Текст книги "История Индии"

Автор книги: Джон Кей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 43 страниц)

Идея образования халифата работала не на независимость Индии, а на независимость дар аль-ислама, исламского мира. Банди надеялся, что совместная деятельность укрепит связь между народами. На некоторое время это произошло. Движение несотрудничества, начатое Ганди и сторонниками халифата в середине 20-х годов, вскоре поддержал Конгресс, потрясенный зверствами в Пенджабе. Пора было проводить долго откладывавшиеся реформы Монтегю – Челмсфорда.

Индийское влияние в правительстве возрастало на всех уровнях. Появился новый принцип, известный как диархия. Теперь повседневные вопросы – сельское хозяйство, здравоохранение, образование, местное управление – из центрального правительства передавались в управления провинций. В провинциях появились министры, которые избирались из местных законодательных советов и отчитывались перед ними. Сами же советы выбирали индийцы. Диархия означала, что названные вопросы передавались под контроль индийцев, с той оговоркой, что на решение министров мог наложить вето губернатор. Вдобавок в исполнительном совете при вице-короле место одного индийского советника заняли сразу трое, а центральный законодательный совет разделился на две палаты – законодательное собрание и государственный совет. В обеих большинство депутатов были выборными, но и здесь вице-король сохранял высшие полномочия.

До войны такие новшества вызвали бы сенсацию, но в 20-х годах их едва ли было достаточно. За заслуги во время войны Индии позволили отправить своих представителей на Версальскую мирную конференцию, ее включили в Лигу Наций. Национальные аппетиты Индии выросли, она уже не довольствовалась жидким питательным бульончиком конституционных уступок. Ганди удалось чуть не угрозами выжать из Конгресса слова признательности за реформы, это была скорее вежливость, чем благодарность. После Амритсара для Ганди, как и для большинства депутатов Конгресса, диархия означала неловкое извинение за «дайерархию». Кроме того, власть, данная вице-королю и губернаторам, практически сводила на нет тонкий налет самостоятельности. Что касалось новых должностей, то едва Конгресс снова объявил акцию несотрудничества, от них первых стали отказываться.

В сентябре 1920 года на собрании Конгресса в Калькутте Ганди, предлагая новую программу бойкота, уверенно заручился поддержкой большинства. К декабрю, когда состоялись выборы, пусть и оставался значительный раскол по группировкам, Конгресс был готов занять более жесткую позицию. Несотрудничество нашло такую поддержку на всех уровнях, что Ганди не без гордости пообещал сварадж через год.

В 1921 году Индию посетил принц Уэльский (будущий Эдуард VIII). Он прошествовал по улицам в полной тишине – сказывался бойкот. Земледельцы Уттар-Прадеша и других районов образовывали кисан сабхи (крестьянские союзы), чтобы отстаивать свои интересы. Заводские рабочие от Бомбея до Бенгалии устраивали забастовки и тоже объединялись в союзы. Среди десятков тысяч человек, брошенных на короткое время за решетку, оказались и двое Неру.

Но 1921 год закончился, а сварадж, который обещал Ганди, так и не наступил. Более того, Ганди, похоже, потерял контроль над ситуацией. Он рассматривал сварадж, как и сатьяграху, и в личном, и в общегосударственном смысле. Это слово можно перевести как «самоконтроль», «самостоятельность», «самоуправление». Политическая свобода вырастает из освобождения экономического и зависит от того, какие товары производятся, какие закупаются. Оно требует идеологического освобождения от западного материализма, личного освобождения от привычки к рабству и от засилья страстей. Ганди призывал прясть, всей страной крутить колеса прялок и носить одежду из кхади (домоткани). Его призывы казались странными на фоне общенационального подъема. Но он усматривал в этом дисциплину и средство достижения мировой гармонии. Короче говоря, у него были свои цели, как и у всех остальных. А пока приверженцы халифата взирали на полумесяц международного ислама, первые коммунисты Индии размахивали молотом марксизма, а социалисты, такие как Джавахарлал Неру, брались за серп крестьянских союзов. Индусы-ревайвалисты мечтали о Рамрадже (утопии «Рамаяны»), сикхи – о возвращении закона кхалсы. Практически любая каста и любой народ имели шанс проявить себя. Ганди в то время думал о спасении Человека.

