государство всегда было обеспечено налоговыми поступлениями. (Не нужно забывать, что «Артхашастра» буквально означает «учение о выгоде», сиречь экономика.)

Биндусара правил 25 лет и умер, вероятно, в возрасте за пятьдесят. Ашока был одним из нескольких его сыновей, следовательно, с согласия отца учился у него разбираться в государственных делах. Проверка в деле, видимо, состоялась в Таксиле, где он успешно подавил мятеж против Маурьев. Возможно, благодаря этому успеху его поставили правителем Удджайна. Там он оставался до самой смерти отца. Удджайн расположен у реки Сирпа, притока Чамбала, посреди заросших лесом возвышенностей западной части центральной Индии. Сейчас это одно из главных мест паломничества буддистов, а тогда он был столицей одного из пяти регионов империи Маурьев. Подобно центру Аванти или Малвы, город контролировал торговые пути – от Бхаруча (важного порта западного побережья) и Паталипутры (путь в долину Нармады) до долины Ганга (путь по Чамбалу, древний Дакшинапатха).

Однако в летописях буддистов упоминается о любви Ашоки к дочери местного торговца. Эту барышню звали Деви, или Видиша-махадеви, «Богиня Видиши». Ей не суждено было выйти за Ашоку, сопровождать его в Паталипут-ру и стать одной из его цариц, зато она родила ему сына и дочь. Сын Махинда возглавил буддистскую миссию на Шри-Ланку. Возможно, его мать уже была буддисткой, в таком случае Ашока мог приобщиться к буддистскому учению еще в Аванти. Местность Видиша находится в 120 километрах от Удджайна. где стоят знаменитые памятники Санчи, в том числе и ступа, прославившая Принсепа. Во времена Маурьев здесь находилась крупная буддистская община. Но самые первые вихары (залы для медитации) и ступы здесь строились, вероятно, с 275 года до н. э. Вполне возможно, что не Ашока обратился к вере в Видите, но сам обратил жителей Видиши. Возможно, уже став императором, он сохранил романтические воспоминания юности об этом мирном лесном краю на пологих берегах Ветви, где совершаются религиозные омовения.

Как и в рассказе о таких покровителях буддизма, как Аджаташатру, царь Магадхи, буддистские тексты стремились дать представление о жизни Ашоки до обращения – будто бы он был человеком жестоким и темным. Затем он преобразился – верный взгляд на вещи способен из самого страшного чудовища сделать образец для подражания. Такой подход допускает, что прежде о буддизме царь понятия не имел, и позволяет объяснить, почему после смерти Биндусары его правление отличалось жестокостью. Говорят, он не только убивал соперников, претендовавших на трон (99 братьев), но и заплатил за экскурсию в преисподнюю, чтобы построить что-то подобное на земле, оснастить ее всем необходимым для мучений по «последнему слову техники» и отправлять туда всех, кто ему не понравится. Этот «ад на земле», вероятно, был местной достопримечательностью. Пять веков спустя китайский путешественник, осматривая в этих местах древние святыни буддизма, упомянул о колонне, которая стояла в память об этом заведении.

Понятно, что Ашока не был избран отцом, что ему за наследство пришлось сражаться. Об этом говорит четырехлетний перерыв между смертью Биндусары и воцарением Ашоки, а также тот факт, что в дальнейших летописях упоминается только один брат из многих (хотя их, конечно, была не сотня, а гораздо меньше). Согласно одному из источников, брата звали Виташока, он стал буддистским монахом, вероятно, не столько ради самоотречения, сколько из самосохранения. Может, Ашоку чудовищем называть и не стоит, но, пробиваясь к трону, он проявил жестокость и хитрость, достойные Каутильи.

Через 8 лет после воцарения, то есть в 260 году, совершилась единственная военная кампания, которую с уверенностью можно приписать династии Маурьев. Она стала важным событием в жизни страны и поворотной точкой в жизни императора. Ашока покорил Калингу (проще говоря. Ориссу). Это завоевание отражено в самых важных из его эдиктов – в 13 из 14 Больших Наскальных эдиктов (они так названы в отличие от восьми Малых Наскальных эдиктов и надписей и семи Больших Колонных эдиктов). Хотя в эдиктах ничего не сказано о военной сфере, они подробно говорят о пострадавших: 100 000 человек убиты, «многажды по столько» погибли (предположительно, от голода и ран) и 150 000 лишены крова. Еще более удивительно, что император заявляет о своих чувствах.

