Текст книги "История Индии"

Автор книги: Джон Кей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 43 страниц)

Для Виджаянагара такое разделение давнего противника оказалось на руку. Когда в 1446 году умер Девараджа II, последний полноценный правитель из династии Сангама, Виджаянагар тоже раздирали внутренние склоки. Но утраченные земли Андхра-Прадеша и Тамилнада вскоре вернул Нарасимха – полководец, объединивший царство и основавший династию Салува. После его смерти в 1491 году наступил очередной кризис наследования. Из него вышел победителем второй Нарасимха, основавший династию Тулува. Этому Нарасимхе Тулуве в 1509 году благополучно наследовал сводный брат, современник Бабура, великий Кришна Деварая.

За 20 лет его правления Виджаянагар достиг расцвета. Войска Кришны Девараи заняли стратегически важное междуречье Райчур, грозя оттуда султанатам Декана и даже царям Гуджарата и Ориссы. Они были готовы к новым завоеваниям в Андхра-Прадеше. В Виджаянагар стекались подати и награбленное добро. Богатства служили для царских церемоний, шли на покровительство науке и архитектурные излишества. Покровительствуя ученым, Кришна Деварая прославился как второй царь Бходжа. Сам же город занимал площадь в 30 квадратных километров и представлял собой такое средоточие «излишеств», какое через сотню лет продемонстрировали столицы Моголов – Агра и Дели. «Город выглядит столь же большим, как Рим, и очень красив», – писал в 1520-х годах португальский путешественник Домингу Паеш. Он не рискнул оценить численность населения, чтобы не испортить свой отчет неверной цифрой, но, посетив городские рынки, счел, «что в этом городе есть все». Что касается ресурсов царя, здесь Паеш более многословен: «Царь постоянно держит под ружьем миллион бойцов». Что касается самого Кришны Девараи, португалец дал беглый набросок этого правителя, похожий на те, что встречаются в могольской литературе.

Роста царь среднего, ладно сложен, скорее тучен, чем худ, на лице следы оспы. Он настолько грозен и безупречен, насколько это возможно для правителя. В обхождении он приветлив и очень весел. Он сам желает почтить чужеземцев приемом и принимает их радушно, расспрашивает обо всем, в каких бы обстоятельствах они ни находились. Он великий правитель и человек большой справедливости, но подвержен внезапным приступам гнева. Его титул – Кришнарау Макакау, царь царей, повелитель величайших повелителей Индии, повелитель трех морей и земли. Он принял такой титул, потому что владения его громадны, но кажется, что все его владения – пустяк по сравнению с тем, что должен иметь человек столь изящный и совершенный во всем^{239}.

Благодаря такому примеру царской добродетели, великолепию столицы, о котором можно судить, глядя на ее руины даже сегодня, и внезапному краху монарха и города, Виджаянагар привлекает внимание многих ученых. Это государство может служить примером типично индийского, а его финал показателен для двухтысячелетней истории индийских империй. «На нем держалась старая вера и культурная традиция, оно тоже было последним бастионом индуизма, и когда этот бастион пал, наступила гибель Юга». Все монументы города, базары и улицы, дворцы и храмы были построены из массивных каменных блоков, вытесанных и сформированных из огромных валунов, в изобилии лежащих повсюду. Даже подступающие к городу горы сложены из них, причем камни так плотно и гармонично уложены друг на друга, что горы тоже кажутся частью городской архитектуры, над которой вдохновенно потрудилась сама природа. И это царство порой представляется естественной чередой идей, узоров резьбы по камню, слоновьей поступи деканских династий – Шатаваханов и Вакатаков, Чалукьев и Раштракутов. Особенно хороши в этой роли ранние Чалукьи, вдохновившие царей Виджаянагара на создание храмов по образцам Бадами и Айхолы.

