Текст книги "История Индии"

Автор книги: Джон Кей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 43 страниц)

Доходы в казну тотчас возросли. Средства передавались Аурангзебу в Декан и помогали финансировать его вендетту против маратхов. Император так обрадовался, что переименовал своего канцлера в Муршида Кули-хана в честь одного уважаемого чиновника, организовавшего сбор налогов в Декане после захвата этой земли Шах-Джаханом. Кроме того, Аурангзеб поддержал авторитет своего дивана перед лицом субудара, или тубернатора Бенгалии. В результате Муршид Кули-хан стал занимать обе должности. Он покинул Дакку, чтобы найти новую столицу «Муршидабада». В течение двадцати лет, которые прошли после смерти Аурангзеба, пока императоры в Дели возвышались и падали, он продолжал поставлять десятки миллионов рупий в казну. Император Фаррухсияр, ответственный за столь ценный для Компании фирман, признал его губернатором, а Мухаммед-шах утвердил его зятя в качестве наследника. Во всем, кроме имени, Муршид Кули-хан был первым набобом Бенгалии и основателем независимого царства.

Его зять «правил» с 1727 по 1739 год. По мнению руководителей Компании^{312}, то была «эра порядка и хорошего управления». Хорошее правление продолжалось и при набобе Аливарди-хане (1740–1756). Но после унижения Моголов Надир-ханом налоги Бенгалии, разумеется, перестали поступать в Дели. Более того, с тех пор как Аливарди-хан оказался узурпатором, перед ним возникли другие сложности, прежде всего со стороны маратхов. В 1740-х годах Бхонсле из Нагпура почти ежегодно совершали налеты на территорию Бенгалии, опустошая все на своем пути до врат Муршидабада. Они заставили британцев в Калькутте построить «ров маратхов» вокруг своего поселения. На самом деле маратхи никогда не пересекали реку Хугли, не говоря уж о рве, а в 1751 году набоб Ориссы выплатил за них откупные. Но вкус к «финансовому терроризму», сначала со стороны маратхов, а затем набоба, когда тот готовился выступить против них, послужил причиной больших трудностей. Этот беспорядок, а также безопасность, обещанная защитой Калькутты, льготные тарифы и другие благоприятные условия торговли, оговоренные в фирмане, вызвали быстрый и незапланированный рост анклава Компании в Калькутте. Якорная стоянка и поселок 1690 года к 1750-му стал деловым городом-портом в Бенгалии с населением 120 000 человек. Гравюры того времени изображают величественные особняки на берегу, террасы и городские постройки с колоннами и фронтонами. Не видны менее благополучные районы, которые в Мадрасе называли «Черным городом», где проживало и работало большинство населения.

Успех Калькутты для Аливарди-хана, набоба Бенгалии, был и возмутительным, и привлекательным. Но мудро предпочтя золотые яйца жирной несушке, которая их откладывает, он относился к британцам столь же справедливо, как и к другим чужеродным колониям – французских и голландских торговцев. Он требовал от них дополнительных, но всегда обсуждаемых дотаций. Его преемник и внук, Сирадж ад-Даула, оказался меньшим консерватором, даже «в наибольшей степени неблагоразумным». За год он отвратил от себя чиновников своего деда, высших заминдаров, главных банкиров и все европейские торговые компании. «Главным его достижением была надежда, которую он подарил французам, что англичане в Бенгалии победят»^{313}. Принимая во внимание, что Семилетняя война могла вот-вот ввергнуть европейцев в глобальное противостояние, это был несомненно подвиг. Сирадж прославился как человек, вызвавший гнев не одной самоуверенной торговой компании, но всех наглых торговцев.

