Текст книги "История Индии"

Автор книги: Джон Кей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 43 страниц)

В 1937 году Юнионистская партия намного опередила остальных по числу кресел в правительстве Пенджаба. Ни Конгресс, ни Мусульманская лига не получили большого влияния. В отличие от Бенгалии, Пенджаб казался менее всего подверженным расколу по религиозному признаку, хотя именно там впоследствии возник рассадник тройственного разделения: индусские коммуналисты (Харьяна), оплот сикхских сепаратистов (Индийский Пенджаб) и краеугольный камень исламского государства (Пакистанский Пенджаб).

В новой системе было много неясного. Против отдельных выборов для меньшинств активно выступал Конгресс, не одобрявший сам принцип. Почти все остальные были не согласны с какими-либо частностями. Ганди, занимавшийся неиндусскими общинами, сделал особое исключение для Хариджана – он был готов сам поститься, лишь бы убедить других отказаться от этого блюда. Это ему удалось. Отдельные выборы для Хариджана запретили, зато для его депутатов зарезервировали больше мест в правительстве. Так называемое «Общинное решение» расписывало число мест для каждой партии, причем это число определяли британцы, не советуясь с индийцами. Естественно, такое решение никого не устраивало. Местный бенгальский Конгресс, представленный индусским бхадралоком, очень быстро откололся от Национального конгресса, как только такие активисты, как Субхаш Чандра Бос, потребовали открытых действий против «Решения». Это отняло у Конгресса часть голосов мусульман, которые еще его поддерживали. Претендовать на общегосударственное лидерство он уже не мог.

В большей опасности оказалась судьба федерации. Процесс ее создания должен был начаться, как только большинство князей подпишет акт о вступлении. Но процесс забуксовал, отчасти из-за противодействия таких динозавров империализма, как Уинстон Черчилль, отчасти благодаря соперничеству между князьями. Князья преследовали свои цели. Кого-то интересовала финансовая сторона дела, кого-то вопрос раздела власти. Но сильнее всего беспокойство внушал триумфализм Конгресса после выборов 1937 года.

Сильная позиция Конгресса обескураживала провинциальные подразделения в княжествах. Но местных лидеров, многие из которых уже попали в правительство, это не смущало. Приводя аргументы, которые больше подошли бы Дальхузи, когда тот в 50-х годах XIX века защищал британские аннексии, они объявляли правление князей пережитком прошлого. Как не прислушаться к беспристрастному мнению коллег и соседей, которым выпало жить под гнетом самодержавия? В княжествах проводилась финансовая и организационная поддержка популистских движений. Активисты и агитаторы так и сновали через границы. В Кашмире, Хайдарабаде, Майсуре и других местах вспыхивали беспорядки, звучали требования

назначить более подходящее правительство. Там, где князь-индус правил мусульманами, как в Кашмире, или наоборот, как в Хайдарабаде, возникала напряженность на религиозной почве. Неудивительно, что низамы, набобы, раджи и махараджи перепугались. Если местные представительства Конгресса являются такой грозной силой, что будет, когда партия возьмет на себя руководство на федеральном уровне?

Конгрессу ситуация представлялась иначе. Если федерация будет создана, депутаты двух палат будут избираться косвенным голосованием, кандидатов станут выбирать провинциальные собрания (в Британской Индии) и князья (в княжествах). На выборах 1937 года Конгресс сделал все, чтобы оставить за собой внушительный блок мест в правительстве. В дальнейшем такое удастся только при условиях контроля над кандидатами из княжеств. А это, в свою очередь, возможно, только если заставить князей присылать кандидатов по народным мандатам. «То есть, – пишет Айен Коупленд в подробной работе, посвященной княжествам, – сложность новой стратегии Конгресса в княжествах состояла в том, чтобы заставить князей назначать в федеральные законодательные органы только кандидатов, избранных народом»^{392}.

