Текст книги "История Индии"

Автор книги: Джон Кей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 43 страниц)

В космологии Индии образ мандалы обычно служит картой. В центре – священная гора Меру, ось мира, вокруг нее внутренний круг разделен на четыре земли (двипа); одна из них, джамбудвипа («земля розового яблока») – это Земля. Окружает этот круг море, потом еще земля, потом снова море и так далее. Моря заполнены – или названы в честь – известными жидкостями, соленой водой в первом случае, патокой, вином, маслом и другими пищевыми продуктами. Для буквалистов вроде Томаса Бабингтона Маколея, для тех, кто приучен к научной определенности и рационализму европейского Просвещения, эти «моря патоки и масла» покажутся недостойным внимания бредом; единственная надежда Индии на прогресс в том, чтобы отбросить подобную чепуху. С этой целью Маколей в протоколе об индийском образовании в 1830-х годах осудил и с негодованием заклеймил индийскую культуру, настаивая на отказе индийских школ от санскрита и переходе на западный стиль обучения.

Не менее пренебрежительное отношение царило в XIX веке и к реконструкции истории Индии. Пышные описания лотосовых ступней предков и ярких, как звезды, ногтях безжалостно искоренялись из надписей и сасан в попытках извлечь достоверное ядро политической или генеалогической информации. Раджа-мандала – полезный символ политических отношений, пострадавших от такого подхода. Если вкратце, она являет собой следующую идею: точно так же, как космическая гармония зависит от иерархии богов и людей, активно участвующих в торжестве Дхармы, так и политическая гармония зависит от триумфа Дхармы через упорядоченную иерархию царей. Но поскольку эта земная иерархия постоянно под угрозой матсья-ньяя (синдрома «большая рыба есть маленькую»), требуется частая замена.

Раджа-мандала, в которой махараджадхираджа занял место горы Меру в центре или на оси, демонстрирует основной принцип такой замены. Непосредственные соседи центрального «царя царей», стоящего в первом круге, считаются его естественными врагами. В третьем круге есть потенциальные враги, в четвертом – естественные враги потенциальных врагов и так далее. По Каутилье, в этом основа всех внешних отношений и любого мирового порядка.

Дополнительно раджа-мандала, представленная в виде диаграммы, разделена вертикально и горизонтально на четыре квадранта, или четверти. Они соответствуют четырем двипам, землям мандалы. Дигвиджайя Харши, или «завоевание четырех четвертей», была притязанием на вселенское господство. Таким же образом махараджадхираджа, который стал чакравартином, «вращающим колесо» правителем мира, должен соединить обод со ступицей спицами завоеваний и союзов и заставить царей внутри каждого крута мандала-раджи согласиться и примириться с новым, самоцентрирующимся мировым порядком.

Эта география, даже геометрия империи чрезвычайно важна. Она предполагает, что «общество царей» неизбежно влечет за собой частое или, в случае Харши и Пулакешина, почти постоянное установление границ владений. Отсюда также следует, что конфликт становится делом династий, частным, но не интенсивным явлением. Вовлеченные в него отряды состоят, скорее всего, из профессиональных воинов, которые зависят от местного снабжения и транспорта, а в остальном не трогают земледельцев, как во времена Мегасфена. Символические акты подчинения весьма ценились – например, передача накопленных богатств, боевых слонов, музыкальных инструментов, драгоценностей и других символов независимости. С другой стороны, нет доказательств тяжелых потерь и повсеместной разрухи, которые должны сопутствовать хвастливым утверждениям об «уничтожении» противника, как нет и свидетельств экономического упадка. Наоборот, легкость, с которой «искорененные» цари восстанавливали свои царства, говорит о почти ритуальной форме войны, похожей на ту, что сохранилась до XX века в другом обществе индусских царей, а именно – на индонезийском острове Бали.