Это должно было превратить его в героя национального возрождения. Но Сирадж не нашел достаточной поддержки даже среди неистовых ревизионистов Бенгалии, возможно, потому, что изгнание британцев не было с его стороны преднамеренным. Его требования – касательно выдачи нескольких беженцев, искавших убежища в Калькутте, сноса несогласованных укреплений вроде «рва маратхов» и отказ от торговых льгот, не прописанных в фирмане – не были ни безрассудными, ни новыми. Желание разрешить эти вопросы или получить взятку могли бы вполне его удовлетворить. Но контакты между новым набобом и европейскими компаниями были весьма скудными, а управляющий совет в Калькутте держался крайне инертно и утопал в самодовольстве. «Так проявляется непостоянство времен, – вспоминал некий генерал-адъютант, – и суровые меры не считались необходимыми»^{314}. Город сам по себе давно уже перерос стены Форт-Уильяма и, вероятно, не имел защиты. Когда Сирадж появился на другой стороне рва маратхов с большой армией, британцы пришли в замешательство. Сирадж воспользовался этим и напал.

Хотя битва продолжалась пять дней, не было предпринято ни одной серьезной попытки начать переговоры, которые могли бы спасти Калькутту. Успешное отступление британцев завершилось паническим рывком к кораблям. Сирадж внезапно оказался хозяином города. И повелителем толпы европейских мужчин, женщин и детей, которые не успели бежать. Их разместили на ночь в тюрьме форта, «Черной дыре». Сколько их было – не ясно. Но на следующее утро только 23 человека вышли обратно. Обезвоживание и истощение стоили жизни примерно 50 людям.

Трагедия выглядела случайной. Тем не менее Сираджа объявили виновником гибели пленных. «Черная дыра» – драматизированная и преувеличенная выжившими – сильно уменьшила шансы набоба на восстановление хороших отношений с британцами и напитала праведным гневом месть Клайва. Когда семь месяцев спустя Клайв и адмирал Уотсон пробились с боями вверх по реке Хугли и легко взяли город, именно Клайв настаивал, несмотря на сопротивление соотечественников, на продолжении войны. Мир на унизительных условиях был предложен Сираджу только на срок, которого хватило британцам для победы над французами при Чандернагоре (оправданием этому шагу послужили своевременные новости о начале Семилетней войны). Устранив опасность нападения французов, Клайв завершил враждебные действия против набоба и продолжил движение вверх по реке к Муршидабаду. Между тем армия Сираджа заняла оборону у Плесси.

Если бы битва при Плесси действительно состоялась, вовсе не обязательно, что Сирадж потерпел бы поражение. Неравенство сил – что-то вроде 50 000 к 3000 – было ему на руку, и расположение войск тоже благоприятствовало. Несмотря на превосходство ружей Компании, первые залпы артиллерийских орудий ничего не решили. Сам Клайв быстро разочаровался в победе оружием и полностью возложил свои упования на предательство Мир Джафара и других сановников среди командиров набоба, с которыми он уже подписал секретный пакт. Когда через несколько дней Мир Джафар решил сдержать слово и должным образом выразил свою враждебность Сираджу, набобу не оставалось ничего иного, как бежать. Покинутый половиной армии, он оказался насколько же жертвой «революции», насколько ее гонителем.

Мир Джафар был родственником Сираджа и его главнокомандующим. У него, как ни у кого другого, имелись хорошие шансы наследовать Сираджу. Это был, по сути, обычный дворцовый переворот, в отличие от того, что произошло в результате назначения Аливарди-хана. Император в Дели быстро принял меры по признанию Мир Джафара, а Клайв публично утверждал, что Компания не будет вмешиваться в его правление.

Но в значительной степени именно Клайв привел Мир Джафара на трон. Британские войска надели на него корону, британские карманы ждали заполнения. Компенсация, обещанная Компании за недавние потери и затраты, а также крупные денежные суммы, посуленные лично Клайву и его помощникам Мир Джафаром, оставили нового набоба с большими долгами перед британскими покровителями. «Свыше 1 250 000 фунтов стерлингов было распределено между частными лицами»^{315} из бенгальской сокровищницы, и доля Клайва в результате этого и последующих платежей, а также от одного печально известного джагира, которого он позже охранял, составила более 400 000 фунтов стерлингов. Несмотря на «умеренность», которой Клайв так поражался, «его состояние превзошло любое, когда-либо накопленное британцем в Индии»^{316}.