В начале 1922 года, пытаясь переориентировать движение, он объявил о новой фазе гражданского неповиновения, которая должна была начаться в гуджаратском городе Бардоли и включала в себя полный отказ от уплаты налогов. Сидевшие за решеткой активисты приободрились. Индия вступала в решающую схватку. Затем внезапно Ганди призвал все прекратить. Сотрудничество индусов и мусульман и так висело на волоске. М. А. Джинна вышел из состава Конгресса, бойкотируя новые реформы и считая методы Ганди пустой болтовней. В далекой Керале каликутские и каннанорские мопла (мусульмане, происходившие от первых арабских торговцев, поселившихся на Малабарском побережье) подняли оружие против индусов и европейцев. На севере Мадан Мохан Малавия основал ревайвалистскую партию Махасабха, напоминавшую Арья Самадж. Его обвиняли в том, что он насильно подвергает мусульман индуистскому посвящению. Когда пришли новости из Уттар-Прадеша, прокатилась волна насилия. Был сожжен полицейский участок, и в огне погиб 21 полицейский. Для Ганди это стало последним ударом. Определенно, Индия не готова к самоуправлению. Он вернулся к прялке. Вскоре его арестовали за подстрекательство и приговорили к максимальному сроку заключения в шесть лет. Ганди смиренно принял приговор.

Отчасти из-за разочарования, отчасти из-за сорвавшихся надежд этого года Мотилал Неру и прочие смогли доказать в Конгрессе, что ограничения реформ можно выгодно использовать и что система рождает сварадж. Их стали называть свараджистами, они выступали за выборы и дутые должности и поддерживали линию правительства. Но вскоре сторонников Мотилала переиграли силы, представлявшие вице-короля и губернаторов, поэтому их пыл поугас, и они стали более активно сотрудничать с Конгрессом.

Так к 1923 году многие члены Конгресса растеряли энтузиазм, а мусульмане считали, что индусские соратники их предали. Еще хуже обстояло дело с халифатом. В 1924 году турок Кемаль Ататюрк сверг последнего османского султана и упразднил мусульманскую систему управления. Индийские мусульмане остались в таком одиночестве, в каком не бывали никогда. По словам известного историка, «их построили, а вести некуда». «Они направили свою повозку на полумесяц халифата, а в результате только прокатились по парку»^{384}. Обретя горький опыт, мусульмане Индии еще десять лет собирались с духом, чтобы объединиться вновь. К тому времени Али Джинна вступил в Мусульманскую лигу и идею халифата сменила идея индийского дар аль-ислама.

Пока Ганди томился в тюрьме, некоторые из его учеников, например Раджендра Прасад, продолжали бойкотировать правительственные должности и сосредоточивали усилия на социальной программе, столь дорогой их лидеру. С 1925 года в этой программу нашлось место образованию и помощи обездоленной части индийского общества, известной под названием «наприкасаемые». Ганди переименовал их в хариджанов (божьих детей). Тем временем Джинна отошел от обеих группировок Конгресса. «Коммунальный раздор», как называли индо-мусульманский конфликт, усугублялся. В 1926 году мятежи в Калькутте унесли более сотни жизней.

Британцы, весьма довольные ссорой националистов, ликвидировали две смущавшие их уступки: доступ к главным административным должностям и к руководящим постам в армии.

Когда Индия обрела финансовую автономию, значительная часть «теории каналов» стала неактуальна. Вскоре налоги на импортную одежду выросли настолько, что продукция ланкаширских фабрик перестала занимать первое место на рынке. «У британцев в Индии остались громадные экономические интересы, но появился принцип тарифной автономии, и дни былого экономического империализма закончились»^{385}.

Политические достижения оказались более спорными. Реформы Монтегю – Челмсфорда предусматривали реорганизацию и дальнейшее развитие «деятельного правительства» в течение 10 лет. В 1928 году парламентская комиссия под руководством сэра Джона Саймона собралась, чтобы проанализировать ситуацию и сделать выводы. Но «по недосмотру» в ней не оказалось ни одного индийца. Кроме того, консервативное правительство Болдуина прославилось своей непопулярностью, несмотря на реформы «Монтсфорда». По всей Индии комиссию встречали массовые демонстрации. Конгресс открыто ее бойкотировал, а Ганди, освобожденный по медицинским показаниям, вернулся в политическую борьбу.