Вернемся в южную Индию VII века. Пока Пулакешин II праздновал победу над богатой страной Паллавов в Тамилнаде, царь Паллава приготовился снова вступить в бой. У Полилура, местечка близ Канчипурама, где британцы потерпят одно из самых тяжких поражений в Индии, царь Паллава заявил, что «уничтожит врагов», по-видимому Чалукья, и в 642 году выступил на Бадами. Записи Паллавов гласят, что Бадами был разрушен и что царь Паллава, Нарасимхаварман I, так привык наносить поражения великому Пулакешану II, что ему мерещилось слово «победа» на спине противника, когда тот снова обращался в бегство. Несомненно, что Нарасихба-варман вырезал запись о победах на камне в Бадами и после этого принял титул Ватапи-конда, «покоритель Ватапи» (т. е. Бадами).

Чалукьи не остались в долгу. Пулакешин, скорее всего, умер в разгар этих неудач, а царства Чалукьев подверглись нарастающему кризису. Но в 655 году один из сыновей Пулакешина, Викрамадитья I, предъявил права на престол, быстро восстановил независимость Чалукьев и вскоре вновь громил Паллавов. На сей раз Канчи сдался. Потом Паллавы снова нанесли ответный удар. Жаркая борьба двух самых могучих сил засушливого Декана и влажного берега Тамила продолжалась более ста лет с перерывами, когда Паллавы разбирались с Пандьями из южной Мадурай или шли на помощь союзникам со Шри-Ланки, а Чалукьи отвлекались на собственных врагов и на первое арабское вторжение в Гуджарат. Хороший и не такой уж редкий пример раджа-мандалы в духе Каутильи. Пандья, южные соседи и потому естественные враги Паллавов, помогали Чалукьям, тогда как соседи Пандья и их естественные враги, Черы из Кералы и цари Шри-Ланки, оказывали поддержку Паллавам.

Примерно в 740 году Викрамадитья II из династии Чалукьев снова захватил Канчи и на этот раз воспользовался возможностью оставить запись о своей победе. Его слова на мягком песчанике одной из колонн только что построенного Паллавами храма Кайласанатха все еще можно разобрать. Царь хвалится и победой, и своим милосердием к городу, который он пощадил, и к храму, которому вернул золото, тому принадлежащее. Показательно, как и в случае надписей Паллавов в Бадами, что, когда Паллавы вернули себе свою столицу, стереть эти надписи никто не пытался.

Кроме того, это почти непрекращающаяся военная кампания с регулярными «уничтожениями» вовсе не препятствовала царствованию. Сасаны, из которых мы получаем большую часть информации о столкновениях царств, продолжают появляться, а большие храмы, ныне хранящие память обеих династий, продолжают строиться. Нарасимха-варман I, вероятный победитель Пулакешина II, был также известен как Махамалла или Мамалла («великий воин»), в его честь назвали главный порт Паллавов Мамаллапурам (Махабалипурам). Там знаменитые резные храмы, раты, вырубленные из огромного куска камня, были построены при Нарасимха-вармане II (также известном как Раджасимха), который «принял в изобилии титулов – около 250» – и царствовал с 695 по 728 год. Он также построил так называемый Прибрежный храм и начал строительство Кайласанатхи в Канчи^{122}.

Его современником из династии Чалукьев был Виджаядитья, внук Викрамадитья I и еще один обладатель многих титулов и многих храмов. Большинство построек в Айхоле принадлежат времени его правления. Он начал, но так и не завершил первый храм в Паттадакале. Паттадакал был построен на равнине, между городами-близнецами Бадами и Айхола. При потомках Виджаядитьи ему досталась роль церемониальной столицы империи Чалукьев. В первую половину VIII века храмы Чалукьев достигли такого размера и величественности убранства, что во всей Индии равных им нет до сих пор. Соперничать с ними могут лишь храмы в Канчи. Но они разбросаны по большому городу, где много построек более поздних периодов, а в Паттадакале, всегда остававшемся скорее поселком, нежели городом, чашка чая с молоком и поныне – предел роскоши, а храмы возвышаются над сырыми полями сахарного тростника.