Уж если князья впадали в панику при мысли о федерации, то мусульмане тем более. На первых порах отношение Мухаммеда Али Джинна и Мусульманской лиги к новой системе было неоднозначным. Как националисты они ее отвергали, поскольку она ограничивала их независимость. Как меньшинство они прельщались очевидной безопасностью. Но в 1938 году, когда Конгресс надавил на княжества, а региональные правительства, посаженные Конгрессом, ограничили власть мусульман, Али Джинна тоже заявил об опасности наступления «царства Конгресса». Если обвинения в дискриминации мусульман в провинциях раздавались и раньше, теперь они получили широкую огласку. Под лозунгом «Ислам в опасности» Лига начала готовить массовое сопротивление, которого до этого избегала. Правившая в Бенгалии Мусульманская партия, входившая в Лигу, большинство мусульман в Уттар-Прадеше и Пенджабе первыми начали подрывать согласие, достигнутое юнионистами. Претензии Лиги на выражение воли большинства мусульман наконец-то стали воплощаться в жизнь.

Схема создания федерации, рассчитанная на поддержку князей и мусульман, вероятно, и так была обречена на провал, но началась Вторая мировая война, которая похоронила ее окончательно. Этот провал оставил пятно на репутации Конгресса, как и раскол общественного мнения, и испуг князей. Принимая власть в провинциях, депутаты Конгресса вскоре обнаружили, что им придется пожертвовать частью принципов. Планы аграрной реформы были подправлены, отношения с профсоюзами рабочих пересмотрены в пользу таких промышленников, как Тата и Бирла, поскольку они финансировали Конгресс. Ответственность за закон и порядок заставила более осторожно подходить к радикальным элементам. «Для руководства Конгресса и партийных министров характерен устойчивый уклон вправо при сохранении левой риторики». Даже Неру, для которого британцы были немногим лучше коммунистов, «вместо того чтобы проводить левые акции на родине, все чаще совершал какие-нибудь международные жесты, вроде поездки по охваченной войной Испании»^{393}.

Из-за разногласий между социалистической и коммунистической частями Конгресса новые возможности появились для радикального бенгальского лидера, Субхаша Чандры Боса. Неистовый противник бхадралока в 1935 году, он был в 1938-м избран председателем Конгресса и показал себя противником новой системы, в частности, общинных решений и федерации. Конгресс был готов прекратить сотрудничество с провинциями и грозил новой волной сатьяграхи ради подлинной независимости. ГЬн-ди в 1934 году почти ушел из Конгресса, но, не доверяя Босу, вновь вернулся в схватку и при поддержке Неру и прочих в 1939 году добился смещения Боса. Бос, который вскоре станет известен как Нетаджи (Вождь), основал радикальную партию Форвард Блок и принял террористические методы. В 1940 году он был арестован. Накануне суда ему удалось бежать, сперва в Афганистан, затем в Москву и Берлин.

Продолжил свою деятельность Бос под покровительством Японии, высадившись в 1943 году в Сингапуре с японской подводной лодки. Подобно Сукарно в Индонезии, несмотря на левые взгляды. Бос восторгался японской дисциплиной, дерзким вызовом мировым державам и вдохновлялся ее успехами в Азии. Когда ему пришлось выбирать между двумя империями, он отдал предпочтение той, которая на тот момент казалась более динамичной и понятной.

К концу 1943 года Бос привел японский империализм на родину, став главой государства Азад Хинд (Свободная Индия) и главнокомандующим Индийской Национальной армии (ИНА) численностью 20 000 человек, набранных из индийских военнопленных в японских лагерях. Государство Азад Хинд и Андаманские острова в Бенгальском заливе – единственная индийская территория, оккупированная японцами. До этого Андаманские острова служили Британской империи местом заключения политических преступников. Как ни странно, проделав путь в 20 000 километров, Бос попал в то самое место, куда был сослан, словно бы и не убегал из Индии.

Не было бы счастья…

Во Вторую мировую войну Индия вступила так же, как и в Первую. Ни с кем не посоветовавшись, не спросив ни у кого согласия, вице-король просто объявил народу, что страна находится в состоянии войны. Но, в отличие от прошлого раза, бурной реакции не последовало. Вместо шквала телеграмм с заверениями о поддержке и очередей в пунктах призыва послышались голоса протеста, а в конце 1939 года депутаты Конгресса начали массово покидать провинциальные правительства. В тех провинциях, где Конгресс формировал правительство, бойкот открыл прямую дорогу британскому правлению и введению мер военного времени. В других районах у князей появилась надежда, Мусульманская лига объявила день избавления от гнета власти Конгресса.