Тогда, завоевывая Калингу Угодный Богам раскаялся, когда увидел, как независимая страна жестоко подавлялась. Людей там резали, убивали и изгоняли, Угодный Богам созерцал это с мукой и жалостью. Но с еще большим мучением Угодный Богам созерцал, как с мудрыми брахманами и нищенствующими аскетами, последователями других духовных учений и домохозяевами, которые обладали следующими достоинствами – служили старшим и родителям, правильно вели себя с друзьями, помощниками, сподвижниками, родственниками, слугами, иждивенцами и держащими благочестивые посты, – с ними обошлись так жестоко, их резали и убивали, а оставшиеся в живых были ранены и разлучены с теми, кого они любили.

…Даже если бы пострадала сотая или тысячная часть от числа тех людей, кто был ранен, убит или лишен крова в Калинге, это воспринял бы Угодный Богам со скорбью.

Ради нижеследующей цели это поучение было записано как наказ сыновьям и внукам, которые могут родиться у меня.

Не должно думать о новых победах, если победы им будут приятны, то они должны найти удовольствие в милосердии и смягчении наказаний и должны видеть Победу Дхармы как единственную истинную победу. Лишь она приносит блага как в этом, так и в том мире. Пусть у них пробудится удовольствие в отбрасывании всех других целей, чтобы они наслаждались только Дхармой, ради блага, как в этом, так и в том мире^{61}.

«В этих строках проявляется все величие Ашоки, – пишет Р. К. Мукерджи. – Даже сердце сжимается. Ни один великий победоносный монарх в мире не позволял себе таких чувств»^{62}. Г. Уэллс в своей «Краткой истории мира» пишет: «Он принял мирное учение Будды и объявил, что впредь его завоевания будут завоеваниями религии»^{63}.

Отвергая насилие, отказываясь от войны, защищая призрачную, но такую манящую идею Дхармы, Ашока перевернул с ног на голову всю государственную систему. В частности, идеи Каутильи оказались отвергнуты, потому что «Артхашастра» полагала завоевание соседних земель священным долгом царя. Там перечислялись различные способы ведения войны, давались советы по организации и перемещению армий и приводились четыре руководства по завоеванию мира. И в условиях общества, проникнутого цинизмом, «сердечная измена» Ашоки выглядела настоящей революцией.

Можно, конечно, спорить, так ли уж он был добр, как кажется. К примеру, будучи императором, если он так жалел потерявших кров, то почему не вернул их в свои дома? Или почему приведенный выше эдикт совершенно отсутствует в наскальной надписи в самой Калинге, хотя он есть на других надписях по всей стране? Вместо него в Калинге выбиты два других эдикта, в которых царским представителям предписывается вести себя с местным населением с исключительной вежливостью, чтобы даже всякий заблудший думал об Ашоке как о своем отце. Такой подход был разумен и практичен. Какой бы урок Ашока ни пытался преподать новым подданным, он поступал в точности по предписаниям «Артхашастры»: «Обретя новые владения, завоеватель пусть заместит пороки врага своими добродетелями, а чем враг был хорош, в том пусть будет царь хорошим вдвое. Пусть он ведет дела милостиво, в согласии со своей Дхармой, даруя блага и послабления, раздавая подарки и осыпая почестями»^{64}.

Еще можно призадуматься по поводу астрономического числа жертв. Мегасфен пишет, что основу войска Маурьев составляла постоянная профессиональная армия, отлично выученная и находившаяся на содержании государства. Грабежом крестьян она не занималась. «Если между индийцами начинается междоусобная война, то воинам не разрешается касаться земли трудящихся или опустошать ее; но в то время как они воюют между собой и убивают друг друга, как придется, земледельцы рядом с ними спокойно пашут, выжимают виноград, снимают плоды или жнут»^{65}. Но в таком случае почему во время войны за Калингу пострадало столько гражданских? Во времена Чандрагупты армия Калинги насчитывала 60 000 человек. Войско Маурьев было многочисленнее, но если оно не пострадало гораздо сильнее, чем проигравшая сторона, как можно объяснить стотысячные потери?