Два из этих храмов, стоящие бок о бок, словно инопланетные машины, были построены двумя сестрами, которые по очереди становились женами Викрамадитьи II, того самого, что оставил свой знак на храме Кайласанатха в Канчи. Храмы-близнецы сестер, построенные в честь его победы, напоминают Кайласанатху и поэтому бесспорно принадлежат к так называемому дравидскому стилю (расцвет которого являет великий храм Чола в Тангоре, XI век). Другие, однако, и здесь, и в Айхоле демонстрируют черты криволинейных башен (сикхар), отличающихся от того, что мы привыкли называть Нагара, или северным стилем храмовой архитектуры (знаменитые примеры этого стиля – храмы Кхаджурахо). Есть также прямосторонние пирамиды, которые позже стали ассоциировать с храмами Ориссы, особенно Бхуванешвара. Кажется невероятным, если задуматься, что все эти вариации были разработаны архитекторами Чалукьев. Скульптура и иконография отражают влияние династии Гуптов и подразумевают, что завоевавшие большую территорию Чалукьи послужили «мостом» между севером и югом.

Их паллавские соперники рассчитывали на ту же связующую роль между культурами Индийского субконтинента и индийскими царствами на юго-востоке Азии. Ни у одного региона или династии Индии не было монополии на контакты с Юго-Восточной Азией. Мы знаем, что Бенгалия поддерживала регулярные контакты как с континентальной Юго-Восточной Азией, так и с архипелагами; Фа Сянь проплыл в Индонезию или Малайзию из бенгальского порта Тамралипти, а многие буддисты из Китая и Юго-Восточной Азии добирались до великого университета Наланды в Бихаре через тот же порт. Влияние Ориссы можно проследить в Бирме и Ост-Индии. Поскольку лучшего объяснения нет, вполне возможно, что имя «клинг», под которым индусы все еще известны на Суматре и в Малайзии, происходит от «Калинга», древнего Орисского царства. Похожим образом Карела и Гуджарат имели, по-видимому, регулярные контакты с Юго-Восточной Азией, которые существенно возросли после того, как арабы начали торговлю через Индийский океан.

Однако наиболее обширное влияние на Юго-Восточную Азию с V по VII век оказали Паллавы из Канчи. На материке в VI веке начало складываться новое царство. Центр его располагался в Камбодже. Скоро оно вобрало в себя Фунань, индуистское царство в нижнем течении Меконга, от которого, вероятно, и отпало, и возникло вновь, уже как великое кхмерское царство Ангкор. Его цари, как и многие властители Фунаня и Чампы (другое индуистское государство во Вьетнаме), почти всегда носили имена, оканчивавшиеся на «-варман», в точности как Паллавы. Еще важнее то, что они возводили свое происхождение к союзу местной царевны с неким Камбу. чьи потомки стали известны как «Камбуджа».

От этого слова произошли «Камбоджа» и «Кхмер». Но Камбуджа, как место и как народ, впервые упоминаются в эпосе и в пуранах. Они располагались на дальнем северо-западе Индийского субконтинента, в добрых трех тысячах километров от Камбоджи. Уже было высказано предположение, что сакральная география классиков санскрита имеет тенденцию к повторению, когда новые регионы санскритизируются (например, Матхура, Мадурай и Мадура в Индонезии). Немыслимое смещение Камбуджи с верхнего Инда к среднему Меконгу выглядит еще одним доказательством этой теории. Более того, приятие Камбу как общего предка, кажется, показывает, как такой перенос становится возможен, когда цари государств, лежащих в далеком Индокитае, требуют признания своих прав, полученных от приемного санскритского предка. Что еще более существенно, этот конкретный миф, скорее всего, есть версия истории брахмана Каундиньи и Ивового Листа, его местной царицы. А это, в свою очередь, «показывает определенное родство с генеалогическим мифом Паллавов Канчи»^{123}, даже «поразительное сходство»^{124}.