Потом, правда, Виджаянагар отошел от традиций и превратился фактически в радикальный социальный и экономический эксперимент. Из свидетельств Паеша, других письменных источников, а также из тщательного анализа тысяч надписей становится ясно, что не защитой закона Дхармы были заняты головы царей Виджаянагара. Не заручались они поддержкой соседей, не уповали на атаку отряда разъяренных слонов. Они рассчитывали на конницу, часто мусульманскую, и на свежие военные технологии, такие как «система царских крепостей под управлением брахманов… португальские и мусульманские наемники с ружьями… пехота, набранная не из крестьян или лесных жителей… и новая социальная прослойка профессиональных младших офицеров (так называемых полигаров)»^{240}.

Высшей точкой нового порядка, принятого «обществом царей», была полуфеодальная система военных чинов. Эти чиновники-наяки поделили между собой большую часть страны. Они назначались монархом и по слову монарха шли ему служить и приводили с собой значительную военную силу, которая использовалась для сбора доходов. Иными словами, они поступали так же, как и афганские феодалы на севере. Но северные феодалы вначале были почти независимы, а затем ощутили на себе растущее давление со стороны Моголов и Суров. А наяки были сперва независимыми воеводами, а затем превратились в класс, сажавший на престол царей, причем их религиозные и коммерческие интересы зачастую определяли интересы царя.

На растущую нестабильность государства повлияли и другие факторы, кроме методов управления Кришны Девараи и его преемников. Среди них – присутствие у берегов полуострова португальских кораблей. Считается, что «португальцы проводили в индийской акватории двойственную политику»^{241}. Морская торговля была открыта для всех, но указы местных правителей осложняли ее в одних местах и способствовали ей в других. Поэтому тот факт, что на море мусульманские торговцы почти добились монополии, ничего не значил.

Благодаря развитию навигации и корабельной артиллерии морская торговля внезапно попала в сферу государственных интересов и под контроль военных. Паеш считал, что морская держава должна извлекать выгоду из своего положения и рассматривал Индийский океан с политической точки зрения. Империи, не имевшие выхода к морю, зависели от морской державы в отношении торговли и принимали ее условия.

Появление Васко да Гамы в Калькутте, на побережье Кералы в 1498 году совпало с пиком стремления Португалии найти морской путь к индийским пряностям в обход Африки. Да Гама вернулся в Лиссабон с грузом индийского перца. С этого момента по его следам ежегодно стали отправлять целый флот, большинство из кораблей которого были способны принять бой. В 1503 году в порту Кочин возвели первый португальский форт. После этого раджа Кочина превратился в португальскую марионетку. Еще через два года амбиции Португалии стали очевидны: в Лиссабоне утвердили должность вице-короля Государства Индия. В 1510 году отвоевали Гоа, но не у Виджаянагара, а у Биджапурского султаната. Его тут же укрепили, превратив в оплот португальской морской империи в индийских водах.

Более серьезное сопротивление оказали португальцам султан Гуджарата и его дальние союзники и торговые партнеры – мамелюки, правители Египта. Но в 30-х годах XVI века порты Бассейн (возле Бомбея) и Диу (Саураштра) были включены в состав государства Индия, и под контроль взяли подходы к Камбею, Сурату и Бхаручу. Португальские корабли и пушки намного превосходили арабские и индийские, поэтому Лиссабон претендовал на первенство в морской торговле по всему западному побережью.

Трудно сказать, насколько правителям Виджаянагара была выгодна торговля с заморскими странами. Во всяком случае на дороге к портам западного побережья всегда царило оживление и город служил потребителем и местом сбыта заморского импорта. Важную часть импорта составляли товары для нужд армии, а именно лошади (в основном с берегов Персидского залива) и огнестрельное оружие. Поставки лошадей правители Виджаянагара считали столь важными, что, говорят, платили даже за погибших в пути. Монополия на торговлю лошадьми, установленная Португалией, лишала царство важного источника доходов и ставила под сомнение возможность пополнения кавалерии в случае войны с португальцами, как и случилось в правление преемника Кришны Девараи.