Конечно, преувеличивать потери противника – практика обычная. Может быть, Ашока так и поступил, чтобы его победа казалась более внушительной? Он мог, как большинство победителей, постараться возвеличить себя и свою победу, чтобы у побежденных и в мыслях не возникало оспаривать его авторитет. Несмотря на устоявшееся мнение, он никогда полностью от войны не отказывался. Нет сведений и о том, чтобы он распустил армию. И это вовсе не значит, что сожаления, которые он высказал, были неискренними. Война с Калингой действительно его потрясла. После этого, в соответствии с «Артхашастрой», царь начал объединять государство и постарался охватить все недуги общества в целом. Однако для их лечения потребовался не разрушительный бальзам пацифизма, а укрепляющий тоник под названием «Дхарма».

Доколе пребудут на небе солнце и луна

Немногие правители могли выразить труд всей своей жизни единым словом, но Ашоке это удалось. Он запомнился в истории не завоеваниями, не величием и богатством, а только лишь словом «Дхарма». Чтобы понять это слово, достаточно прочитать одиннадцатый из Больших Наскальных эдиктов. В нем делается попытка дать определение тому, что произносится часто и многими:

Царь Угодный Богам Радующий Взор молвил так:

Нет такого дара, который сравним с даром Дхармы, будь то знакомство в Дхарме, или распространение Дхармы, или родство в Дхарме.

Это выражается в нижеследующем: Достойное обхождение с рабами и слугами. Служение родителям. Щедрость к друзьям, попутчикам, родным, брахманам, нищенствующим аскетам, отказ от убийства животных ради жертвоприношений.

Об этом проповедуйте отцу, сыну, брату, учителю, другу, сподвижнику, соседу и воспринимайте это как долг.

Такие деяния рождают блага в этом мире и обеспечивают бесчисленные добродетели в том мире^{66}.

Здесь Дхарма приравнивается к щедрости, милосердию, правдивости и чистоте, хотя чаще это слово переводят как долг, благочестие, благопристойность и приличие. Ашока превратил это понятие в болеутоляющее средство, выращивал его, прописывал страждущим, вводил в тексты законов. Эта была панацея не для одной лишь Индии, но для всего мира – того времени и будущего. Очищающая волна перекатывалась через границы, на запад, к соседним правителям. Подтверждение тому – их имена, упомянутые в эдиктах: Птолемей Египетский и Александр Эпирский.

А на индийской земле было устроено что-то вроде параллельного администрирования для мониторинга рассеивания Дхармы. Эдикты оглашались непрестанно, их выбили на самом основании Индии. «Я сделал так, – объявил Ашока, издав на двадцать восьмом году правления последний эдикт, – чтобы мои сыновья и внуки могли следовать Дхарме, доколе пребудут на небе солнце и луна» (Седьмой Колонный эдикт).

Тон этого утверждения и его содержание внушают благоговейный трепет. Ашока не просто первый персонаж индийской истории, сведения о котором удалось определить – несмотря на прошедшие века, он выглядит личностью. Вполне вероятно, что Угодный Богам именно так и разговаривал. Язык яркий, выражающий личное отношение, он не стилизован, не формализован, как в большинстве указов, не сжат для краткости записи и не содержит художественных приемов, облегчающих запоминание. В текстах содержатся случайные повторения, речь переходит от третьего лица к первому, от прямой к косвенной, будто это расшифровка стенограммы или запись под диктовку.

Почти наверняка эдикты сперва ходили в виде записей на пальмовых листьях и только потом были выбиты в камне. В III веке до н. э. читать умел далеко не каждый, поэтому эдикты громко зачитывали перед народом. В Шахбазгархи, возле Пешавара, у самого края пустыни и в Мансехре, в гималайских предгорьях, к северу от Таксилы, они были написаны кхароштхи – местным алфавитом, который развился из арамейского письма во времена Ахеменидов. Даже на западе, за Хайберским перевалом, и в Кандагаре, в песках южного Афганистана, найдены эдикты в сокращенном виде, написанные по-арамейски с переводом на греческий язык. Если бы их нашли пораньше, они, словно Розеттский камень, послужили бы прекрасным материалом для Принсепа. Хотя многие записи, найденные в глубине Декана, не удавалось прочитать из-за незнания тамильского языка, сопоставление повсеместно находимых надписей на местных языках, сделанных местным письмом, подтвердило, что Ашока издавал эдикты не только для подданных, но и для населения стран далеко за границами своих владений и на многие поколения вперед. Даже сейчас, спустя тысячелетия, справедливость этих указов приводит в трепет