Когда не помогли другие меры, британский снобизм вынес решение, на которое националисты отреагировали с редким единодушием. Опровергая доклад Саймона, Конгресс призвал провести съезд всех партий и объявить доминион Республикой Индия, подобно тому, как произошло в Канаде и Австралии. В конце 1928 года молодой Джавахарлал Неру провел в Конгрессе идею пурна свараджа – полного самоуправления. Это означало независимость. В декабре 1928 года Конгрес поднял зелено-бело-шафрановый флаг под крики: «Да здравствует революция!» Первый День независимости, увенчавший долгую борьбу против британской короны и утвердивший пурна сварадж, праздновался 26 января 1930 года.

Этот триколор и сейчас является флагом Индии, и, хотя независимости пришлось ждать 17 лет, праздник отмечается до сих пор. Но, по иронии, в тот день, когда родилась Республика Индия, Конгресс собрался в Лахоре – городе, который ныне относится к Пакистану и который по стратегическим причинам может стать его столицей. Зеленая полоса на флаге означает ислам, шафрановая – индуизм. Но Мусульманская лига для рождения республики не сделала ничего. Джинна покинул съезд после того, как его предложение об отдельной мусульманской «курии» отвергли. Он сказал тогда, что если не принять мер, то всех ожидает революция и гражданская война. Его слова восприняли как угрозу, но это было пророчество. Последующие десятилетия ушли на решение проблем политического устройства субконтинента, вытеснение британцев и наведение порядка в постколониальном мире.

Глава 19

КОГДА ПРОБЬЕТ ПОЛНОЧЬ

1930–1948 гг.

Разобрать баррикады

Фигура Махатмы Ганди, с тонким длинным посохом в худых руках, повязанная платком и дхоти, скоро стала хорошо узнаваемым символом антиколониального протеста. Скудная одежда подчеркивала беззащитность апостола ненасилия, крепкий посох означал несгибаемость духа борца за права народа. Но если полуобнаженный Ганди призывал мир обратить внимание на борьбу Индии, то Джавахарлал Неру, выглядевший безупречно даже в домотканом костюме, призывал Индию обратить внимание на борьбу в мире.

Во время поездки по Европе в 1927 году Неру посетил Конгресс угнетенных народов в Брюсселе, его выбрали в исполнительный комитет Лиги против империализма и пригласили в Москву на десятилетие Октябрьской революции. Неру был социалистом еще со времен учебы в Кембридже, у него остались тесные контакты с британской лейбористской партией. Мировое марксистское движение видело в нем удачное пополнение. Неру в 1930 году заставил Конгресс потребовать полной независимости Индии, затем подкрепил эти требования новой программой гражданского неповиновения, а теперь обращал внимание на то, как изменилась международная обстановка.

По всей Азии борьба против колониализма тоже входила в финальную стадию. Сукарно – еще один обаятельный молодой лидер – бросил вызов Нидерландам в их ост-индских владениях или, как стали говорить, в Индонезии. Подобно Индийскому Национальному конгрессу, Национальная партия Индонезии (НПИ), добиваясь независимости, получила мощнейшую народную поддержку. Когда в 1930 году Сукарно судили за подстрекательство, он произнес одну из самых выдающихся речей своего времени. «Солнце не встанет от крика петуха, – утверждал он. – Петух кричит, оттого что восходит солнце». Освобождение от колониального управления было исторически неизбежно, пробуждение народов Азии – неостановимое явление, а не результат воли их лидеров. Даже Неру не смог бы сказать лучше. С берегов реки Рави, из окрестностей Лахора, в новогоднюю полночь 1930 года он приветствовал новый индийский флаг. Заря нового десятилетия предвещала светлую эру освобождения и процветания для всей Азии. «Можно даже услышать, как звучат обещания, которые держат, – говорил Сукарно своим сторонникам. – Как далекий звук гамелана лунной ночью».

В Манчжурии уже рассвело. «Восходящее солнце» выплыло на хвосте претензий Японии на материковые территории, которые затрагивали и Индонезию Сукарно, и даже Индию Неру. Первая проба деколонизации, пусть негромкая, произошла в северном Китае и тоже в 1930 году Британцы спустили флаг в порту Вэйхай, который называли вторым ГЬнконгом. Со времен Войны за независимость США это был первый случай, когда Британия отдавала территории национальному правительству. В том же году в настоящем ГЬнконге группа вьетнамских беженцев, которой руководил Нгуен Ай Куок, основала Коммунистическую партию Индокитая. Позже эта партия станет главной силой антифранцузского Вьетминя. Нгуен Ай Куок после десяти лет подпольной работы приобретет известность под именем Хо Ши Мин.