Эта война не продлилась долго. Одним из главных ее последствий оказалось соперничество между Ачьютадевараей – братом и официальным преемником Кришны Девараи – и Рам а раджей, могущественным зятем Девараи. В 1529 году Рамаражда не смог занять трон и вновь попытался сделать это в 1542-м, когда умер Ачьюта. Чтобы облегчить себе задачу, он заручился поддержкой султана Биджапура. До этого тоже было несколько тщетных попыток привлечь султанаты к вопросам наследования власти в Виджаянагаре (и наоборот). Искусный интриган, Рама-раджа воспользовался влиянием Декана и оппортунистическими настроениями. Заняв, благодаря своим связям, должность регента, он продолжил жесткую политику расширения границ, играя на соперничестве Биджапура, Голконды и других наследников Бахманидов.

Если в чем Рамараджа и преуспел, то именно в этом. За двадцать лет хитроумных интриг он оплел султанаты такими сетями, что они начали опасаться за свое существование. Возможно, он к тому же оскорбил чувства мусульман. У Феришты подобные обвинения встречаются так часто, что выглядят просто особенностью стиля. С другой стороны, религиозные чувства и солидарность мусульман могли укрепиться на фоне португальского вторжения, от которого веяло крестовыми походами и инквизицией.

Рамараджа определенно переусердствовал, до предела осложнив внешние отношения Виджаянагара. Это стало очевидно в 1564 году, когда четверо султанов, забыв о своих разногласиях, дружно обратились против него. Отвечая на угрозу он созвал своих наяков отовсюду, даже из далекого южного Мадурая. Многие из них явились на зов, но в январе 1565 года силы Виджаянагара были наголову разбиты в битве при Таликоте. Число жертв было колоссальным, а самого Рамараджу обезглавили. И даже после этого великий город Виджаянагар с семью мощными стенами и искусно построенными воротами остался в безопасности. На сей раз его попросту забросили. Наяки и полигары разъехались по домам. 550 слонов, груженных сокровищами, которые они «спасли» из города, свидетельствуют, что город был разграблен.

Битва произошла на берегах реки Кришны, примерно в 120 километрах к северу от Виджаянагара. Но победители не сразу накинулись на город. Первыми успели местные мародеры. Стремление мусульман уничтожить город тоже сомнительно. Несмотря на красочные описания пятимесячного грабежа, повального истребления, жестокого идолоборчества и такого безжалостного разрушения, что «осталась лишь груда развалин»^{242}, эти развалины оставляют впечатление не столько разрушенных, сколько заброшенных, если не считать разграбленных ценностей и растащенного строительного камня. Храмы – главная цель фанатиков – получили меньше всего повреждений. Многие из святилищ чудесным образом оказались нетронутыми. Короче говоря, город, как и царство, пострадал не столько от нашествия фанатиков, сколько от внутреннего затянувшегося кризиса власти.

Вырвавшись из-под контроля Виджаянагара, наяки продолжали править во многих южных областях как задиристые деканские султаны. На крайнем юге, в Мадурае, они избежали даже власти Моголов. Остальным это не удалось. И когда Виджаянагар («Город победы» на санскрите) исчез с карты, в Сикри, возле Агры, был построен Фатехпур («Город победы» по-персидски). Городской триумфализм переместился из Декана на север. Падение Виджаянагара ознаменовало собой исчезновение юга как отдельной политической арены. Как покажет время, настоящими победителями при Таликоте оказались не Биджапур и Голконда, а Великие Моголы.