Лига оказалась среди тех немногих, кто приветствовал нацистскую агрессию. Как позже заметил Джинна, «не было бы счастья, но война, которой никто не хотел, помогла». Если бы не война, Лига не смогла бы претендовать на роль изъявителя воли большинства мусульман, а Джинна, который с 1936 года стал лидером Лиги, не смог бы получить власть. Может, ему и недоставало обаяния Неру, пламенности Боса или популярности Ганди, зато Джинна обладал проницательным умом, сочетавшимся с качествами превосходного тактика. Ни один лидер XX века не может с таким основанием считаться отцом нации. Закаленный в школе судебных поединков, будучи бомбейским исмаилитом, свободный от многих предрассудков и ограничений, свойственных правоверным мусульманам, он возвышался над сторонниками и над противниками. Этот величественный, внушавший почтение персонаж был рожден не столько вдохновлять, сколько руководить. Но когда он снисходил до того, чтобы ударить, эффект пропадал. Чтобы унизить Неру, обещавшего пурна сварадж в 1930 году, он провел ту же операцию в 1940-м в Лахоре и добился подписания Лигой совершенно иной резолюции, изменившей подход к вопросу о независимости.

Хотя текст известен как Пакистанская резолюция, собственно о Пакистане в нем не упоминается вообще. Это слово – выдумка ученых. Впервые его использовала группа мусульман в Кембридже в начале 30-х годов как удобный вариант названия великого мусульманского отечества, состоящего из Пенджаба (П), Афгании, то есть Северо-Западных провинций (А), Кашмира (К), Ирана (И), Синда (С), Туркестана (Т), Афганистана (А) и Белуджистана (Н). Еще оно означает, согласно замыслу создателей, землю паков – чистых духом. Поскольку для Бенгалии в названии нет буквы Б, видимо, этот регион решили присоединить позже.

Лахорская резолюция касалась вопросов, которые долго откладывались, – озабоченности мусульман созданием федерации и недовольства правительствами Конгресса в провинциях. Основной целью резолюции провозглашалось создание мусульманского государства на юге (Усманистана со столицей в Хайдарабаде, где правили низамы), а также государств на северо-западе и востоке. Но заключительная часть резолюции была более реалистичной и более важной. «Признавая тот факт, что мусульмане являются отдельным народом, следует выделить области, где мусульмане составляют численное большинство, например в северо-западной и восточной областях Индии, и сгруппировать их в Независимые штаты, конституционно обладающие автономией и суверенитетом».

Как эти «штаты» будут связаны с федерацией, друг с другом и с остальной Индией, оставалось неясным. Бенгальцы, которые, как вдруг оказалось, живут в восточном Пакистане, резонно заявили, что по условиям Лахорской резолюции им положена независимость. Также было непонятно, как географически сгруппировать эти области.

Провинции поименно не перечислялись, отчасти потому, что Лига могла получить неожиданно мощную поддержку в любой из провинций, отчасти потому, что Али Джинна оставил за собой право выбора. В самом деле, всю резолюцию можно было счесть тактической уловкой, как полагал вице-король, поводом поторговаться. Но она очень быстро утратила роль предмета торговли. Идею мусульманского суверенитета подхватили, и мусульмане принялись объединяться вокруг Лиги, значительно укрепив этим позиции Джинны в переговорах с Конгрессом и с британцами.

Британцы были слишком заняты военными действиями. Чтобы заручиться военной поддержкой Индии и ее политической лояльностью, срочно требовались свежие идеи и приманки. Они появились в марте 1942 года, вместе с посольством Стэффорда Криппса: возможность представительства в центральном правительстве, участие в войне, конституционное собрание, получение статуса доминиона. Потом пал Сингапур, в японском плену оказались 100 000 военнослужащих, в основном индусов, а японские войска наступали через Бирму прямо на Индию. Наступило время смыкать ряды, время простых и благородных поступков. Посольство Криппса, плод усилий лидера лейбористов Клемента Эттли, возглавляемое известным сторонником независимости Индии, казалось Британии отличным инструментом для таких действий. Вдобавок к уже имевшимся предложениям оно ясно дало понять, что после войны статус доминиона превратится в полную независимость.