Отдельно от Индокитая Паллавы. как известно, были втянуты в династическую борьбу на Шри-Ланке, основали Мамаллапурам, удаленный торговый пункт, и установили дипломатические отношения с Китаем. Без сомнения, коммерческие, религиозные и политические факторы сыграли свою роль в усилении прямого, пусть и предполагаемого, влияния Паллавов на юго-восток архипелага. Найденная на Яве надпись сделана письменностью Паллавов, а самый ранний из сохранившихся индуистских храмов этого острова, маленькие вырубленные из камня алтари Гёдонг Сонго в туманных нагорьях Диенга, наглядно показывают связь с архитектурой Мамаллапурама.

В Индонезии, как и в Индокитае, важные политические события шли полным ходом. В VIII веке произошел переход от темной Шривиджаи к власти над морем и династии, которая могла править морской державой, протянувшейся от Суматры до Малайи, Таиланда, Камбоджи и Вьетнама. С точки зрения концепции национального духа водная империя Шривиджаи столь же важна для современной Индонезии, «пеласгического государства», как континентальная империя Маурьев для индийских централистов. Как Чампа и Камбожда, Шривиджая была тем не менее бесспорно индианизированным государством, хотя и более буддийским, чем брахманским. Ее столица, рядом с Палембангом на юго-востоке Суматры, скорее всего, была тем местом, где в конце VII столетия китайский ученый И-Цзин нашел процветающую общину монахов. От общины он получил предварительные сведения, а потом отправился в Бенгалию и Наланду. Вернувшись, он несколько лет жил среди буддистов Шривиджаи и работал над переводом текстов, приобретенных в Индии.

Также в VII или VIII веках на центральной Яве возникли соперничавшие, но, вероятно, связанные друг с другом царства Саилендра и Санджая. Происхождение этих царств и их отношений с Шривиджаей, не говоря уж об Индии, – предмет отдельного обсуждения, но одному из них или обоим нужно приписать первую славную фазу постройки храмов на Яве, которая началась примерно в 780 году. Как в Декане или южной Индии, храмы группируются внутри небольшой окружности, на сей раз с центром в Джокьякарте. Более того, много совпадений во всем, кроме мелких деталей, с нормами планировки и вертикали, обнаруженными в городах Паллавов и Чалукьев.

Единственным ярким исключением является скульптурный колосс Боробудура, наиболее выдающийся, таинственный пример культурных связей Индии и Юго-Восточной Азии. Возможным прототипом этой ступенчатой ступы беспрецедентных пропорций были, по предположению Сюаньцзаня, не дошедшие до наших дней ступы северной Индии, а также археологические свидетельства обширных руин и постаментов в таких городах, как Нандангарх и Пахарпур в Бенгалии. С другой стороны, если ступа была изначально холмом, который разбили на террасы и облицевали камнем, в ход могли пойти параллели с прихотливым террасным ландшафтом Явы и храмами ее доиндуистких горных божеств.

Археология этой постройки ничем не помогает разрешению вопроса. Начатое, очевидно, в 775 году, здание приобрело окончательный вид к 840-му, и за этот период его часто перестраивали и даже придавали иной статус. «Монумент был построен минимум в четыре этапа… он начинался как индуистский храм, а после второго этапа превращен в буддийское место поклонения»^{125}. Как бы то ни было, общее мнение таково, что план первого этажа Боробудура, и в первоначальной версии, и в окончательном виде, представляет собой классическую мандалу. Четыре ее стороны, каждая размером примерно с ширину футбольного поля, постепенно зазубриваются, а углы скругляются настолько, насколько позволяет прямоугольное строение. Последовательные ярусы, внутренние круги на плане, повторяют тот же узор, пока три самых верхних не становятся на самом деле круглыми. Более того, каждый ярус доступен только с пролета ступеней, расположенных в центре каждой стороны. Соединяясь, они делят монумент на четыре четверти.