Аллах акбар

Двадцатью годами ранее, летом 1544 года, когда в северной Индии еще правил Шер-шах Сур, в северо-западном Иране, возле города Султания, началось возрождение династии Моголов. Там Хумаюна, бежавшего из Индии, призрел шах Тамасп. Встреча царей состоялась в городке из шелковых шатров, расшитых жемчугом и убранных бархатом с золотыми узорами. В отличие от Поля Золотой Парчи – встречи Валуа и Ткэдоров, которая произойдет позже, – эту осложняли религиозные разногласия. Они разрешились, когда Хумаюн в общих чертах принял шиитское вероучение гостеприимного хозяина. Было достигнуто «братское единогласие», разработаны планы совместных действий, произошел обмен богатыми подарками. Самым дорогим из них был тот самый алмаз, «ценою больше доходов многих стран и царств». Так камень перешел от Могола к шаху. Этот подарок окупился четырежды – столько раз принимали Хумаюна в Иране, оказывая ему военную помощь, в которой он так нуждался. С двенадцатью отрядами персидского войска вдобавок к тому, что осталось от его собственного, с целой свитой персидских чиновников и ремесленников Хумаюн во главе нового двора отправился на восток возвращать свою империю.

И снова против него выступили братья, один из которых сидел в Кандагаре, а другой в Кабуле. Чтобы вернуться в Афганистан, Хумаюну потребовалось 8 лет. Однако задержка пошла на пользу. В Индии подошло к концу короткое, но яркое правление Шер-шаха. Это случилось в 1545 году, и как раз в тот год вернулся Хумаюн. Менее удачливый сын шаха, Ислам-шах Сур, сел на престол, но в 1553 году умер, и владения Суров развалились на мелкие полунезависимые провинции. Голод и вражда уничтожили плоды реформ Шер-шаха. Суры перед вторжением Хумаюна находились в том же состоянии, что и Лоди перед вторжением Бабура, – в полной неопределенности.

Вдобавок 8 лет отсутствия означали, что сын Хумаюна, рожденный, когда его отец бежал из Индии, вырос и может покинуть сераль. Акбар, «вскормленный божественным светом», как величает его биограф, был уже двенадцатилетним, очень деятельным подростком. «Свидетельства разума были видны в сочетании его качеств». Все эти пышные описания призваны скрасить и скрыть тот факт, что к тому времени мальчик еще не был обучен ни письму, ни чтению. Он никогда и не научился этой премудрости. Можно почти наверняка сказать, что он страдал хронической дислексией. Зато как охотник и воин он подавал большие надежды. С момента встречи он стал сопровождать отца в походе, как талисман будущей власти Моголов. В ноябре 1554 года, как пишет Абу-л Фазл, автор мемуаров, известных как «Акбар-наме», Хумаюн «принял божественное благоволение твердой рукой, удержал поводья небесной милости и повел немногих своих людей, число которых не достигало и трех тысяч, а главным образом воинство Судьбы, исчисление которого не подвластно разуму»^{243}.

Вскоре к нему присоединились войска, к счастью вполне исчисляемые. Серьезное испытание они прошли лишь однажды, победив правителя из династии Сур в Пенджабе, возле Сирхинда. В целом вторжение удалось очень легко. В августе 1555 года Хумаюн заявил права на Дели и радостно «оросил цветник правления потоком правосудия», восстанавливая административные реформы Шер-шаха. Агрой и ее окрестностями он тоже овладел. Но править ни Агрой, ни Пенджабом ему не довелось. В январе 1556 года триумф обернулся трагедией. Увлеченный астрономией, Хумаюн посещал свою самодельную обсерваторию на крыше дворца Шер-шаха. Однажды, спускаясь по лестнице, он оступился и разбился насмерть на каменных ступенях. Говоря словами не слишком снисходительного ученого, «он оступился, уходя из жизни, как оступался всю жизнь»^{244}.

И снова династия Моголов оказалась в опасности. Акбару едва исполнилось 13 лет. И находился он не в Дели, а в Пенджабе. Для врагов наступило самое подходящее время избавиться не только от власти Моголов, но и от самого их присутствия.