Двумя годами ранее такие условия приняли бы с радостью. Но, как случалось и прежде, Лондон предложил то, на что Индия и так рассчитывала. Теперь речь шла не столько о том, когда будет получена независимость, сколько о том, кто ее получит. Криппс был разочарован. Упрямый Ганди счел предложения запоздалой проверкой на платежеспособность. Но истинная проблема заключалась не в способности, а в имени плательщика. Поскольку Криппс, как и все прочие, полагал, что нужно успокоить мусульманских националистов и уважить автономию княжеств, выходило, что часть провинций может отпасть. Это было неприемлемо для любой фракции Конгресса. Это противоречило идее единой и неделимой индийской нации, которой нужна независимость. Это противоречило идее Конгресса о светской партии, представляющей все общины Индии, невзирая на религиозные различия. И наконец, это противоречило приоритету демократического представительства, на котором основывались национальный консенсус и политика Конгресса.

«Нельзя сказать наверняка, но возможно, что если бы Британия сразу и четко дала понять, что не станет поощрять разделение Индии, идея создания Пакистана была бы забыта»^{394}. Пендерел Мун – ключевая фигура в истории раздела, – как и многие другие британские чиновники в Индии, видел в разрушении Индии не колоссальную человеческую трагедию, но затянувшуюся политическую невнятицу. Будь у маркиза Линлитгоу, который занимал пост вице-короля во время войны, больше времени, он постарался бы заделать брешь между Конгрессом и Мусульманской лигой. Тогда Джинна был бы вынужден пойти на компромисс. Но все внимание маркиза, как и его окруженных соотечественников, занимала война. Постимпериалистическая стратегия была нацелена на отчаянную борьбу за выживание в Европе и в Азии. Нельзя было ссориться с Джинной из-за Пакистана и настраивать против себя Лигу в тот момент, когда Конгресс уже готов отказаться от сотрудничества. Фактически, именно Конгресс жестоко недооценили. Не заручившимся его поддержкой британцам пришлось играть на руку сторонникам создания Пакистана.

И Ганди, и Неру лично сочувствовали антигерманскому союзу. Но для пацифиста Ганди война сама по себе была отвратительна. А по мнению социалиста Неру война между соперниками-империалистами не должна затрагивать Индию. Еще до прибытия посольства Криппса около 20 000 человек, в том числе и Неру, были брошены в тюрьмы за антивоенные выступления. Когда прибыло посольство, их выпустили. В это время первые японские бомбы начали падать на индийские дома, и Ганди не выдержал. Заявив, что только уход британцев и официальный нейтралитет спасет Индию от японского вторжения и что лишь настоящая независимость позволит противостоять японцам, он выступил против британского правления под девизом «Сейчас или никогда».

Конечно, его протест основывался на ненасилии. Но в августе 1942 года его и других лидеров Конгресса на всякий случай арестовали. Тогда движение «Оставьте Индию» ответило жестокими и непредсказуемыми выступлениями. Начались стачки и бойкоты, были парализованы телеграф и железнодорожное сообщение, взрывались мины в полицейских участках и на железнодорожных станциях, во многих районах Бихара и восточного Уттар-Прадеша правительство временно прекратило свою деятельность. Вице-король Линлитгоу назвал эти выступления самым серьезным мятежом с 1857 года. В горячке военного времени он прибегнул к массовым репрессиям, в которых были задействованы десятки тысяч солдат, арестовано примерно такое же количество гражданских, а около тысячи человек погибли.

Самый яростный всплеск насилия миновал за несколько недель, а прожженные империалисты, вроде Черчилля и Линлитгоу, убедились, что Британия необходима Индии, чтобы поддерживать мир. Но большинство британских политиков соглашались с коллегами из других стран, особенно американскими, в том, что после войны британское владычество над Индией следует прекратить. «Оставить» Индию необходимо, потому что в мирное время проводить подобные репрессии для поддержания порядка немыслимо и непрактично. Ганди добился своего, хотя и не так, как рассчитывал. Однако в 1942 году партии Конгресса сопротивление удавалось хуже, чем протесты против законов Роулатта в 1919–1921 годах или соляные походы 1930–1931 годов. После ареста лидеров партия не могла ни управлять движением напрямую, ни извлекать из него пользу. Из-за того что лидеры просидели по тюрьмам остаток войны, партия не смогла подготовиться и к послевоенному розыгрышу позиций. А Мусульманская лига, которой не мешали ни британцы, ни Конгресс, продолжала организовывать и мобилизовывать своих сторонников.