Но если тон указов завораживает, об их содержании сказать этого нельзя. Зачем понадобилось вкладывать столько любви, труда и власти на издание гуманитарных предписаний? Отвергая политическую подоплеку, многие историки считают Ашоку скорее религиозным реформатором, наподобие Христа или Будды, чем создателем империи. В религиозном отношении, как показывает целый ряд малых надписей, он был близок буддистской общине. Буддисты, культивируя легенды, которые возникли вокруг имени Ашоки, часто приравнивают Дхарму собственно к буддизму. Связь между этими представлениями видна в принципах ненасилия, сохранении жизни во всех ее формах и стремлении к истинному взгляду на вещи. Третий буддистский собор в Паталипутре предложил принять покровительство Ашоки. Сын царя, Махинда, стал посланцем Дхармы, скорее миссионером, нежели эмиссаром. А Ашока, вместо того чтобы перемежать поездки по своим владениям с традиционной царской забавой – охотой, вместо деловых разъездов путешествовал только по святым местам. В память об одном из таких путешествий на родину Будды и к месту его паринирваны он приказал поставить несколько колонн, которые тут же и воздвигли и отметили на них, что произошло это на двенадцатый год правления, то есть в 248 году до н. э.

Однако с трудом верится в предание, согласно которому Ашока совершенно превратился в буддиста-монаха. В надписях ни разу не упоминается имя Будды, нет указаний на «Благородный Восьмеричный путь» или другие атрибуты буддизма. Даже если «обращение» состоялось, буддистские и джайнские кодексы, похоже, не занимали в сознании царя исключительного положения. В Индии до прихода ислама религия не обязательно была убеждением, учение – догмой, а вера – истиной. Большинство верило в неумолимый круг перерождений и в то, что существуют различные способы из него выйти. Этому могло помочь обращение к какому-то отдельному божеству но чаще всего требовалось отринуть страдания и недуги. Даже ортодоксальные брахманы не ограничивали себя в вере, что увеличивало выгоды и власть их касты. За паству и за право покровительствовать среди брахманов и особенно среди ортодоксальных сект велась жестокая конкуренция. Разгорались такие споры, что иногда в них приходилось вмешиваться самому Ашоке, по крайней мере один такой случай известен. Но спор на предмет выбора того или иного учения смысла не имел.

В отличие от Мегасфена, который выделял среди населения Индии «мудрецов», различая их не по сектам, а только разделяя на брахманов и шраманов, Ашока говорит о шраманах и брахманах, а в другом месте о шраманах и домохозяевах. «Шраманы» – значит «отшельники». Это понятие включает всех, кто вел странствующий или монашеский образ жизни, принадлежали ли они к ортодоксальным сектам, следовали заимствованным культам или почитали местных богов. Иными словами, принципиальная разница возникала не между разными культами, но между разным образом жизни. Человека принимали не по вере, но по взаимоотношениям с остальным обществом. Ценилось не учение, но поведение.

Так было и с Ашокой. Он не подводил идеологическую базу под понятие Дхармы, не пытался его улучшить. Это было не верование, не идеология, просто норма поведения. Но поскольку именно поведение и являлось определяющим в этом обществе, попытка Ашоки поменять его выглядит революционно. Для того чтобы устроить пропаганду Дхармы, Ашоке требовалась серьезная причина. Вероятно, он хотел объединить и унифицировать общество.

Для невиданно огромной империи требовались невиданные решения. Вдобавок к владениям, вкратце перечисленным в наскальных надписях (от Ориссы до Мисора, Бомбей, Джунагадха, Кандагар, Пешавар и Дехрадун), в пределы империи наверняка входили долины Кашмира и, скорее всего, Непала. На территории встречались джунгли и горы, пустыни и пойменные долины, жили кочевые охотники-собиратели, племена подсечно-огневого земледелия, пастухи-скотоводы, рыболовы, хлеборобы и содержатели дойного скота, жители укрепленных поселков, городские ремесленники, работавшие в гильдиях, жители крупных городов. Сама Паталипутра, согласно Мегасфе-ну, представляла собой обнесенный стенами и хорошо укрепленный параллелограмм со сторонами 2,5 х 15 км. Ее дворец по роскоши не уступал дворцам Ахеменидов. Даже находясь в запустении, он произвел на китайского императора такое впечатление, что тот посчитал его работой духов.