Одним из этих новых врагов, иногда величавший себя, как древние индийские герои, «раджа Викрамадитья», был Хему. Он смог преодолеть и кастовые барьеры, и собственную физическую слабость, поднявшись от торговца селитрой на захолустном базаре до первого министра и претендента на трон Суров. Он пользовался репутацией хорошего полководца, что удивительно для человека, который не мог даже сидеть на лошади. Хему выиграл подряд 22 сражения с различными врагами. К этому списку он добавил и 23-е, когда, узнав о смерти Хумаюна, вошел в Дели, обратив в бегство городской гарнизон. Неудивительно, что его войска, состоявшие из афганских мусульман, уважали Хему-шаха и уверенно шли на север, чтобы расправиться с главными силами Моголов.

Могольские командиры поспешили увести свои превосходящие числом и лучше организованные войска к Кабулу. Однако Бай рам-хан, молодой опекун Акбара и почти регент, настоял на решении захватить артиллерию Хему ударом летучего могольского отряда. Хуже обстояло дело со слонами Хему. Согласно Абу-л Фазлу, его войско располагало корпусом из пятидесяти сотен самых отборных животных. «Как описать тонкой вязью слов эти движущиеся горы?» – вопрошал хронист. Быстрее самых породистых лошадей, они неслись так, что «это невозможно назвать бегом». «Огромные, как горы, с пастями, как у драконов, они рушили высокие здания, сотрясая их, вырывали с корнем деревья»^{245}. В красочном описании этих толстокожих животных перс Абу-л Фазл превзошел даже санскритские династические летописи Древней Индии.

Возле Панипата, на месте великой победы Бабура, 5 ноября 1556 года обе армии сошлись. Вначале победа была за слонами. «Кони не могли устоять против слонов, которые прорвали левый и правый фланги и смяли силы целых армий». Хему, талантам которого даже Абу-л Фазл отдавал должное, командовал сражением, сидя на спине огромного слона по имени Хавай (Стремительный). «Он принимал решения и отдавал множество верных приказов». И даже моголы удивились, когда «нежданная стрела, направленная рукой Провидения, достигла глаза Хему, пронзила глазную впадину и вышла позади головы»^{246}. Увидев, как их командующий упал в своей хауде (слоновьем седле), войско ударилось в панику. Зато противник, сверкая клинками и выкрикивая оскорбления, приготовился убивать. Хавай захватили, тело Хему извлечено из хауды. Его приволокли к молодому победителю и, не теряя времени, обезглавили. На следующий день могольская армия вновь с триумфом вошла в Дели. Если считать вторжение Тимура, это был третий, счастливый раз. Последующие двести лет Дели оставался под властью Моголов.

Правление Акбара началось с такого количества благих знамений, каким не мог похвалиться ни один из индийских царей. Благодаря им, оно продлилось полвека, и за этот срок энергия властителя ничуть не иссякла. Благодаря тем же знамениям, оно хорошо задокументировано. Даже Елизавете I Английской, жившей в то же время, летописцы и художники не служили столь преданно. Акбар прославил империю Великих Моголов, без него сведения о ней были бы гораздо более туманными и противоречивыми. Акбар творил историю, как делали до него разве что Ашока и Александр Македонский. За своей репутацией он следил на всех этапах правления. Непревзойденный охотник, он заранее чуял, как обернутся события, и всегда знал, как завладеть добычей – бессмертием.

«Напиши пером искренности рассказ о славных событиях и наших увеличивающих владения победах», – велел он Абу-л Фазлу^{247}. Других писателей и художников приглашали с таким же почетом. Сам Абу-л Фазл написал не только «Акбар-наме» – летопись, которая в английском переводе вместе с примечаниями занимает свыше 2500 страниц. Его перу принадлежит краткий альманах и «книга судеб» империи, «Айн-и-Акбари», объемом 1500 страниц. В этих трудах, заказанных государем, «перо искренности» писало исключительно чернилами лести. Акбар не совершал ошибок, его враги выглядят отвратительными смутьянами, его политика несравненна, а успех закономерен. Обо всех «увеличивающих владения победах» и «доблестных деяниях» Абу-л Фазл пишет так восторженно и пылко, что это сразу настораживает критиков.

