Текст книги "История Индии"

Автор книги: Джон Кей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 43 страниц)

Как утверждает надпись, он также писал прозу и стихи. которые были «светлыми, приятными, благозвучными, чарующими, прекрасными, отличающимися точным использованием слов и изысканно оформленными». Кроме того, будто в доказательство последнего тезиса, он принял оригинальное и, возможно, несколько самонадеянное решение: память о нем должна быть запечатлена на классическом санскрите. Поэтому надпись Рудрадамана в Джунагадхе – «самая ранняя из всех известных надписей на классическом санскрите»^{89}.

Надписи Ашоки, Кхаравелы, Канишки, пещерные надписи времен Шатаваханов – все были сделаны на одном из вариантов пракрита, обычно магадхи или пали. Это языки, которыми пользовались в быту, и с тех пор как ранние буддийские и джайнские комментаторы взяли их на вооружение, они стали обычным способом записи текстов. Пракритские языки – сильно упрощенные производные классического санскрита, своего рода «пиджин санскрит», лингва-франка того времени. В результате дальнейших изменений они превратились в местные индоарийские языки современности – хинди, маратхи, гуджарати, пенджаби и другие. Санскрит же, наделенный сакральной силой, оставался ревниво охранявшимся языком избранных, использовался почти исключительно в религиозных или литературных целях и понимался только брахманами. Его неожиданное появление во II веке н. э. как языка записей и принятие в дальнейшем как «благородного» языка интеллектуального общения по всей Индии – безусловный знак «ренессанса» брахманизма.

И это действительно стало реальностью во времена правления Гуптов. Все, что считалось классикой индийской литературы, искусства и науки, находилось тогда на пороге расцвета. Начинался бурный рост образования и других форм творческой деятельности, а также политических достижений Гуптов (в разной степени подтвержденных документально), всего того, что сделало их век «золотым». Это было время все более широкого распространения санскрита и вызванного этим изучения изумительных особенностей языка.

В развитии языка фаза расцвета обычно предшествует его распаду на местные упрощенные варианты. Так, латынь Цицерона, Вергилия и Горация предшествовала вульгаризации и возникновению на этой упрощенной основе всех языков романской группы. В санскрите же все получилось наоборот: казалось, уже отмиравший, он вернулся к жизни. Почему это произошло, остается загадкой. «Ответ не может быть найден, если исходить только из реалий культуры», – писал Д. Д. Косамби. Будучи одновременно брахманом и марксистом, Косамби видел причину «в развитии производительных сил Индии» и «в занятии кастой брахманов особого положения»^{90}. Скрытые за блестящим фасадом культуры эпохи Гуптов, в обществе назревали серьезные изменения, приведшие к возникновению индийского варианта феодализма. Процессы постепенной перестройки общества стали стимулом к росту превосходства как брахманов, так и их языка.

Однако остается еще один лингвистический вопрос. Как случилось, что Рудрадаман и его министр смогли предугадать тенденцию, которая через пару столетий привела к триумфу санскрита? Да еще в надписи, расположенной столь далеко, что ее могла прочесть буквально горстка образованных людей? Было высказано предположение, что использование санскрита кшатрапами – способ «примирить правителей иностранного происхождения с местным правящим классом». В случае Рудрадамана (сака) и его представителя Сувисакхи (парфянина) выбор санскрита и покровительство тем, кому он был дорог, свидетельствовали о попытке улучшить мнение брахманов о правителе-иностранце или, как заметил Косамби, «смягчить горечь прискорбного выбора своих опекунов – кшатрапа и его местного представителя»^{91}. Это выглядит правдоподобным, учитывая, что надписи на санскрите вскоре стали делать проиндийски настроенные правители Суматры, Явы, Индокитая и других индианизированных частей Юго-Восточной Азии. Использование престижного языка прибавляло авторитета даже неиндийским династиям. Непонятно только, почему, если санскрит так укреплял власть, саки и их современники Кушаны не воспользовались им раньше?