Чтобы сохранить столь огромную империю, правительство Маурьев, судя по словам Мегасфена и сведениям «Артхашастры», пускалось на невиданные ухищрения. Его основные функции сводились к сбору налогов и вершению правосудия. Каждую из этих областей возглавлял император и его главный советник, затем следовали чиновники вплоть до местного сборщика податей, рыночного надзирателя и чиновника-землемера. Весь этот аппарат регулярно проверялся целым штатом инспекторов, которые докладывали о результатах прямо царю. Дальнейшей проверкой занималась тайная сеть доносчиков. Император назначал их напрямую или косвенно и имел на них прямой выход.

Вся система держалась на четырех региональных управлениях, расположенных в Суварнагири (возле Курнула, современный Андхра-Прадеш), Удджайне (Аванти, Малва), Таксиле (Пенджаб) иТосали (вероятно, возле Бхубанешвара, Орисса). Каждое из управлений возглавлял губернатор, на эту должность обычно назначались сыновья или братья императора, поэтому неизвестно, в какой степени они могли позволить себе автономию. Мегасфен рисует картину сильно централизованной власти, но она может относиться только к самой Магадхе. Конечно, централизация была целью. Восторги Мегасфена по поводу индийских дорог согласуются с эдиктами Ашоки, где он предписывает обсаживать дороги рядами деревьев, снабжать четкими указателями, колодцами, садами и приютами. Для торговли необходимы коммуникации, они же нужны для сильной центральной власти.

Еще одним приоритетным направлением объявлялась стандартизация. В указе Ашоки о введении единых процедур суда и наказания слышен отзвук «Артхашастры», призывающей привести к единому стандарту налоги, повинности и денежные единицы. Проще говоря, большое государство увязывается общей системой управления с помощью стандартных объявлений и предписаний. В эдиктах почти не упоминаются касты, будь то четыре основные варны или профессии-джати, зато имперский ум уже занимают различия по сектам. Согласно Двенадцатому Большому Наскальному эдикту, «Царь Угодный Богам Радующий Взор почитает последователей всех духовных учений, как вышедших из дома, так и пребывающих дома, оказывает дары различных видов». Но эти дары – ничто по сравнению со «взращиванием изначальной сути всех духовных течений». В этом контексте провозглашается терпимость сект по отношению друг к другу. Не следует пренебрегать учением другого, разве только слегка, в особых случаях. Идеал – согласие, и достичь его нужно, рассматривая все учения.

Хотя Ашока и не определяет значение дхармы, в ней заключается его великая идея. Это слово с трудом поддается переводу, но во всей ведической литературе, во всех текстах буддистов, джайнов и адживиков оно насыщено позитивной окраской. Оно апеллирует к естественному порядку вещей, миротворению, месту и роли, какие положены в этом мире каждому, будь то брахман или буддист, император или раб.

Тем не менее слово «дхарма» для разных сект несло различный смысл, следовательно, в понимании Ашоки оно должно объединить их все. Идеи уважения ко всему живому и лечения животных происходят из учения джайнов. Император запрещает принесение животных в жертву, даже убийство ради пропитания не приветствуется. В качестве примера император говорит, что на его кухне теперь ежедневно убивают только двух павлинов и оленя, а в будущем и этих трех животных убивать не будут. Подобные ограничения часто вводились для противодействия экстремистским культам. Эти меры наносят превентивный удар по тем, кто может иметь с этих культов барыш, а именно– по брахманам. Но, приводя отдельно список животных, запрещенных к истреблению, он вносит туда лишь диких животных. Домашнего скота запрет не касается. Овцы, козы, крупный рогатый скот чаще всего задействованы и в культах, и в кулинарии, их нельзя убивать только во время выкармливания потомства. Подобным же образом, хотя «ни один алмаз не стоит жизни человеческой», Ашока сохранил смертную казнь, как сохранил и армию. Дхарма преподносилась аккуратно, чтобы интересы государства не пострадали, а претензии сектантов по-умерились.