Деньги, причитавшиеся самой Компании, могли быть выплачены путем передачи прав на сбор налогов на подходящей территории. Два десятка округов (парган) к югу от Калькутты, перешедшие к Компании, до сих пор называются «Двадцать четыре парганы». Клайв считал права на сбор налогов гораздо более выгодным источником доходов, чем прибыль от торговли, и обещал сотрудникам, что налоговая выручка быстро уничтожит необходимость в оплате импорта из Индии экспортом золота из Британии. Этот прогноз оказался слишком оптимистичным, в основном из-за роста военных затрат Компании и обязательств в других районах Индии. Но в Бенгалии, как и вокруг Мадраса, стало обычной практикой освобождать набобов от прав на сбор налогов, если долги и компенсации не выплачивались. Не менее важными были чисто коммерческие льготы, полученные от набоба. На волне успеха после Плесси служащие Компании заполонили Бенгалию, Бихар и соседние земли, чтобы добиться монополии на отдельные товары – селитру, индиго и опиум, а также на прибыльную внутреннюю торговлю морской солью. Было создано много частных состояний. Набобы лишились многих прав на доходы.

Обязательства набоба стали критичными, когда за его счет начали нанимать отряды Компании для отражения захватчиков. В 1759 году и повторно в 1760–1761 годах Бихар и часть Бенгалии были захвачены Шахом Аламом, «кронпринцем» Моголов, которого поддерживали отряды независимого набоба Авадха. Чтобы оплатить военные расходы, Компания потребовала от Мир Джафара больше прав на сбор налогов. Когда тот отказался, британцы просто заменили его в ходе бескровного, но эффективного переворота. Мир Касим, зять Мир Джафара, согласился передать британцам большую часть нижней Бенгалии и стал новым набобом.

Это произошло в 1760 году, и следующие три года Мир Касим предпринимал героические усилия по восстановлению жизнеспособности своей искалеченной страны. Но там, где стареющий Мир Джафар оказался не у дел, молодой Мир Касим вскоре стал проявлять чрезмерное рвение. Он увольнял чиновников, подозреваемых в сотрудничестве с британцами, значительно увеличил налоги и начал реорганизовывать и перевооружать вооруженные силы вдоль границ с европейцами. Тем самым он ускорял реформы, которые были успешно проведены в армиях Майсура, маратхов и сикхов. Вначале, однако, от них оказалось мало пользы, и после спора о коммерческих свободах британских торговцев в Бенгалии Мир Касим был вынужден бежать в Авадх. На трон снова посадили уже впавшего в маразм Мир Джафара.

В 1774 году изгнанный Мир Касим вернулся в Бихар, на сей раз в союзе с новоявленным императором Шахом Аламом и его грозным союзником набобом Авадха. Последовавшая война, в частности, битва при Баксаре, убедительно доказала, что Плесси – лишь начало британского господства в Индии. Несмотря на пятитысячную кавалерию афганских ветеранов из армии Авадха, несмотря на дисциплинированные войска Мир Касима, репутацию маратхов и армию Авадха численностью примерно 30 000 человек, 7500 солдат майора Гектора Манро, в основном индийские сипаи добились тяжелой, но убедительной победы. Все. что отличало отряды под командованием индийцев от отрядов англичан, по словам Манро, – «постоянная дисциплина и строгое следование приказам». Как раз накануне битвы он наказал 24 бунтовщика. Их расстреляли перед лицом испуганных товарищей. Враг, с другой стороны, был столь же разобщен, как и при Плесси. Отрядам Мир Касима не заплатили, Шах Алам поссорился со своими союзниками и уже вступил в переговоры с британцами.