Это был год больших надежд для национальных движений. Год, когда великие державы распростились с мыслью о том, что они представляют мировой порядок. Упадок в Малайе был столь силен и настолько снизил спрос на каучук, что наемные работники-тамильцы стали возвращаться в Индию, а плантаторы-европейцы одалживали денег, чтобы уехать домой. Индийским капиталистам тоже пришлось тяжело. Промышленность Бенгалии, зависевшая от экспорта джута, стояла на пороге краха. Даже в Лондоне и Нью-Йорке дела обстояли не лучшим образом. В 1929 году обрушились рынки. В 1930-м разразилась Великая депрессия. Концертные залы превратились в столовые, а улицы промышленных городов наполнились толпами голодных безработных. Избранные правительства осторожничали. Приоритет получали расходы на внутренние социальные нужды. Власти добивались сторонники этого приоритета, как, например, лейбористская партия Великобритании, те, кто критиковал международные программы поддержки и приветствовал распад империи. Западный капитализм пребывал в кризисе, там же находилась и колониальная система, которую (если верить империалистам) он подпитывал или которая (если верить марксистам) подпитывала его. В любом случае после 1930 года западные империи стали терять Азию. Великий идол империализма XIX века сотрясся, и его механизм поломался. За 30 лет все империи покинули Азию, только американский фургон застрял в болотах Вьетнама.

Интернационалистам, таким как Неру, не терпелось разобрать баррикады, но непостижимый Ганди начал свой марш в историю, и водовороты бурного времени словно его сторонились. В 1920 году он занимался прялками, в 1930 – солью. Неру был в отчаянии. «Соль внезапно стала мистическим словом, словом силы… Мы в замешательстве, национальную борьбу нельзя заправить обычной солью»^{386}. Комиссия Саймона рекомендовала не менять центральное правительство и даже не думать о статусе доминиона, на котором настаивали Беспартийный съезд и Мотилал Неру в своем докладе. Казалось, даже питательный бульон уступок высох. Теперь борьба нового Конгресса за полную независимость и деятельность Неру и Ганди нуждались в новых инструментах и требовали новой программы действий.

Но Ганди решил в последний раз напрямую обратиться к вице-королю, лорду Ирвину. Он потребовал снизить налог на землю вдвое, закрепить курс рупии, запретить продажу алкоголя, защитить индийских производителей одежды, отменить налог на соль, выпустить политических заключенных и много чего еще. Никто не ожидал, что Ирвин на это согласится. Махатма, жалостливый взгляд которого таил хитрость и непреклонность, проверял, насколько действенным при такой расстановке сил окажется воззвание к массам. В конце февраля 1930 года он объявил, что главной точкой приложения усилий станет соль. Массовое неповиновение должно было означать, что человек вправе пользоваться обычными, общедоступными благами беспошлинно.

Соль издавна добывали в прибрежных солеварнях, откуда увозили на продажу в глубь материка. По крайней мере, со времен Великих Моголов эта добыча составляла монополию государства и облагалась налогом. В XVIII веке Ост-Индская компания получила фирман падишаха Фаррухсияра, освобождавший ее от местного налога на соль. Распространив это право на своих агентов, Компания захватила монополию на торговлю солью в Бенгалии и пользовалась ей до самой битвы при Плесси. Роберт Клайв отменил монополию Компании, и с тех пор налоги стали отходить правительству. Налог был низок. Керзон пытался снизить его еще сильнее. Потом он немного повысился, но все равно составлял менее четверти рупии в год на человека. В сумме он не приносил и четырех процентов государственного дохода. Зато его собирали повсюду – ведь соль употребляли все. И возмущались тоже все. Как объяснял Ганди, «кроме соли, да еще воды, нет ничего такого, за что можно обложить налогами всякого, даже миллионы голодающих, больных, увечных и беспомощных. Значит, этот налог – самый бесчеловечный, каким можно обложить население». Из древнего пережитка налог внезапно превратился в вопиющую несправедливость. Поскольку монополия на соль имела законные основания, все, кто ее нарушал, подлежали наказанию.