Однако остается вероятность, что представители династий правителей малоизвестных удаленных районов субконтинента (хотя и иностранного происхождения, но давным-давно «обиндусившиеся») были пионерами в использовании и популяризации такой важной черты классической индийской традиции. Это, правда, ущемляет гордость жителя северной Индии. Вообще арианизация, как мы увидим, была двусторонним процессом. Многие достижения культуры, которые обычно ассоциируются с эрой Гуптов, на самом деле не могут быть прямо приписаны их правлению. Для зарождающейся «великой традиции» индуизма заимствования из богатейшей кладовой местных обычаев были настолько же естественны, как опора на индо-арийскую ортодоксию родной долины Ганга.

Но история индийских регионов (Гуджарата, Бенгалии, Тамилнада и так далее) и сегодня находится на начальной стадии своего развития. Региональная история, обычно пренебрежительно рассматриваемая как вносящая путаницу, удостоилась не слишком большого внимания светил науки. Ученые, настаивающие на том, что Рудрадаман из Гуджарата самостоятельно писал на «благозвучном, чарующем, прекрасном, отличающемся точным использованием слов и изысканно оформленном» санскрите, смелы, но немногочисленны. То же можно сказать о тех, кто считает. что поддержка кшатрапами классического санскрита способствовала его утверждению (как в дальнейшем следует из использования санскрита в надписи о пожертвовании одной царицы Шатаваханов, которая по своему рождению была из кшатрапов) или что «саки показали пример использования санскрита в своих надписях, а Гупты, придя к власти, эту традицию узаконили»^{92}.

Считается, что история любит повторять себя. Однако редко она делает это с такой точностью, как в случае с основателями двух величайших династий Древней Индии. Чандрагупта основал империю Маурьев около 320 года до н. э., другой Чандрагупта основал династию Гупт около 320 года н. э. Это может путать, хотя первая дата, конечно, до Рождества Христова, а вторая – после. Фонетически имя Чандрагупты из Гуптов также произносится раздельно, как «Чандра-Гупта» или «Чандра Гупта». Поскольку, к сожалению, среди Гуптов был еще один Чандрагупта, основателя династии принято называть Чандрагуптой I, что, естественно, снова заставляет вспомнить маурийского Чандрагупту (далее мы будем называть основателя династии Гуптов Чандрагуптой I, а его маурийского предшественника – Чандрагуптой Маурья). Но совпадения на этом не кончаются. Помимо имени основатель Гуптов разделил со своим маурийским предшественником достаточно темную биографию и репутацию человека, совершившего много важных, но сомнительных завоеваний. Кроме того, обоих сменили гораздо более прославленные правители – Ашока в случае Чандрагупты Маурья и Самудрагупта в случае Чандрагупты I.

Из предшественников Чандрагупты I в надписях упоминаются просто Гупта (или Шри Гупта) и Гхатоткача Гупта. О первом известно только, что он создал место богослужений для китайских паломников в Бихаре. К III столетию н. э. первые китайские монахи стали совершать путешествия через Каракорум в Индию, чтобы посетить места, связанные с жизнью Будды. Вот для этих-то паломников на «святую землю» буддизма Гупта построил храм. К V веку, когда он впервые упоминается, храм уже лежал в развалинах. Сам Гупта, скорее всего, буддистом не был, а был раджой небольшого государства рядом или в границах Магадхи. Ему наследовал сын Гхатоткача. Их происхождение неизвестно, предполагают, что они могли быть вайшьями.

Чандрагупта I был сыном ГХатоткачи. Он считается основателем династии отчасти потому, что присвоил себе новый титул, отчасти потому, что вся хронология Гуптов строилась на дате его восхождения на престол (320 или 321 г.), а отчасти благодаря тому, что с помощью женитьбы и завоеваний он увеличил свои владения и укрепил власть по сравнению с тем. что досталось ему в наследство. Новый титул – «махараджадхираджа» – означал «великий царь царей» и был индийским переводом соответствующего персидского титула, получившего распространение в кушанскую эпоху. Это звание кажется несколько преждевременным, но пышные титулы и эпитеты были во времена Гуптов очень важны. Впоследствии его сменит титул «парамахараджадхираджа» и даже «раджараджадхираджа», то есть «царь царя царей».