«При Баксаре были разбиты последние остатки сил Моголов в северной Индии»^{317}. Это была «вероятно, самая важная битва Британии в южной Азии»^{318}. Мир Касим скрылся в неизвестном направлении, император обратил свою почти фиктивную благосклонность к Британии и в следующем, 1765 году пожаловал Клайву и Компании титул дивана Бенгалии. Между тем Авадх в значительной степени опустел, а Варанаси, Чунар и Аллахабад перешли к британцам. Набоб Авадха, хоть и вернулся на свой трон, был обременен той же комбинацией тяжелых контрибуций, односторонним политическим альянсом и малыми налогами (англичане отделили богатые земли Варанаси и Аллахабада). Все это привело к падению бенгальских набобов.

Через семь лет, получив приказ «сохранять титул дивана», Уоррен Гастингс в полной мере воспользовался изменившейся ситуацией. До 1774 года владения Компании в Индии управлялись как три отдельных «округа» – Калькутта, Мадрас и Бомбей, каждый с собственным «губернатором». Будучи губернатором Калькутты, а теперь и всей Бенгалии, Гастингс присвоил себе столько власти, в основном судебной, сколько оставалось у преемников Мир Джафара, и, таким образом, уничтожил институт набобов. Еще он перевез казну Бенгалии из Муршидабада в Калькутту и постарался увеличить сбор налогов. Сначала «надзиратели» Компании, затем индийские агенты и, наконец, английские «сборщики налогов» назначались для наблюдения и контроля за исполнением требований отдельных заминдаров. Под предлогом защиты налоговой системы Моголов произошло перераспределение прав заминдаров среди большего класса откупщиков, а британские права утвердились благодаря учреждению судов и полиции. Из таких интервентских экспериментов, часто неудачных и всегда деспотичных, в конце XVIII века в Бенгалии возникли административные структуры Британского Раджа.

В 1773 году директора Компании, осознав ответственность за завоеванные территории Бенгалии, предписали администрациям Мадраса и Бомбея подчиниться Калькутте, губернатор которой стал генерал-губернатором всех индийских владений Компании. Получив эту должность в 1774 году, Гастингс оставался в Калькутте еще десять лет, в течение которых содействовал укреплению позиций Британии на субконтиненте. В интересах марионеточного, буферного штата Авадх отряды Компании приблизились к Дели на расстояние до 200 км, когда в 1774 году захватили Рохилканд (ныне округ Барейли). Его правители, афганские рохиллы, были разбиты, а их земли отошли Авадху Хотя иллюзия независимости Авадха могла сохраняться долго, на деле англичане господствовали в долине Ганга. От столицы Моголов их отделяла только необходимость преодолеть гегемонию маратхов. Это препятствие ГЬстингс тоже изучал во время своей службы. Между тем на юге Британия столкнулась с более насущной и очевидной проблемой, которая требовала немедленного вмешательства.

Ручной Майсур

Мадрас заплатил большую цену за «славные двести дней» Клайва в Бенгалии. Когда в 1756 году началась Семилетняя война, этот город, наиболее уязвимый для атак французов из-за близости к Пондишери. оказался без своего самого вдохновенного командира, без армии и – самое главное – без артиллерии. Все владения англичан на Коромандельском побережье находились под угрозой. Форт Святого Давида (или Куддалор), второй по важности после Мадраса, быстро пал. Сам Мадрас был спасен только благодаря прибытию Королевского военно-морского флота.