Похожий дизайн можно увидеть на плане современных храмов, стоящих напротив ступ и на Яве, и в Индии. Вертикали добавляют еще одно важное измерение этого символизма, как явствует из растущих амбиций потомков Чалукьев в Декане. Здесь нужно отметить, что постройка храмов стала царской прерогативой. Все, за исключением вспомогательных алтарей, служило цели выразить царское величие, произвести впечатление на подданных, напомнить о покорности вассалам и пригрозить врагам.

Поэтому «строительство храма, буддийского или индуистского, было важным политическим актом»^{126}, «настолько же, насколько война является актом мира»^{127}. Это может быть, однако, неверно истолковано. Когда новые исламские захватчики пересекли пустыню Синд и прошли отрогами Гиндукуша, династии Индии восприняли это с вопиющим равнодушием, поскольку они тратили все свои ресурсы не на укрепления и конницу, а на полет архитектурной фантазии. На самом деле, они встречали новую угрозу утверждением блистательно дерзкой веры в собственное превосходство и независимость.

Глава 9

ДХАРМА И ПРОТЕСТ

700–900 гг.

Зов муэдзина на заре

Быстрота, с которой последователи Пророка разносили свое учение из аравийских пустынь по всем краям, поразила мир. С 632 года, когда Пророк скончался, за 20 лет арабские армии, не имея боевого опыта, не умея правильно осаждать города, покорили почти все византийские владения в Сирии и Египте, а также империю Сасанидов в Ираке и Иране. Через 40 лет к их владениям добавились северная Африка, Испания, большая часть Афганистана и громадные пространства Средней Азии. Владения арабов растянулись на три континента, от Атлантики до Инда и от Нила до Аральского моря. Такое не снилось ни Александру Македонскому, ни Юлию Цезарю. Неудивительно, что мусульманские летописцы, географы и путешественники прославляли этот успех – он служил прекрасным доказательством истинности мусульманской веры. К 700 году Индия и Китай имели весьма неопределенные границы со своими исламскими соседями, точно так же, как и Франкское королевство в Европе, и то. что осталось от Византии.

Но долго поддерживать такой темп экспансии невозможно. Усиливалось сопротивление извне, внутренние трения приводили к восстаниям в провинциях. Когда в 750 году Омейядский халифат со столицей в Дамаске уступил место династии Аббассидов, сидевших в Багдаде, установился долгий период стабильности и культурного роста. На востоке арабы дошли до Инда столетием раньше, но очень редко переходили реку. В Афганистане их тюркские наследники – скорее грабители, чем правители – долгое время ограничивались тем, что разоряли североиндийские города.

Граница Индии с мусульманами начала постепенно обретать постоянные очертания. Она проходила по Инду, шла через Синд, который теперь находится в Пакистане, к Кабулу в нынешнем Афганистане. На протяжении трех столетий она оставалась почти неизменной. Каннодж и приграничные индийские княжества находились, подобно Константинополю, под постоянной угрозой захвата со стороны соседей, которые высоко ставили свою веру и хорошо умели воевать. Но никому не дано остаться непобедимым. Угроза, растянувшаяся на века, казалась менее опасной. Мнилось, что можно отбиться, что можно мирно жить рядом. В XIII веке Индия, хотя и раздробленная политически, наконец признала господство мусульман, но к тому времени ее структура управления стала более гибкой, чем хрупкие династические древа VIII века. Но и захватчики к тому времени, когда они утвердили свою власть над Дели, хотя и не растеряли нетерпимости к язычеству, но уже перестали тешить себя иллюзиями всеобщего обращения индусов и больше думали об Индии как о богатом земельном наделе.