Час свидания

Три года напряженных переговоров привели в 1947 году к окончательной передаче власти от британской короны двум государствам-наследникам – Индии и Пакистану. Мирное завершение этих переговоров преподносилось как великая победа. Ее праздновали даже британцы, поскольку им еще грозило вооруженное противостояние в Индонезии и Индокитае. Но великую победу омрачали поражения и предательство.

Для Неру, Конгресса и большинства граждан Республики Индия сам по себе Пакистан был поражением, как неоправданное исторически решение и гуманитарная катастрофа. Многие британские чиновники видели в нем измену идее объединения Индии – они хотели бы считать единую Индию своим детищем. Еще британцы винили в поражении князей, которые не смогли найти убежище под зонтиком федерации и были вынуждены влиться в соответствующие государства, отдавшись на волю националистов, которым так не доверяли. Лига потеряла своих сторонников, живших в областях с мусульманским меньшинством и не вошедших в Пакистан. Конгресс тоже обвинял в измене своих сторонников на территориях, которые стали Пакистаном, особенно пуштунов, которые очень долго сопротивлялись Лиге и разделению Индии. А в двух разделенных провинциях – Бенгалии и Пенджабе – все партии, участвовавшие в переговорах, подвели тех мусульман, сикхов и индусов, кто погиб и был обездолен, когда их отечество разделилось, экономические связи нарушились, культура гибла.

Неудивительно, что переговоры, увенчавшиеся целым списком ошибок, подробнейшим образом исследованы. Инициатива Ганди в 1944 году по прямым переговорам с Джинной стала первым посылом к послевоенному сближению. Ее критикуют как грубую ошибку, послужившую усилению позиции Джинны. Конференция в Симле 1945 года оказала такое же действие. Граф Уэйвелл, сменивший Линлитгоу на посту вице-короля, руководил конференцией. На ней прозвучало предложение преобразовать вице-королевский исполнительный совет в нечто вроде правительства. Конгресс отверг это предложение, вместо того чтобы назначить туда своих представителей, в том числе и мусульман. Джинна настаивал, чтобы всех мусульман назначила Лига. В результате и Джинна, воспользовавшись правом вето, отклонил предложение.

В начале 1946 года под руководством набиравших силу британских лейбористов в Индии состоялись новые выборы, которые подтвердили религиозный раскол общества. Впервые с 1937 года выборы сильно запоздали. Они стали прелюдией к дальнейшим переговорам. Но они основывались на принципах реальной, хотя и очень скромной выгоды и на сохранившейся с 1936 года системе резервирования мест. Когда Лига заняла все зарезервированные места, а Конгресс – все свободные, религиозный раскол усилился. Кроме Северо-Западной Пограничной провинции, где племенные отношения и пуштунский язык способствовали сохранению верности Конгрессу, и Пенджаба, где большинство мусульман стояли за не расколовшуюся на течения, крестьянскую Юнионистскую партию, Джинна собрал всех мусульман Индии. Противиться его требованиям о создании Пакистана было решительно невозможно. Конгресс же, наоборот, хоть и имел численное превосходство, больше не представлял интересы всех общин. Критики, главным образом левые, утверждали, что имей все равное право голоса, результаты выборов оказались бы совсем другими. Возобладали бы претензии Лиги и идеология социалистов с их заботой о промышленных и сельскохозяйственных нуждах, с их позицией третьей силы в межобщинных спорах. Короче говоря, выборы оказались еще одной уступкой, еще одной ошибкой.

Тревога Уэйвелла привела к тому, что в марте – июне 1946 года в Индию направилась миссия британского правительства. Последовали мучительные переговоры по поводу созыва учредительного собрания (которое должно принять новую конституцию) и временного правительства для решения внутренних вопросов. Обе стороны, хотя это и не странно, наделали ошибок. Джинна, казалось, отказался от идеи Пакистана, когда ему сказали, что по условиям Лахорской резолюции понятие «областей, где мусульмане составляют численное большинство», означает, что из состава Пакистана следует исключить те районы Пенджаба и Бенгалии, где большинство составляют индусы. Затем он вместе с Конгрессом взялся за сложный процесс группирования провинций для выборов учредительного собрания. Это было расценено как прорыв. Но система оказалась настолько сложной, что каждая сторона воспринимала ее по-своему. Последовали взаимные обвинения, и дошло до того, что в августе 1946 года Лига призвала «мусульманский народ» к «открытым действиям». Результаты таких действий предсказать трудно, но они могли быть ужасными. Временное правительство было назначено, но только с одобрения вице-короля. Неру стал премьер-министром, а Лиакат Али Хан из Лиги занял пост министра финансов. Это правительство наглядно показало, почему коалиции не удается совместная работа.