Но к 1759 году волна успехов французов сошла на нет. в особенности в соседнем Хайдарабаде. После французской поддержки в прошедших Карнатских войнах низам Хайдарабада находился почти в тех же отношениях с Пондишери, что и Мир Джафар с Калькуттой. Дюпле ввел его в должность, а де Бюсси поддерживал в ходе нескольких блестящих кампаний. Но Дюпле уже вернулся во Францию, и с началом войны в Пондишери был вызван де Бюсси. Французские солдаты служили в армии низама, еще больше их было в Северных Сиркарах, прибрежных районах Хайдарабада, которые низам ранее уступил Франции. В 1758–1759 годах Северные Сиркары были захвачены небольшой армией, посланной Клайвом из Бенгалии. Целью этой операции было оттянуть войска из Мадраса, но она в итоге привела к неожиданному поражению Франции. Внезапно низам начал ощущать свою уязвимость. Он пообещал часть Северных Сиркаров британцам и начал искать расположения Британии. С 1759 года можно вести отсчет хрупким, но долговременным отношениям между Хайдарабадом и Калькуттой. Британцам они обеспечивали сотрудничество с другими преемниками Моголов, а Хайдарабад частично защищал Мадрас, как Авадх ограждал Бенгалию от атак маратхов.

Между тем Мадрас, осажденный французами в 1759 году, был освобожден. Прибытие британского подкрепления привело к тяжелому поражению французов при Вандиваше, а в 1761 году и сам Пондишери попал в руки британцев. Хотя позже город вернулся под власть французов, Парижский договор 1763 года, завершивший Семилетнюю войну, положил конец французским амбициям в Индии.

Но если французская кампания и потеряла своего самого важного союзника в Хайдарабаде, британцы вскоре подарили им другого. Во время осады Пондишери у французов появились новая надежда, когда отряд кавалерии под командованием малоизвестного Хайдара Али-хана выступил на помощь осажденным. Они отбыли через месяц, ничуть не удовлетворенные, но это был признак перемен. Две внушительные и грозные антибританские династии в лице Хайдара Али и его сына Типу Султана, из Майсура на севере Декана, собирались бросить вызов гегемонии Британии в Карнатаке. По сравнению с этими новыми претендентами многочисленные и редко единые маратхи больше раздражали, нежели угрожали. Их можно было окружить и перебить по одному когда представится возможность. В глазах Британии Майсур же был серьезным соперником, конкурентом на полуострове, обладавшим политической и военной поддержкой истинного государя. Не важно, выступал Майсур в защиту Франции или нет – его следовало покорить.

Так называемое «царство» Майсур было одним из многих зависимых племен, выживших на руинах Виджаянагара. Его отношения с империей Моголов не привлекали внимания, хотя оно и подвергалось притеснениям со стороны султаната Декан в XVII веке и маратхов в XVIII столетии. Поэтому оно не входило в список наследников власти Моголов. В отличие, скажем, от Хайдарабада или Авадха, оно не считалось провинцией Моголов. В отличие от раджпутов и правящих семей маратхов его правители Вадияры не были высокопоставленными мансабдарами. И в отличие от набоб-низама Хайдарабада, набоба Авадха или набоба Бенгалии, майсурские Вадияры и их наследники не имели положения и законных прав высших чиновников правительства. Если искать прецеденты отношений, на которых держалось их «царство», и экономическим, и географическим факторам, которые определили его экспансию, нужно вспомнить историю ранних династий индусов в южной Карнатаке – Хойсалов из Белура и Халебида или даже Чалукьев из Бадами и Айхолы.

Однако Майсур, противостоявший британцам, не был возрожденным индусским царством наподобие того, которое столь неловко реконструировал Шиваджи в Махараштре. Ибо в 1730-х годах законного раджу Вадияра отстранили от власти двое братьев. Именно при них Хайдар Али-хан, верный мусульманин, чьи предки сражались в армиях султанов Биджапура, достиг выдающегося положения. В 1749 году, принимая участие в борьбе за престол, завершившейся смертью Низама аль-Мулька из Хайдарабада (первого низама), Хайдар Али приобрел значительное богатство и поддержку нескольких французских дезертиров. Первое позволило ему увеличить численность войска, а второе позволило обучить солдат европейским приемам боя. Во время Карнатских войн он многое узнал о тактике европейцев и завел как артиллерию, так и артиллеристов. В 1758 году, когда на Майсур напали маратхи, Хайдар Али оказался очевидным кандидатом на пост командующего силами Майсура. Он хорошо проявил себя и, пережив ссору с высокопоставленными братьями, стал в 1761 году непререкаемым главой Майсура^{319}.