Унаследовав трон в очень юном возрасте, Акбар поначалу нуждался в опекуне. В 1556–1560 годах роль регента исполнял Байрам-хан. В это время были разбиты силы соперников – Суров Пенджаба, Авадха и Гвалиора. Суровый регент прежде сопровождал Хумаюна в Иран и был шиитом персидского толка если не от рождения, то фактически. Это вызывало недовольство среди суннитской знати, поэтому когда Акбар устал от опеки, он сперва отстранил Байрама от дел, затем спровоцировал его на мятеж и приказал убить.

Новая клика образовалась вокруг кормилицы Акбара и ее сына Адхама. В 1561 году Адхам руководил вторжением в Малву, где Баз Бахадур, последний и самый известный из султанов Малвы, сохранил традиции дружеских отношений между мусульманами и раджпутами. Искусный музыкант и герой многих народных песен, Баз Бахадур проводил дни, разъезжая из дворца во дворец в горах Манду и распевая песни для своей возлюбленной Рупамати, раджпутской княжны. Эта идиллия закончилась. Баз Бахадура принудили сражаться и обратили в бегство, Рупамати отравилась, не дожидаясь посягательств Адхам-хана, а придворные, как индусы, так и мусульмане, были безжалостно перебиты.

Акбар возражал не против истребления людей, но против присвоения Адхамом военных трофеев. Когда в Авадхе офицеры устроили нечто подобное, Акбар отреагировал схожим образом – явился лично и засвидетельствовал нарушения. Хотя Адхам был в тот раз прощен, но в мае 1562 года он снова задел интересы падишаха, покусившись на жизнь его главного министра. В это время Акбар отдыхал после обеда. Заслышав шум, он «исполнился благородного негодования» и, столкнувшись с несчастным на веранде дворца, нанес ему такой удар в лицо, что злодей полетел кубарем и упал без чувств^{248}. В другом изложении событий рассказывается, что его подстрелили, как голубя. Затем его, как голубя, связали и свесили с террасы вниз головой.

С такого проявления «высшей справедливости» началось самостоятельное правление Акбара, которому исполнилось 19 лет. Он забрал себе всю гражданскую и военную власть, выполнял сам работу первого министра и избегал таким образом раскола. Время от времени он устраивал короткие, но эффективные походы против каких-нибудь мятежных командиров на востоке. Абу-л Фазл отмечает, что падишах стал проявлять необычайный интерес к верованиям своих подданных. «Он искал истины у запыленных обитателей полей безрассудства, утешаемых разными оборванцами, наподобие йогов, санньяси и дервишей и прочих одиноко сидящих в пыли бесчувственных отшельников»^{249}.

Иногда Акбар ускользал из царских покоев, чтобы неузнанным побродить среди базарных торговцев и крестьян. Для него, прибегавшего к чужой помощи, когда требовалось прочесть написанное, это был способ проверки – и начало поиска божественных, духовных истин, продлившегося всю жизнь. Перед ним открылось, насколько велики среди подданных различия, какая пропасть отделяет народ от иноземных правителей. В отличие от Бабура или Хумаюна, Акбар родился в Индии, в индийской деревне, и рос среди индусов. (Эта деревня под названием Умаркот теперь находится на территории Пакистана. Она была раджпутской крепостью на краю великой пустыни Тар, когда в 1542 году Хумаюн и его двор, убегая от Шер-шаха, нашли здесь временное убежище.) Индусы для Акбара были не толпой неверных варваров, столь ужасавшей Бабура. Они были народом его страны. Какой бы ни была их вера, он не должен их угнетать. Дискриминационные меры против индусов, вроде пошлины с паломников и ненавистной джизьи, были упразднены. Акбар даже учредил празднование таких индийских торжеств, как Дивали и Дашахра.