Возможно, среди арабского войска, впервые вступившего в 663 году на индийскую землю через Боланский проход (возле Кветты в Белуджистане), было немало седобородых фанатиков, которые еще молились с самим Пророком. Боланский проход открывал удобный доступ из южного Афганистана в долины, тянувшиеся до самого Инда. Дальше на юг, в низинном Синде, до масштабного вторжения арабы устраивали отдельные набеги, приплывая на кораблях – многие привлекательные для грабежа места располагались у воды. Фактически первыми мусульманами, за 20 лет до этого прибывшими к индийским берегам, были новообращенные арабские купцы, торговавшие в портах западного побережья. Это происходило в портовых городах династии Майтрака в Саураштре, династии Чера в Керале и даже в городах ланкийских царей. К середине VII века в большинстве из этих городов уже имелись значительные мусульманские общины. Не вызывая вражды со стороны привычного ко всему местного населения, пришельцы продавали в Индии арабских лошадей, а покупали пряности. Торговля процветала, число чужаков росло. Этот торговый путь арабы прибрали к рукам – побережье Синда стало регионом особой важности. А до этого бухточки в устьях рек служили прибежищем для местных племен – прирожденных пиратов.

Непонятно, почему арабы не воспользовались побережьем Синда как плацдармом для вторжения в Индию. В VIII веке эта мысль была очевидна, хотя в VII столетии для арабских набегов более предпочтительной оказалась уже знакомая дорога через Кабул и Хайберский перевал. С другой стороны, Синд как морская гавань терял свою перспективность, потому что продвижение на восток вскоре уперлось бы в Тар (Великую Индийскую пустыню), где сейчас проходит индо-пакистанская граница. Даже история за тысячу лет накопила очень мало сведений об этих местах с тех пор, как Александр Македонский прошел мимо на кораблях, возвращаясь домой. Понятно, что к тому времени она была арианизирована, поскольку Александру оказывали сопротивление и на его пути встречались поселения брахманов.

Впоследствии в Синде распространился и, кажется, вышел даже на лидирующие позиции буддизм. Сюаньцзан, который путешествовал в этих краях всего за 20 лет до вторжения арабов, нашел бесчисленные ступы, среди них, возможно, и Мохенджо-Даро, который спустя 13 веков впервые пробудил у археологов интерес к хараппской цивилизации. Китайский паломник обнаружил также несколько сотен сангх, в которых обитали около 10 000 монахов. Интересно, что буддисты хинаяны, которых китайский махаянист всем сердцем отвергал, представлялись ему изнеженными, капризными и скандальными. Но народ в целом он описал как закаленный и порывистый, а их царство – одно из государств конфедерации Харша – как известное своими урожаями зерновых, скотоводством и экспортом соли^{128}.

К сожалению, Сюаньцзан, писавший настолько правдиво, насколько это возможно для чужеземца, не упомянул о политической ситуации, разве что обмолвился, что некий царь Синда принадлежал к касте шудр. К тому же он был «честным и откровенным»; неудивительно, что при таких характеристиках он «склонялся к закону Будды». Предположительно, этот монарх принадлежал к династии Раи и, вероятно, был в этой династии последним. Согласно мусульманским летописям, в 640 году трон династии Раи захватил брахман по имени Чач. Мусульманские историки очень высоко оценили Чача, хотя тот и был неверным. В «Чач-намэ», исламской истории Синда, написанной в XIII веке, но отражающей события прошлого, рассказывается, как он установил границы своих владений.

От этого царства не сохранилось никаких записей, но можно предположить, что мусульманские историки упоминали его для обозначения границы владений Чача и местных дигвиджаев, дальше которой «завоеватели четырех сторон света» не прошли. Историки пишут, что на севере Чач дошел до Кашмира. Даже если это означает не Кашмирскую долину а просто территорию, которая тянулась тогда до самых равнин Пенджаба, брахман наверняка дошел до подножий Гималаев, потому что там была посажена чинара (платан) и деодар (гималайский кедр), отмечавшие границу. Такие деревья растут в горах. На западе Чач заявил права на Макран – прибрежный район Белуджистана, где посадил пальмы, а на юге добрался до устья Инда. Владениям Чача не хватало только Гандхары на северо-западе, чтобы занять всю территорию современного Пакистана. Как настоящий дигвиджая, он не завершил свои завоевания лишь из-за того, что восточная часть мандалы утопает в песках пустыни Тар^{129}.