Между тем в Хайдарабаде ставленник французов был свергнут своим братом, Низамом Али. Тот предложил совершить нападение на Майсур, на которое британцы в Мадрасе с готовностью согласились, потому что боялись, что Майсур не удовлетворится недавними завоеваниями в Керале и захватит Карнатский регион. Невольно повторяя проторенный путь бесчисленных армий Паваллы и Чолы, англо-хайдарабадская экспедиция поднялась на плато Декан. Эта необоснованная и бессовестная агрессия развязала в 1767 году Первую майсурскую войну.

Она стала первой из четырех. Никто не может всерьез утверждать, что британские завоевания Индии были спланированы заранее. Четыре майсурские войны, три маратхские и две сикхские, не говоря уж о множестве мелких кампаний, намекают на поэтапную политику и некоординированное руководство. Они также предполагают согласие части служащих Компании на отказ или сокрытие агрессивных планов и готовность части британских ученых примириться с происходящим. Там, где не было логических обоснований для завоеваний, обстоятельства предоставляли причину для «ограниченного злодейства». Более того, краткосрочные войны привлекали меньше внимания, чем долгие. В идеале победа достигалась прежде, чем обычная негативная реакция Лондона достигала Индии. Хронологически эти войны так перемешаны, что способны сбить с толку всех историков, кроме наиболее въедливых. Предварительное планирование точно можно не брать в расчет. Однако алгоритм завоевания и продвижения войск очевиден. Завоевание Бенгалии Компанией в Калькутте подогрело амбиции ее представителей из Мадраса в Майсуре. Завоевание Майсура открыло путь интервенции на земли маратхов. А покорение маратхов привело британцев к конфликту с сикхами.

Первая майсурская война главным образом знаменательна демонстрацией дипломатического и военного таланта Хайдара Али. Заставив низама отступить, он отбросил британцев к Карнатам, отправил своего 17-летнего сына Типу в набег по величественным дорогам до самого Мадраса и лично повторил этот трюк в следующем году. В высшей степени необычно, что никакие территории не сменили владельцев, когда в 1769 году был заключен мир, и не было взыскано никаких контрибуций. Впервые с «Могольской войны Чайлда» британцы получили военный отпор со стороны индийского режима.

В условия мира 1769 года был включен оборонительный союз, недвусмысленно обещавший британскую поддержку в случае нападения на Майсур третьей стороны. Хайдар Али придавал большое значение этому пункту договора, и вскоре представился случай к нему прибегнуть. Когда маратхи хлынули на южные Карнаты и осадили крепость Шрирангапатнам (Серингапатнам) около Майсура, он сразу же обратился к британским союзникам. Те отказались. Хайдар вновь призвал их к оборонительному союзу, и Мадрас вновь уклонился. Вероломство Альбиона, о котором Хайдар, без сомнения, немало слышал от французских солдат, проявилось в полной мере. Он проклял британцев как «самых бесчестных и алчных среди людей», и оба, отец и сын, сделались англофобами.

В 1770-х годах репутация Хайдара росла. Маратхов отбросили, и, не считая территории низама, британцев и марионеточных набобов из Аркота и Танджура, власть Майсура охватила большую часть полуострова к югу от рек Кришна и Тунгабхадра. Возрождение англо-франкского конфликта в ходе американской Войны за независимость отвлекло внимание Мадраса и дало Хайдару больше французских солдат и оружия. Между тем генерал-губернатор Уоррен Гастингс был поглощен противостоянием с маратхами. Настал удачный момент для удара. Не без широкомасштабной провокации Хайдар Али развязал Вторую майсурскую войну упреждающим нападением на Карпаты в 1780 году.