Из надписи на стене пещеры нам известно, что, успокоив джайнов, Ашока продолжил дело своего отца, покровительствуя адживикам. Что до его симпатии к буддистам, о ней уже говорилось. Они тоже усмотрели свою дхарму в Дхарме Ашоки, особенно в том, что касалось отношения к друзьям, родственникам, знакомым и попутчикам. Однако он сделал существенное дополнение, добавив к списку почитаемых людей брахманов – Ашока не покушался на ортодоксальную часть населения и на богов. Угодный Богам отдал богам должное, хотя ему больше по душе была буддистская сангха (монастырская община).

Оказывается, Ашока добивался создания особого морального настроя среди своих подданных, для которых очень много значило социальное поведение. В этом контексте можно сказать, что за весь период правления династии Маурьев ему удалось собрать разнообразие идей и мнений в один фокус^{67}.

«Хотя, – продолжает Ромила Тхапар, – идеология Дхармы умерла со смертью императора (231 г. до н. э.)». Некоторые возражают, что Дхарма помогла развалить империю, посеяв семена неповиновения. За последние десять лет правления Ашоки новых эдиктов не издавалось, возможно, империя уже рушилась. Маурьи еще полвека продолжали править в Паталипутре, но их власть редко распространялась дальше Магадхи. Провинции с центрами в Удджайне, Таксиле, Суварнагири и Тосали вскоре отложились, поскольку наследники Ашоки оказались недостойны предшественника и не смогли продолжить его дело. Если главной задачей Дхармы было удержать от распада государство, то она потерпела полный провал.

Но даже провальная политика несет в себе ценное назидание. Право Ашоки повелевать огромной империей, которая раскинулась от моря до моря, от гор по всему полуострову, затерялось и пролежало потерянным пару тысяч лет. Как и история самого Ашоки. Но память о нем жила в преданиях. Индийские историки считают, что идея все-индийской империи никогда не забывалась. Тем более дух гуманизма, которым проникнуты эдикты Ашоки. Он стал первопроходцем, преодолевшим барьеры секты, касты и рода. По его стопам шли другие реформаторы, в том числе гуру Нанак, основатель сикхизма, и Махатма Ганди.

Глава 6

ЭПОХА ПАРАДОКСОВ

200 г. до н. э. – 300 г. н. э

Распад империи, прилив идей

В период между смертью Ашоки (231 г. до н. э.) и приходом к власти Гупты (320 г. н. э.) Индия вновь погружается во тьму. «Мало достоверных сведений», – жалуется специалист по этой эпохе^{68}. Наш взгляд в прошлое, сфокусированный на династии Маурьев, теряет четкость среди множества книг с противоречивыми данными и нечеткой датировкой. Материалы весьма разнообразны– и монеты с именами каких-то всеми позабытых царей, и археологические находки, и надписи, дающие сведения о различных гильдиях и религиозных течениях, и тексты – индийские, греко-римские и китайские – самого разного содержания, свидетельствующие об оживленной торговле. Но даже всей суммы этих источников недостаточно. А если говорить о землях бывшей империи Маурьев, то сведений о них в самом деле мало. Какие соблюдались в них законы, кто были их правители и когда они правили – все остается предметом споров. Пураны в этом вопросе оказались поразительно ненадежны, а великое разнообразие источников только вносит путаницу. Период политических смут затянулся, источники отражают эти смуты, поставляя сведения отрывочные и путаные. Фактически все 500 лет между династиями Маурьев и Гуптов – это темные века Индии^{69}.

По мере того как Рим распространял свою цивилизацию на три континента, прилежно документируя этот процесс, Паталипутра для него становилась все более незначительной, все более терялась в тени. Во всей Индии не было царя или династии такого калибра, как Ашока с его амбициями править целым субконтинентом. Записи, утверждающие иное, обычно – лишь громкие фразы, к которым нужно относиться критически. Идеалы повелителя и империи оставались все те же – утопический Рамрадж (закон повелителя Рамы) продолжал выдерживать испытания на прочность, как и идея о «господине одного зонтика», провозглашенная династией Нанда, и о повелителе мира чакравартине (буквально «вращающем колесо»), о котором говорит буддистское учение. Но в действительности по всей стране толклась целая толпа зонтиков, а согласия ни по праву наследования, ни по вопросам всемирной власти не было.