Зато именно Чач (или его наместник в провинции Синд) смог отбить нападение арабов через Боланский проход в 663 году. Больше нападений не было, и в 674 году, после славного правления, Чач «умер и отправился в ад» согласно записям правоверных мусульманских историков. На престол взошел его сын Дахир, который в 708 году встретил следующее, гораздо более решительное нападение арабов.

На этот раз причиной беды стало пиратство. Корабль, перевозивший женщин и детей погибших на Шри-Ланке купцов, попал в засаду у порта Дебал (возле современного Карачи). Его захватили ужасные меды – пираты. Жен и детей больных и погибших купцов царь Шри-Ланки передавал аль-Хаджаджу ибн Юсуфу, наместнику халифа в Ираке и всей восточной части империи. Произошел международный конфликт, вроде того, что случился в Аравийском море в конце XVIII века. Аль-Хаджадж потребовал, чтобы Дахир обеспечил освобождение пленных. Однако Дахир не мог этого сделать, даже если бы хотел. Он ответил: «Женщин захватили пираты, а над ними я не властен»^{130}. Недовольный таким ответом, аль-Хаджадж послал к Дебалу боевые корабли. Они были разбиты, командующий погиб. Вторую эскадру ожидала та же участь. Неясно, сыграл ли Дахир в этих сражениях активную роль, но он ничего не сделал, чтобы осадить своих подданных, и аль-Хаджадж возложил ответственность на него. В 708 году ситуация разрешилась.

Командующим войсками халифата назначили Мухаммада ибн Касима – кузена аль-Хаджаджа и способного полководца. Его снабдили машинами для осады города и 6000 отборных сирийских солдат. Ничего не забыли – согласно одному из летописцев, Ибн Касим получил все, что просил, вплоть до ниток и иголок. Может, это просто фигура речи, но такой подход к сборам говорит о значительности похода и личности предводителя.

Осадные машины пригодились. Сухопутные войска требовались, чтобы подавить сопротивление жителей приморья, но в город они войти не могли. Даже манджаник, гигантский требушет, катапульта, которую обслуживали 500 человек, оказался бессилен против стен Дебала. Но тележку манджаника сделали короче и выше. Он смог бить дальше, и его пристреляли к башне главного городского храма, на которой вызывающе развевался ярко-красный флаг. После нескольких промахов последовал удачный выстрел, флаг упал, «и идолопоклонники познали горечь поражения». На самом деле горожане пришли в ярость и, желая отомстить за святотатство, полегли в бою. «Город взяли штурмом, и резня продолжалась три дня», – пишет аль-Биладури. Храм частично разрушили, его «жрецов» (вероятно, буддистов или брахманов) умертвили. Для четырехтысячного гарнизона, который остался в городе, построили мечеть.

Тем временем Ибн Касим двинулся в глубь страны, затем к западному берегу Инда. В летописях упоминаются какие-то «шаманы» (вероятно, шриманы или буддистские монахи) из «Неруна» (вероятно, Хайдарабад в Пакистане), которые рассуждали о ненасилии и пытались договариваться с захватчиками. Благодаря этой «пятой колонне буддистов»^{131}, как язвительно назвал их известный историк, Нерун капитулировал. Дахир остался на другом берегу реки, в отчаянии, зато невредимый – Ибн Касим то ли не смог, то ли не захотел переправляться. Наконец из Багдада пришел приказ о переправе. У берега собрали мост из связанных между собой лодок. Один конец пустили по течению, и когда он пристал к другому берегу, солдаты сразу же ринулись вперед.