Конфликт нарастал. В этой войне участвовало гораздо больше войск, она продолжалась в два раза дольше (с 1780 по 1784 год) и велась на два фронта. Пока Хайдар Али блокировал мадрасские войска в Карнатах, его сын Типу в 1782 году направился к Малабарскому побережью, чтобы сразиться с экспедиционным корпусом из Бомбея. И снова майсурская армия одержала победу, особенно в Полилуре (у Канчипурама), где в 1780 году были уничтожены 4000 британских солдат. Всего 16 из 86 европейских офицеров остались невредимыми. Даже Гектор Манро, герой Баксара, был вынужден позорно бежать в Мадрас, кинув по пути артиллерию и пожитки. Полилур стал самым серьезным поражением, которое когда-либо британцы терпели от индийцев. Типу праздновал победу в своем новом летнем дворце в Шрирангапатнаме, у стремительной реки Кавери, приказав увековечить событие в настенной росписи. Тактическая осведомленность, запечатленная на фресках, более характерна для европейских батальных сцен, чем для искусства Моголов.

Когда Аркот был захвачен, а Хайдар завладел Карнатакой, пришел черед Калькутты спасать Мадрас. Пятитысячная армия Компании начала долгий марш на восток из Бенгалии в Мадрас, меньшие отряды отправились морем. Затем последовало то, что Пендерел Мун, автор объемного труда «Британское завоевание и господство в Индии» (1989), правомерно назвал «тремя с половиной годами невыгодной и неинтересной войны»^{320}. Британцы добились успехов на западном побережье, а затем все потеряли. На восточном побережье победы Британии были сведены на нет маневренностью майсурских войск. В 1782 году Хайдар Али умер, в 1783-м Типу взошел на трон, а в 1784 году был заключен Мангалорский мир, который едва ли улучшил довоенную ситуацию.

Типу обвинял французских союзников в том, что они помешали ему добиться более убедительной победы. Их поддержка в войне была незначительной, а сепаратный мир казался предательством. Дальнейшие переговоры он намеревался вести напрямую с Версалем. Роли сменились – индийский правитель собирался вступить в дипломатическую игру при дворе европейского монарха.

В 1785 году посольство Типу из Майсура прибыло в Константинополь. Целью его было предупредить исламский мир по поводу британских планов в Индии, оказать воздействие на политические и коммерческие союзы и добиться от султана Османской империи, как наследника халифа, признания Типу в качестве законного исламского владыки, или падишаха. Ту же миссию предстояло выполнить в Париже. Но посольство задержалось в Ираке, и вместо него послали в 1787 году другое, напрямую во Францию.

Все расходы легли на Францию, которая также предоставила корабль. Под флагом Майсура судно, вероятно, бросило якорь в Тулоне в июне 1788 года. Оттуда, после фейерверков, приемов и посещений театра, посольство Типу из 45 человек направилось по суше в Париж. Метрополия постаралась принять гостей с размахом, и послов задарили каретами, апартаментами и нарядами.

10 августа Людовик XVI с большой торжественностью принял посланников. Главные покои Версаля были заполнены зрителями, a «Salon d’Hercules», где должна была состояться аудиенция, почтили своим присутствием высокопоставленные особы обоего пола. Дофин, которому нездоровилось, не смог прийти. Но королева Мария-Антуанетта сидела в отдельной ложе у трона, и послам запретили смотреть на нее и приветствовать^{321}.