Чандрагупта I был первым в династии, кто появился на монетах. Согласно пуранам, его земли простирались от Магадхи (южный Бихар) до Праяга (впоследствии Аллахабад в Уттар-Прадеше). Неизвестно, завоевал ли он всю эту ленту плодородных земель вдоль Ганга, и если да, то у кого. Магадха, например, могла достаться ему в приданое. Ку-марадеви, его главная царица, принадлежала к племени личчхавов и, соответственно, была потомком одного из тех 7707 раджей-воинов личчхавов, которые в тяжелой борьбе были побеждены царем Аджаташатру семью веками ранее. Личчхавы обладали длинной родословной, о которой незнатным чужакам вроде Гуптов оставалось лишь мечтать. Значение, которое Гупты придавали этому союзу, было очень велико. Наследник Чандрагупты I мог называть себя уже не «сыном отца-Гупты», а «сыном дочери личчхавов». Известны даже монеты, на которых царь и царица изображены вместе и которые несут, помимо имени царя, имя «Кумарадеви из личчхавов» – случай, до этого беспрецедентный. Личчхавам принадлежали земли в Непале, и, возможно, они владели Паталипутрой, «городом, который был построен и укреплен за много столетий до этого как воплощение их неукротимой силы духа»^{93}. Вполне возможно, что личчхавы и Гупты управляли соседними территориями, и благодаря женитьбе Чандрагупты I на Кумарадеви два царства объединились^{94}.

Только при их сыне Самудрагупте династия выходит из глубокой тени. Опять это происходит в значительной степени благодаря единственной сохранившейся надписи. Подобно надписи Кхаравелы, она прославляет притязания правителя, но, подобно случаю с Рудрадаманом, эти притязания подтверждаются другими эпиграфическими и нумизматическими данными. Возможно, это самая известная из всех древних надписей Индии. Она состоит из стихов и прозы на классическом санскрите, написанных шрифтом, известным как брахми Гуптов (более совершенным по сравнению с брахми Ашоки). Перевод этой надписи обычно связывают с именем Джеймса Принсепа, хотя она была известна и частично переведена учеными и ранее. Стиль и язык надписи похожи на надпись Рудрадамана. То же относится и к выбору места: словно стремясь превзойти величие Маурьев, надпись сделана как дополнение к эдикту Ашоки на одной из прекрасно отполированных колонн. Эта колонна стоит в Аллахабаде – городе, где вскоре поле смерти Джеймса Принсепа нашлась еще одна колонна Ашоки (или ее часть). Эта вторая колонна была обнаружена у подрядчика, использовавшего ее как дорожный каток; британские любители древностей были в шоке. Сходная судьба чуть было не постигла и колонну с надписью Самудрагупты. В XVIII веке она рухнула и была найдена коллегами Принсепа наполовину погрузившейся в землю. Они установили ее на новый пьедестал и сделали взамен утраченной новую капитель в ахеменидском стиле. Предположительно изображавшая льва, эта капитель, по выражению отца индийской археологии XIX века Александра Каннингема, «больше всего напоминала тряпичного пуделя, стоящего на перевернутом цветочном горшке».

Каннингем также пришел к выводу, что аллахабадскую колонну один раз уже переносили. Судя по всему, кто-то из поздних мусульманских правителей решил, что импозантные каменные монолиты бросают вызов как их власти, так и их техническим возможностям. Тогда их решили использовать в качестве дворцовых украшений. Усеченная колонна, которая теперь венчает дворец Фирозшаха в Дели, когда-то стояла около Хизрабада, выше по течению Джамны. В хронике XIII века описывается, как ее повалили на большую подставку, втащили на 42-колесную повозку и с помощью восьми тысяч четырехсот человек перевезли к реке, откуда на флотилии речных судов доставили в Дели, где и установили с триумфом.

Точно так же переместили и аллахабадскую колонну, ранее стоявшую в Каушамби. Она должна была стать символом мощи аллахабадского форта, перестроенного в конце XVI века могольским императором Акбаром. Сын Акбара Джахангир добавил к надписям Ашоки и Самудрагупты свою, так что колонна стала памятником трем величайшим династиям северной Индии – Маурьям, Гуптам и Моголам. Она стоит в центре Аллахабада, города, которому судьбой было предназначено стать родиной четвертой великой династии, Неру-Ганди.