Как раз в это время, в 1562 году, Акбар женился на дочери раджпута, раджи Амбера из династии Каччваха. (Амбер находится возле Джайпура, города, который позже построили Каччвахи, став махараджами Джайпура.) Отчасти свадьбу сыграли, чтобы подтвердить, что покорность раджпутов падишаху не уменьшилась со времен его отца и сохранится в будущем. Вдобавок раджа, его сын и внук становились в иерархии моголов эмирами, а это позволяло им сохранить за собой владения, верования и клановые устои. Они принесли падишаху присягу и поставили на службу некоторое количество конницы. Сын раджи (Бхагвант Дас) и внук (Ман Сингх) вдруг вошли в круг самых доверенных офицеров Акбара. Этот опыт оказался настолько удачным, что распространился и на других раджпутских князей, причем женитьба фигурировала не во всех случаях.

Раджастхан, долго остававшийся логовом оппозиции и оказывавший упорное сопротивление, внезапно стал опорой империи. В 1555 году могольская знать (омра) насчитывала 51 человека. Почти все они были мусульманами неиндийского происхождения: тюрки, афганцы, узбеки, персы. К 1580 году число аристократов выросло до 222 человек. Около половины из них были индийцами, 43 – раджпутами. Такая ситуация устраивала всех. Моголы получили отличную военную элиту, а раджпуты готовы были служить великой всеиндийской империи.

Однако не все раджпутские князья пошли этим путем. Кого-то потребовалось убеждать, а Удаи Сингха из меварского клана Сесодия Рана не убедило даже собственное поражение. Как сторонник Рана Сангхи – противника Бабура в битве у Кханвы – и глава одного из древнейших раджпутских кланов, Удаи Сингх сформировал вокруг себя центр сопротивления. Он уже заручился поддержкой безутешного Баз Бахадура, бежавшего из Малвы. Верноподданничество Каччвахов он открыто осуждал. Наконец сын Удаи Сингха, гостивший при могольском дворе, внезапно бежал на юг. В 1567 году Акбар самолично отправился на юг, надеясь одержать победу над соперником, и осадил Читор.

Великая, хотя и не самая неприступная твердыня клана Сесодия стояла на rope, и подобраться к ней было непросто. Ее штурмовали такие славные полководцы, как Ала ад-дин Хильджи и Шер-шах. Акбар затянул осаду до 1568 года, расходы на нее намного превысили сумму, которую пристало тратить на обычный карательный поход. Взятие крепости стало делом чести, как обряд посвящения или подвиг Геракла. Удаи Сингх вместе с сыном давно сбежал под защиту родных гор (поступок совершенно не в духе раджпутов), бросив клан Сесодия, который с таким негодованием упоминает полковник Тоуд. («Это хорошо было бы видно на примере Мевара… если бы летописи не сохранили в списках князей имя Удаи Сингха»^{250}.) Акбар продолжал осаду несмотря на отсутствие врага. Эта осада превратилась в одну из главных драм той эпохи – с динамичной завязкой, славным сюжетом и кровавой концовкой. Защитники крепости совершили джаухар – бросились в последнюю атаку, оставив за спиной женщин, сгоравших в огне ритуального самосожжения. Вслед за этим войско Акбара безжалостно перебило еще 20 000 мирных жителей.

Читор так никогда и не отбили обратно. Подобно Виджаянагару, большую часть столетия он простоял пустым. Зато в сотне километров к западу, в менее заметном месте, где Сесодии уже успели запрудить озеро, Удаи Сингх, недолго думая, построил себе новую столицу. Он умер в 1572 году, но город называется в его честь Удайпуром. Именно здесь правители Мевара продолжали испытывать силу Моголов и наслаждаться раджпутскими легендами.