По этому поводу Ганди собрал сторонников, оповестил прессу и приступил к одной из главных стадий борьбы за независимость – начал месячный соляной поход от своего ашрама Сабармати под Ахмадабадом до Данди, на побережье Гуджарата. Там «6 апреля 1930 года, взяв щепотку соли, Ганди-джи торжественно провозгласил Движение гражданского неповиновения, каковое в истории национального освобождения осталось непревзойденным для тех крестьянских масс, которые оно избавило от гнета»^{387}.

По всей стране, от северо-западных границ до Восточной Бенгалии и Тамилнада, состоялись и другие походы. Некоторые имели своей целью крупные соляные заводы, где тысячи протестующих были избиты полицией и арестованы. Правительство, удивленное, что предметом яростных протестов стал такой пустяк, как налог на соль, вначале реагировало осторожно. Но активное гражданское неповиновение, поддержанное даже пассивными сторонниками несотрудничества, бросало открытый вызов закону. По мере того как движение распространялось, повсюду начинались споры, нужно ли платить арендную плату, подоходный налог, отдавать в залог землю и имущество. Многие этого не делали. К тому же движение совпало со всплеском активности террористов на таких окраинах, как Читтагонг и Пешавар. Менее чувствительным, зато более эффективным было массовое участие людей в мирных акциях, в пикетировании заводов, производивших алкоголь, в бойкотах-свадеша, в харталах торговых предприятий и сельских сатьяграхах (приправленных нарушением лесных границ). Позже Джавахарлал Неру оценил количество участников акций протеста 1930 года в 92 000 человек (по официальным данным – около 60 000). Среди задержанных оказывались и он, и Мотилал, и вся верхушка Конгресса, и даже Ганди. Комитеты Конгресса были объявлены незаконными, вышли специальные указы о цензуре прессы и запрете пикетов.

Однако кампания оказалась сравнительно недолгой. Она едва дотянула до 1931 года, и хотя в 1932–1934 годах возобновлялась, полной силы уже не набрала. Более того, если она была призвана «не столько ослабить администрацию, сколько усилить и объединить индийский народ, чтобы он мог влиять на политику»^{388}, успехи ее были невелики. В отличие от выступлений против законов Роулатта в 1919–1922 годах, протесты 1930–1931 годов не получили поддержки мусульман. Приправа оказалась не столь универсальной, как надеялся Ганди, и мусульмане предпочли соль правительства соли Конгресса. Фактически, Джинна и другие мусульманские лидеры оказались на стороне Лондона. Они, как и в случае реформ «Монтфорда», пожертвовали революцией ради нового витка дискуссий.

Чтобы сгладить негативную реакцию на отчет Саймона, вице-король Ирвин заявил, что своей целью реформы «Монтфорда» ставили достижение статуса доминиона. Он предложил созвать конференцию, на которой будут представлены интересы всех партий. Причем предполагалось не ограничиваться обсуждением доклада Саймона. Фактически британцы надеялись отвести индийцам глаза, чтобы вместо волнений из-за мелких реформ они занялись обсуждением будущего статуса Индии, ее положением автономного государства и доминиона в составе Британской империи. Образно говоря, участникам конференции предлагалось обсуждать границы леса на карте и позабыть о живых деревьях.

Конгресс, имея более привлекательные ориентиры, отказался от участия. Там рассматривали статус доминиона как альтернативу пурна свараджу, полной независимости, и подозрительно относились ко всему, что было связано с конференцией. Первое заседание конференции состоялось, как выразился Ганди, словно «Гамлет» без принца. Но когда в 1931 году конференция собралась на второе заседание, Ганди посетило одно из его внезапных озарений. После личной беседы (уязвленный Уинстон Черчилль иронизировал над тем, что представитель короля снизошел до разговора с «полуголым факиром») Ганди и Ирвин подписали пакт об освобождении арестованных и других уступках. Теперь Ганди доверял Ирвину и с готовностью принял участие в конференции, которая возобновила заседания в конце 1931 года.

Уже на первом заседании были представлены различные мусульманские партии, включая Лигу, индуистские ревайвалисты из Махасабхи, сикхские и христианские общины, хариджаны, индийские англичане, многочисленные профессиональные группировки; присутствовала и внушительная делегация британских парламентариев. Даже без принца список был внушителен. А кроме того, принцы там были, да еще целая армия рыцарей: на конференцию явились представители многих индийских княжеств, большинство которых получили титулы от британской короны и носили свои, индийские, каковые сперва приравнивались к официальным, а потом стали их дополнять.