«Столкновение было ужасным», – пишет аль-Биладури. Остается вспомнить битву Александра Македонского с Пором. Снова индийское войско выказало невероятную отвагу и опять чашу весов склонили в сторону чужеземцев бежавшие в панике слоны. Сам Дахир сидел на спине хорошо всем заметного альбиноса. В зверя попала горящая стрела, и он бросился в реку. Там Дахир стал удобной мишенью. Со стрелой в груди, он продолжал биться, но едва остался без слона, как удар меча разбил ему голову. К вечеру, как пишет аль-Биладури, «Дахир умер и отправился в ад. идолопоклонники бежали, а мусульмане насладились убийством».

Мухаммад ибн Касим продолжил поход вверх по реке. Брахманабад (впоследствии Мансурах), затем Алор (Рохри) и наконец Мултан – три главных города Синда – были взяты штурмом или сдались в 710–713 годах. В летописях приводится астрономическое количество жертв, но аль-Биладури и «Чач-намэ» сходятся на том, что Ибн Касим был человеком слова. Если в обмен на капитуляцию он обещал пощадить жизнь и оставить в целости храмы, то выполнял обещание. С индуистскими и буддистскими учреждениями обходились так, «как если бы это были христианские церкви, еврейские синагоги или храмы волхвов (зороастрийцев)». Был введен налог для неверных – джизья. Теперь даже брахманы и монахи-буддисты были вынуждены просить милостыню и собирать пожертвования для храмов. Ибн Касим не был тупым мясником. Вполне возможно, что когда его покровитель аль-Хаджадж умер, он впал в немилость и был отозван, «народам Индии пришлось пожалеть об этом».

Аль-Биладури поясняет, что из-за кровной вражды с новым губернатором Мухаммада ибн Касима отправили в Ирак как пленника, а там замучили до смерти. «Чач-намэ» рассказывает об этом иначе и более подробно. Оказывается, Ибн Касим захватил двух девиц – дочерей Дахира – и отправил их в Багдад, в подарок халифу Валиду. Одна из юных царевен, по имени Сурьядеви, приглянулась халифу, но когда тот попытался ее приблизить, она «решительно его отвергла». Как девушка весьма почтительно объяснила, она сочла себя недостойной царского внимания, поскольку, когда они с сестрой томились в Индии в заточении у Мухаммада ибн Касима, их уже удостоили «любезности». Халиф был очень недоволен. Ущемленный в своих любовных стремлениях, он отпустил бразды терпения и немедленно продиктовал приказ зашить злодея в шкуру и привезти в столицу.

Приказ исполнили буквально. Вот где пригодились иголки с нитками. Ибн Касима, увязанного в тюк, снабженный ярлыком, отправили в Багдад. Через два дня долгого и мучительного пути он «препоручил Богу душу и отправился в мир вечный». Когда жуткая посылка была наконец доставлена Валиду, сестер-царевен позвали засвидетельствовать справедливость халифа. Радостно осмотрели они бледный труп и заключили, что с Мухаммадом ибн Касимом обошлись по всей справедливости.

«Ибо убил он царяХинда и Синда, разорил владения наших предков и низвел нас от царского чина до положения рабского. И посему отмстив за все эти обиды, мы признаемся в ложном навете, ибо цель наша достигнута».

Так Мухаммада ибн Касима «залатали» со всех сторон. Халиф снова разгневался «и в приступе ярости разбил себе тыльную часть руки». Затем он обрек царевен на вечное заточение^{132}.

Как и большинство красивых историй, эту историки не принимают на веру, хотя с чего бы мусульманам придумывать столь лестный для неверных сюжет? К тому же эта история предлагает весьма вероятную причину опалы героического и уважаемого завоевателя Синда. Другую, такую же правдоподобную, найти непросто. Следующий арабский губернатор индийских провинций умер сразу по приезде, а его преемник не слишком повлиял на ситуацию, тем более что наступление арабов уже закончилось и сын Дахира отвоевал Брахманабад. Он же в 720 году согласился на предложение Багдада об амнистии и принял ислам, за что ему гарантировали безопасность и участие в управлении. Но, похоже, это был просто тактический маневр, потому что едва Омейядский халифат охватил кризис наследования, индусы тут же забыли и о новой вере, и о договоренности.