В это время Акбар тоже строил новую столицу. Прежде двор находился в Агре, где вдоль правого берега Джамны тянулись стены Красного форта, строительство которого завершилось в 1562 году. Попутно сооружались крепости в Лахоре, Аллахабаде и Аджмере. Они вместе с Агрой обрамляли ядро империи Моголов в северной Индии^{251}. В Аджмере сидел могольский правитель Раджастхана. Когда-то этот город был столицей Притхвираджа Чахаманы, в нем сохранился храм его современника, суфийского святого Муин ад-дина Чишти. К этой святыне Акбар совершил паломничество, чтобы вознести благодарность за успешное взятие Читора. Затем в Сикри, возле Агры, он встретился с живым представителем общины, шейхом Салимом Чишти. Падишах, которому исполнилось 26 лет, задумался о наследнике. Невест у него хватало, а детей все еще не было. Падишаху требовалось ободряющее слово, и шейх дал его, предсказав правителю троих сыновей. Жизнь первому из них подарила раджпутская княжна в 1569 году, пока Акбар поклонялся святыням в Сикри. В честь шейха ребенка назвали Салимом (хотя позже он получил имя Джихангир). Шейха осыпали почестями, а Сикри переименовали в Фатехпур-Сикри – ему суждено было стать местом постройки новой столицы.

Ее строительство – самая дикая из фантазий и самая причудливая из прихотей Акбара – началось в 1571 году, в том же году, когда гробницу его отца перенесли в Дели. То и другое исполнено в типичном духе архитектуры эпохи Великих Моголов, сложено, по большей части, из румяно-розового песчаника, отличается монументальными масштабами и величественными очертаниями. Гробницу Хумаюна строил персидский архитектор, который до этого работал в Бухаре. Огромное беломраморное здание не похоже ни на что, созданное прежде на субконтиненте (хотя Тадж-Махал скоро станет индийским клише). От короткой узкой «шейки» купол расширяется в объемную, мощного вида полусферу, как в тимуридском Самарканде и савафидском Иране. Эти формы оказались под стать повелителю-Моголу, которого всегда связывали с Персией.

Для падишаха, которого больше интересовала Индия, Фатехпур-Сикри предоставлял подходящие возможности. Мечеть и Высокие Врата – дворцовый комплекс Акбара – представляются несколько экстравагантными и персидскими по своей планировке, но в деталях отлично читаются индийский стиль и мотивы. Некоторые здания выполнены в вызывающе раджпутском духе, напоминая, например, дворец Ман Сингха Томара в Гвалиоре. Но больше всего – индуистских и джайнских храмовых мотивов, особенно из Гуджарата. В самом деле, завоеванный и потерянный Хумаюном Гуджарат был вновь присоединен и оказал свое влияние на архитектуру как раз во время строительства.

Помимо этого для правления Акбара характерна ужасающая эклектика в архитектуре, поскольку традиции и верования его подданных были столь же эклектичны. Начав с покровительства нескольким сектам, Акбар перешел к полноценному исследованию всех религиозных течений. В Фатехпуре-Сикри он устраивал настоящий базар с диспутами посвященных, проходившими с таким азартом, какой можно встретить разве только на слоновьих боях. К цитатам из Корана, приводимых шиитами, суннитами и исмаилитами, добавлялись мистические и популистские изречения суфиев различных орденов, горячее бхакти посвященных шиваитов и вишнуитов, насмешливая логика нагих джайнов и разнообразные озарения многочисленных аскетов, святых и прочих «бесчувственных отшельников».

Также там появлялись самоуверенные представители новых верований. Среди них были Кабир (знаменитый поэт и религиозный реформатор конца XV века) и гуру Нанак (основатель религии сикхов в начале XVI века). Кабир большую часть жизни прожил на берегах Варанаси, где энергию бхакти и суфийское благочестие он перенаправлял к высшей божественной силе, к которой относились и мусульманский Аллах, и индуистские брахманы. Подобные же идеи индо-мусульманского объединения вынашивал гуру Нанак, когда путешествовал по всей Индии, изредка возвращаясь в родной Пенджаб, где когда-то он служил счетоводом у Даулат-хана Лоди, «неотесанного и тупого человека» с двумя саблями, который встал на пути Бабура в 1526 году.