Крах идеи федерации

Хайдарабад, Джамму и Кашмир, Майсур, Траванкор, государства маратхов в центральной Индии, фалангу раджпутских государств в Раджастхане и целый архипелаг княжеств Гуджарата, Ориссы, Бенгалии. Ассама. Уттар-Прадеша и Пенджаба объединяло подчинение имперскому правительству. Подобно вассальным государствам прошлого, они представляли собой «общество царей», которое узаконил империализм и которое удовлетворяло его нуждам. Но все вместе они составляли более трети населения субконтинента и около половины его площади. Без них Индия стала бы побитым молью платком, готовым рассыпаться при малейшем прикосновении.

Пока британцы управляли остальными провинциями Индии, самостоятельность этих княжеств их не особенно заботила, поскольку каждое из них по отдельности заключало союз с Британией, находилось под присмотром британских чиновников и признавало британское превосходство. Но как только власть Британии в этих провинциях ослабела, проблема княжеств обострилась. Если британцы уйдут, станут ли эти государства действовать самостоятельно? Будут ли соблюдаться условия подписанных с Британией договоров? Будет ли по-прежнему признаваться превосходство Британии? И как будут совмещать левые из Конгресса свои претензии на автономию и территориальную целостность с правом наследования феодальной аристократии, которая не заботится о социальной справедливости и далека от вражды с британцами?

В феврале 1931 года по указанию из Лондона столицей страны был объявлен Нью-Дели. Это была последняя имперская причуда. Столица переносилась в хижины и трущобы, между старой столицей Шах-Джахана и засиженными летучими мышами стенами прочих старых Дели. Такой перенос служил отличным примером империалистического мышления того времени. Столица оказалась в священном сердце города, на красноватом акрополе, стоящем на вершине холма Райсина. Акрополь огибают классического вида секретариаты работы Герберта Бейкера, а венчает храм дома вице-короля, работы Эдвина Лютьенса, где стоят четыре колонны, означающие Канаду, Южную Африку, Австралию и Новую Зеландию. Эти колонны словно приглашают Индию в компанию британских доминионов. Но интересно, что в каждом из этих доминионов содержалась целая федерация различных провинций и протекторатов, которые подчинялись центральному правительству. Считалось, что лоскутное одеяло индийских провинций и княжеств тоже требует создания федерации.

Прогрессивной части британского населения и умеренной части индийского федерация представлялась не только средством дальнейшего дробления Индии, но и возможностью для широкого круга индийцев попасть в центральное правительство. Когда эту идею неожиданно поддержали большинство князей, сторонники федерации воспряли духом до высот холма Райсина. Но все же идея пришлась по вкусу не всем. Такие закоренелые империалисты, как Черчилль, противились всему, что ограничивало власть Британской империи, будь то федерация или что-либо еще. Проект создания федерации они встретили в штыки. Сходным образом отреагировала и большая часть Конгресса – они увидели в проекте попытку не объединить Британскую Индию с княжествами, а, скорее, их разделить. И, конечно, властвовать, разрушив единство индийского народа.

Подобные подозрения возникли не на пустом месте. Если центральное правительство становится федеральным, объединяя власть над провинциями и княжествами, Британия может сыграть роль инспектора. Княжества по-прежнему будут оглядываться на британских чиновников, защищаясь от любых посягательств на свою автономию. С такой поддержкой, да еще при содействии меньшинств (мусульман, сикхов и т. д.), британцы смогут повелевать большинством в федеральном центре. Таким образом, вопросы обороны и иностранных дел останутся под британским контролем на неопределенное время. Как и британские чиновники, которые будут и дальше обеспечивать службу индийской армии на благо Британской империи. Проще говоря, где бы создание федерации ни считалось путем к интеграции и независимости, в Индии оно привело бы к обратному результату – раздроблению и сохранению зависимости.

Несмотря на противоречивые возможности и раскол во мнениях, знаменитый закон о правительстве, принятый в 1935 году после обсуждений на конференции, оказался вполне однозначным. Хотя на деле федерация так никогда и не была создана, значительная часть этого закона была посвящена именно ей. Этот же закон сыграл важную роль в разделении 1947 года, в результате которого появились две конституции и два государства.