По мнению националистов более поздних эпох, хуже всего в этой путанице было то, что изрядный вклад в нее вносили династии неиндийского происхождения. В некоторых трудах по истории этого периода темные века названы также Эпохой вторжений. Индийские границы переходили орды из Бактрии, Парфии и диких туркменских степей. Они заполонили территорию нынешнего Пакистана и глубоко проникли в долину Ганга и центральную Индию. Для людей правоверных даже это не могло быть хуже, чем ожидавшаяся Кали-юга. Власть брахманов и ведические моральные ценности все больше оттеснялись учением буддистов и их соперников. Древний дух метафизических исканий способствовал неестественному и популистскому эгалитаризму. Предпочтения царского двора часто менялись. Из-за пренебрежения ритуалами политическая легитимность тоже была весьма условной. Наступал бесславный век в истории Индии.

Даже политика утратила славный патриотический лоск на целую половину тысячелетия» которое началось с рождением Христа. Если посмотреть более внимательно» то оказывается, что «темные века» непрерывно освещались неярким» но ровным светом культурной интеграции, особенно на территории Индостана. Там, да и в других краях» этот лоск с успехом затмевали нововведения в искусстве, науке и торговле. В самом деле, если судить об этой эпохе с точки зрения искусства и литературы» то определение «классический» скорее подходит ко всеми отвергаемым столетиям правления невыдающихся» часто даже неиндийских царей» чем к хорошо изученным десятилетиям правления великих Маурьев.

Маурьи, к примеру, немного сделали для художественного наследия Индии. Даже вспомнив колонны и капители в стиле Ахеменидов» приходится признать, что многочисленные ступы и вихары, построенные во времена Ашоки, представляли собой довольно скромные сооружения из дерева и кирпичей. Гораздо позже на их месте выросли другие, где в качестве выразительного средства использовался камень. Последние два столетия до н. э. и первые два н. э. представляют величественные скульптурные рельефы на ступах Бхаруча, Санчи и Амаравати. Судя по многочисленным сценам публичных богослужений и по надписям» они были построены на средства купцов и других частных лиц и не воплощали ни величия царской власти, ни великолепия двора. Приписать их ко времени правления какой-то конкретной династии невозможно. Скорее они напоминали обо всем торговом сословии, гордом своими доходами и заботящемся о том, чтобы в беспокойное время религиозные центры оставались зоной безопасности и не теряли покровительства властей.

Для этих же целей храмы вырубались в скалах. Иногда их называют просто «пещерными храмами». Первые из них появились в I веке до н. э. Большинство расположено в западной Индии, в глубь страны от Бомбея, где складки и разломы по краю Деканского плоскогорья образуют длинные извилистые скальные стены. Несомненно, здесь уже были естественные пещеры, которые, с готовностью подставляя свои причудливые формы резцу скульптора, вдохновляли на создание подземелий еще более сложных очертаний. Здесь располагались целые монастыри с помещениями для молитв, обширные залы с колоннами, ступы с изящными навершиями, украшенные сложной резьбой фасады, просторные камеры для медитаций. Все эти помещения соединяли галереи и лестницы, и все вырезалось в толще камня.

Искусство создавать такие чудеса возникло из традиции трудиться в тяжелых условиях Индии. Похожее искусство появилось на севере страны, где под покровительством буддизма образовались две скульптурные школы более скромного масштаба. Одна из них, позаимствовавшая эстетические принципы греко-римского мира, изображает традиционных индийских персонажей, украшенных классическими, как Аполлон Бельведерский, херувимами и листьями аканфа. Эти фигуры и мотивы, вылепленные из алебастра или вырезанные из аспидного сланца, отчасти связаны с Таксилой и районом северо-западного пограничья, поэтому школа получила название гандхарской. Вторая школа совершенно не похожа. Она воплощает чувственную красоту тела, главным образом женских чар. и использует телесного цвета розовый песчаник с белыми вкраплениями. Творения этой школы сосредоточены вокруг города Матхура, что находится на любимом туристами пути из Дели в Агру. В городском музее хранится прекрасная коллекция работ как гандхарской, так и матхурской школы, но немногие туда заглядывают, чтобы посмотреть на нее.