В отчаянии от пагубной поддержки Лондона и от непримиримых индийских лидеров, Уэйвелл из самых лучших побуждений и в качестве последнего средства предложил «План прорыва». Само понятие прорыва подразумевало, что Конгресс и Лига не могут договориться в формате, предложенном миссией. Британское правительство, конечно, не одобрило «План прорыва». Уэйвелл, как главнокомандующий, выводивший в 1942 году армию из Юго-Восточной Азии, планировал подобное отступление и из Индии, фактический вывод британских солдат и чиновников сперва с юга на север, затем из провинций, подчиненных Конгрессу, в провинции, подчиненные Лиге. Он также предполагал, что вывод будет завершен к 31 марта 1947 года.

Несмотря на военную окраску такого отступления, его политические последствия трудно себе представить. «План прорыва» больше походил на план разрыва. Он мог послужить хорошим поводом для восстановления позднемогольских отношений и для начала гражданской войны. Из всего плана одобрили только дату вывода войск. В феврале 1947 года было объявлено, что к июню владычество Британии в Индии закончится.

Вначале и Конгресс, и Лига торжествовали. Потом срочность вопроса придала дискуссиям остроты. Конгресс, не соглашаясь на компромиссы, добавлял жара требованиями отправить в отставку всех министров из Лиги, не желавших сотрудничать. Лига раздувала огонь попытками сместить правительства Пенджаба и Северо-Западной Пограничной провинции, ей не подотчетные.

В марте 1947 года, когда условленный срок приближался, правительство Эттли заменило Уэйвелла на Луиса Маунтбеттена и, что важнее, уполномочило того вершить дела, не советуясь, как было заведено раньше, с Лондоном. Маунтбеттен казался удачным кандидатом. Как кузен короля, он имел отношение к высокой политике, а как главнокомандующий в Юго-Восточной Азии в последние годы войны, сочувствовал националистам Индонезии. У него не было своих планов относительно Инди и а его ненасытное самолюбие делу не вредило. Во всяком случае требовалось все завершить поскорее. Назначение Маунтбеттена показывало, насколько сильно Великобритания стремилась уложиться в срок. Неру оценил это стремление. Он очень хорошо принял лорда Луиса и особенно его жену Эдвину. Легендарное обаяние Маунтбеттена способствовало тому, что двухсотлетняя колониальная эксплуатация закончилась теплыми улыбками и сердечными рукопожатиями.

Всем, даже разочарованному Уэйвеллу было ясно, что Джинна и мусульмане не отступятся от идеи Пакистана, одобренной самими британцами. Тем не менее Маунтбеттен предложил тщательно изучить расстановку сил – какие провинции и княжества собираются присоединяться к Индии, какие к Пакистану, а какие не собираются вовсе. Это не устраивало Неру, который заговорил о «балканизации» Индии. Его протесты не позволили провести подробное исследование, и Маунтбеттену пришлось смириться с неизбежным разделением.

Итак, в июне 1947 года вице-король с гордостью объявил о соглашении Конгресса и Лиги по разделению власти на два государства. Провинции приняли свое решение. Бенгалия и Пенджаб были разделены по религиозному признаку, княжества торопились примкнуть к Индии либо к Пакистану. Чтобы ускорить формальности и оставить британской гордости фиговый листик, решили оставить третью сторону для контроля над разделом. Было решено, что власть будет делиться на основе статуса доминиона. Это требовало поправки к закону об Индии 1935 года, чтобы его можно было отменить и принять законы о соответствующих новых государствах. Чтобы помочь неловкому временному правительству, Маунтбеттен даже перенес окончательный срок вперед, на 15 августа 1947 года. Еще десять недель было выделено для конституционной, общественной, военной и инфраструктурной вивисекции субконтинента.