Другим неотъемлемым элементом этого закона нужно признать пакет реформ, запустивший долгий процесс индианизации и демократизации провинций. Но он фактически делал провинции автономными. Хотя пользу из этих реформ извлекали не все (действовали имущественные и гендерные ограничения), количество людей, имевших право голоса, увеличилось с семи до тридцати пяти миллионов. Число провинций тоже выросло. Синд отделился от Бомбея, Орисса – от Бихара. Все провинциальные собрания были реорганизованы так, что выбранные индийцами депутаты теперь составляли большинство и могли формировать правительство. Множество субъектов оставалось в подчинении центрального правительства, и многие силовые структуры оставались в подчинении британцев. Но с 1937 года, когда провели первые выборы по новой схеме, провинциальные правительства Британской Индии больше не нуждались в присмотре метрополии.

Тем не менее Неру назвал закон «новой крепостной грамотой». Ему было слишком далеко до идеалов пурна свараджа. На выборах 1937 года Неру голосовал за оппозицию, чтобы продемонстрировать силу Конгресса, и ожидал, что все, кого выбрали, в знак протеста откажутся от должности. Отлично показав свою организованность, партия Конгресса победила на выборах, получив 70 % голосов и, несмотря на раздельное голосование, заняв больше половины кресел. Затем, после долгого и мучительного – почти до синяков – самокопания и против ожиданий Неру, лидеры партии позволили победившим кандидатам занять места в правительстве.

Новым министрам и их почтенным сторонникам тут же нашлась подходящая работа. В каждой провинции свежеизбранные индийцы создавали свои правительства, назначали индийских министров и защищали интересы индийцев. Провинция становилась основной ареной политической жизни, влияние в провинции и самоосознание становились главными инструментами национальной политики. На пути к независимости, когда провинции стали составляющими государства Индия (и Пакистана), этот этап формировал понятие общеиндийской (общепакистанской) национальной власти^{389}. Даже национальное правительство Конгресса не могло сравниться с хорошо организованными, целеустремленными региональными лидерами.

В 1937 году семь провинций (всего их стало 11) обзавелись правительствами, сформированными Конгрессом. Исключениями оказались Бенгалия и Пенджаб, в которых мусульмане слегка превышали по численности другие конфессии. Обе провинции подверглись расколу, и в обеих он закончился почти одинаково. В Бенгалии правительство сформировало мусульманское большинство. Влиятельный англоязычный индусский бхадралок – благородные землевладельцы, «отцы», имевшие влияние в Конгрессе с самого его основания – ощутили грубую реальность демократии и осознали себя выставленными за дверь. Они осудили систему раздельного голосования, и это сделало возможность их избрания еще менее вероятной, чем когда они полагались на мусульман как на предпочтительную, решающую силу. Таким образом, «пока все националисты Индии отвергали «автономию», предложенную в правительственной Белой книге, как фальшивку, бенгальский бхадралок занимался собственными провинциальными политическими амбициями»^{390}. Осудив систему раздельных выборов как «позорную уступку мусульманам», они позорно требовали точно такой же уступки индусам, считая их меньшинством и обеспечивая себе электорат.

Существовал и другой вариант. Политическую арифметику можно пересмотреть, если сменить величины, которыми она оперировала. Керзоново разделение Бенгалии, против которого успешно боролся бхадралок в 1905 году, можно считать не таким уж неэффективным.

В Пенджабе местные интересы тоже ставились высоко, но вместо того, чтобы делить общественные интересы, там закрепили отношения между конфессиями. Под эгидой Юнионистской партии мусульмане, индусы и сикхи работали в правительстве сообща. Сельскохозяйственная продукция Пенджаба закупалась британцами, 3/5 армии набиралось тоже отсюда. Благодаря новым оросительным каналам появлялись новые пахотные земли. По этим причинам Пенджаб стал преуспевающей провинцией, где аграрии заняли привилегированное положение. И индусы, и мусульмане, и сикхи заботились о том, чтобы это положение уберечь, особенно от агрессии городских кредитных капиталов. Разногласия возникали не между индусами, сикхами и мусульманами, а между аграриями и торговцами. Юнионистская партия боролась за законы, которые защищали бы землевладельцев от отчуждения земли и которые в противостоянии интересов городского и сельского населения обеспечивали бы приоритет сельского^{391}.