Неизвестно, подозревали ли послы Типу, что у Бурбонов не все гладко. Всего за год до штурма Бастилии, зная, что Лондон пристально следит за каждым его шагом, Людовик XVI был не в состоянии оказать своим гостям ни политической, ни военной поддержки. Внутренний кризис Франции означал, что ее амбиции в Индии в прошлом, а все войска будут отозваны. Однако менее значительная просьба Типу, о «семенах цветов и растений всевозможных видов, и техниках, рабочих и врачах», была принята во внимание. Когда миссия отправилась домой в конце года, ее сопровождал «сонм» оружейников, кузнецов, гончаров, стекольщиков, часовщиков, ткачей и прях, а также «два печатника, умевших работать с восточными языками, один врач, один хирург, два инженера и два садовника».

Хайдар Али превратил войско Майсура в профессиональную армию, обученную, снаряженную и оплачиваемую по европейским стандартам. Типу решил сходным образом модернизировать экономику страны. Тогда как Хайдар был неграмотным, Типу получил хорошее образование и обладал острым, пытливым умом. Единственный среди своих современников-монархов он видел динамику, скрывающуюся за единообразными мундирами европейских полков, и начал ее копировать. Торговля была очевидно важна. С этой целью он учредил государственную торговую компанию, привлек инвесторов к покупке паев, организовал сеть портовых «факторий» вокруг Аравийского моря и Персидского залива. Они повторяли структуру европейских торговых компаний и состояли как из коммерческих служащих, так и из военных. Нет никаких свидетельств того, что к Людовику XVI обращались с ходатайством о «фактории» во Франции, но Типу настойчиво внушал эту идею Османскому султану, а также обращался к правителю Пегу в Бирме.

Малабарские порты открыли Майсуру прямой выход к морю, а также контроль над торговлей перцем и лесом и лошадьми из стран Персидского залива. Не случайно самая эффективная кавалерия в Индии была у маратхов и у Майсура, которые имели выход к западным портам. Чтобы расширить экспорт, Типу искал новые сельскохозяйственные культуры, экспериментируя с семенами и растениями со всей Азии, а также из Франции. Вокруг его летнего дворца в Шрирангапатнаме земля была разбита на клумбы для акклиматизации рассады. XVIII век стал эрой «реформ», и Типу проявлял столь же пристальный интерес к этим проектам, как и любой европейский «реформатор»; именно он причастен к внедрению в Майсуре шелководства. Тутовые шелкопряды приобретались в Персии, тутовые деревья были высочайше одобрены, повсюду строились шелкопрядильни. Другие фактории производили сахар, бумагу, порох, ножи и ножницы. «Фабрики по изготовлению снаряжения в Беднуре делали 20 000 мушкетов и пушек ежегодно»^{322}. Как заявил Типу французскому атташе, Майсур стал самодостаточной военной державой.

Свидетельства процветания его страны и сравнительной мягкости налогового бремени исходят в основном от изумленных британских чиновников и инспекторов, которые вскоре слетелись в Майсур, как стервятники к трупу. Победив, британцы гордились своим великодушием. Но незначительность протестов и неэффективность интриг во времена Типу показали, что его правление действительно удовлетворяло большинство подданных, как мусульман, так и индусов. «Гражданин Типу», как вскоре стали называть его революционные знакомые во Франции, не был человеком из народа. Он был мстительными и даже жестоким аристократом, охотно вступал в борьбу с врагами, как индийцами, так и британцами. Его образ быстро приобрел демонические черты. Так, в стремлении к реформам и модернизации кое-кто видел параллели с радикализмом парижских революционеров. Томас Манро, вероятно самый уважаемый британский чиновник, позже служивший в Майсуре, был большим почитателем достижений Типу и отмечал в основном его «беспокойный дух и желание всему дать начало»^{323}. Высоко индивидуализированный характер его правления был и слабостью, и силой. Пока Типу был жив, у британцев почти не имелось шансов примириться с Майсуром на тех же условиях, что и с Хайдарабадом или Авадхом. Приручить Типу, «тигра Майсура», означало разрушить его среду обитания.