Джинна настаивал на том, что Пакистан отделяется от Британской империи, а не от независимой Индии, поэтому День независимости в Карачи праздновался 14 августа. Маунтбеттен присутствовал на церемонии, несмотря на панику из-за бомбы, которую кто-то подложил на трибуну Джинна, в отличие от Неру, не был очарован мальчишеским обаянием Маунтбеттена. Отказав вице-королю, пожелавшему стать генерал-губернатором обоих государств, он сам занял пост генерал-губернатора Пакистана и стал первым председателем конституционного собрания. Он именовался «Каид-и-Азам» («Верховный вождь»), и во время пятничной молитвы верующие молились за него. Он сделался не просто главой государства и отцом народа, но конституционным халифом. Для представителей места не оставалось, даже для близко связанных с домом Виндзоров.

Ночью 14 августа Маунтбеттен из Карачи самолетом направился в Дели, где состоялось гораздо более торжественное празднество. В эту ночь Неру произнес одну из самых знаменитых своих речей. По стилю она неприкрыто напоминала речи Черчилля, с его затейливыми «свиданиями с судьбой», и перекликалась с «часом свидания» в «Хорасе Уолполе» – знаменитой поэме, написанной человеком, который воспитывал индийскую науку, Томасом Бабингтоном Маколеем. Короче говоря, речь предназначалась для истории.

Много лет назад мы назначили свидание с судьбой, и сейчас настала пора выполнить свое обещание, не сполна, но в весьма существенной степени. Когда пробьет полночный час и весь мир будет спокойно спать, Индия проснется, чтобы жить и быть свободной. Наступает миг, который редко случается в истории, когда мы перешагиваем из старого в новое, когда кончается эпоха, когда душа народа, столь долго притесняемая, находит освобождение. И в эту торжественную минуту мы, как подобает, даем обет служения Индии, ее народу и еще более великой цели – всему человечеству.

«Безумие охватило людей»

Неру, Маунтбеттен и многие из их сторонников ясно осознавали, что сейчас творится история. В речах, мемуарах и хрониках они сами об этом говорят. Историки им признательны. Но существует опасность, что иную картину откроют такие документы, как протоколы конференций или журналы правительственной палаты, где точно расписано, что, когда и зачем. Вдали от пятнистых лужаек Нью-Дели громкоговорители на городских площадях огласят новые программы, пусть и не так решительно, как в те дни, когда объявляли независимость.

В стране ограниченного сотрудничества, зато безграничного несотрудничества довольно сложно назначать свидания и выполнять обещания, поэтому переход от жестокого противостояния к взаимному одобрению был весьма неожиданным. В других местах историю творили не столь осознанно. Часто более поучительно и всегда более мучительно, что заставляло приглушить благородный восторг, мешало разглядеть разницу между старым и новым, не говоря уже о «редком миге истории», который их разделял.

В 1943 году незваным гостем из прошлого нагрянул голод, который охватил значительную часть нижней Бенгалии. В тяжелые военные годы бескормицу ждали. Когда Бирму заняли японцы, прекратились поставки риса. Собственные запасы зерна в восточной Индии ушли на военные склады, которые оказались им завалены. Вдобавок железные дороги тоже заняли военные, а корабли с бенгальских рек реквизировали, боясь, как бы на них не приплыли японцы. К тому же урожай был невелик, но если бы власти распределяли его экономно, чтобы спекулянты не сложили все в амбары и не подняли потом цены на зерно, голода бы не случилось. Причиной стала ошибка чиновников. Когда в июле Калькутту заполонили ходячие мертвецы, испускавшие дух прямо на улицах, Линлитгоу уехал в Англию, оставив Индию, как он писал, «в неплохом состоянии». В правительстве Бенгалии тоже произошли некоторые изменения. Министры из Мусульманской лиги оказались неопытными и растерялись. И что хуже всего – британский губернатор провинции, наделенный большой властью как раз на случай подобного кризиса, был до того болен, что не смог подняться с постели.

С июля по ноябрь голод свирепствовал почти бесконтрольно. Когда в октябре недавно назначенный Уэйвелл посетил пораженные голодом районы, он назвал положение «худшим из бедствий, поражавших народы под властью британской короны». Он не преувеличивал. Погибших от голода было столько, что их даже не смогли сосчитать. Оценки расходились в цифрах от двух до четырех миллионов человек. Но даже если принять за правду меньшую из величин, выходит, что голод убил больше индийцев, чем обе мировые войны, вся война за независимость и межобщинные стычки из-за разделения Индии. «Британское правление началось с голода в Бенгалии в 1770 году. Сейчас перед нами такая же катастрофа»^{395}.