Удивительно, но все манипуляции с колонной почти не повредили тексты. Надпись Самудрагупты сделана если не после смерти, то в самом конце его долгого правления. Считается, что он унаследовал титул «махараджадхираджа» около 335 года, а умер около 380-го. Если надпись сделана, скажем, в 375 году, то в ней описываются 40 лет правления, а за это время произошло многое, о чем можно рассказать. Один из важных разделов надписи – длинный список царств и их правителей, которые «в боях подчинились его доблестной руке», «могучей руке, простершейся поверх всех границ». Сама колонна выглядит как «повелительно простертая рука земли»^{95}. Ряд историков считает. что завоевания перечислены в хронологическом порядке, и на этом основании выделяет ряд военных кампаний. Если это так, то первый поход Самудрагупты был на запад, где под его «могучей рукой» пали и были присоединены к царству Гуптов княжества в районах Барели и Матхуры на территории современных штатов Уттар-Прадеш и соседнего с ним Раджастхана.

Затем он отправился на юг, к восточному побережью, и в результате ряда кампаний подчинил себе еще дюжину соперников. И вернулся только после того, как пленил Вишнугопу, царя династии Паллавов из Канчипурама (около Мадраса). Следующие походы на север позволили занять большую часть Бенгалии, ликвидировав независимые республики вроде Яудхеев к западу от Дели и распространив власть Гуптов на всей территории древней Арья-ваварты (т. е. «земли ариев», примерно соответствующей современным штатам Западная Бенгалия, Бихар, Уттар-Прадеш, Мадхья-Прадеш и восточной части Раджастхана и Пенджаба). Эти земли, на которых обитало множество подчинившихся Гуптам племен, стали сердцем империи. Там же найдено большинство надписей, относящихся к раннему периоду их правления. За ними последовали Кушаны в Гандхаре, потомки Великого кшатрапа Рудрадамана в Гуджарате и Малве, правители Ассама, Непала, Шри-Ланки и других «островов», под которыми понимались индианизированные государства Юго-Восточной Азии. Все они признали господство Самудрагупты и искали его расположения, присылая делегации, щедрые дары и прекрасных девушек.

Несомненно, Самудрагупта, «непобедимый победитель непобедимых царей», стоял на пороге создания паниндийской империи. Панегирики прославляют его и как «завоевателя четырех четвертей Земли», и как «бога, рожденного Землей». Он совершил жертвоприношение коня и роздал в подарок – видимо, поддерживавшим его брахманам – сто тысяч коров. Отчеканенные им монеты свидетельствуют о симпатии к вишнуизму, но сам он, будучи «завоевателем мира», предстает не как простой поклонник Вишну, а как воплощение или инкарнация этого божества. Помимо Fh-руды – символа Вишну, на некоторых монетах изображен зонт «самрата» («всеправителя»). Его тень должна была все сильнее накрывать окружающие страны по мере того, как чакравартин Самудрагупта «вращал колесо праведного могущества».

Но какого же типа была эта империя? По-видимому, правление Самудрагупты не было слишком назойливым. Риторика того времени, возможно, обгоняла действительность, а ее иносказательные выражения могли быть неверно истолкованы. При внимательном рассмотрении мало что свидетельствует об активном бюрократическом вмешательстве Самудрагупты в дела соседей – подобном тому что было в империи Маурьев. Несмотря на все усилия индийских ученых-патриотов, претензии националистов, называющих его «объединителем Индии», находят слабое подтверждение. Возможно, он и вправду был «человеком, чей гений позволяет считать его индийским Наполеоном»^{96}, —Аллахабадская надпись опровергает тезис о том, что Индию завоевывали только иностранцы. Но все это были завоевания, преследовавшие скорее сиюминутные политические цели, чем династические амбиции. О славном прошлом Гуптов стало известно только в XIX веке, когда была переведена Аллахабадская надпись. Точно так же внутреннее устройство их империи было изучено только в XX веке. «Это был не воскресший национализм Гуптов, наоборот, национализм воскресил Гуптов», – пишет Косамби^{97}. Подобное положение позволяет понять как особенности индийского национализма вообще, так и национализма Гуптов в частности. Мы узнаем, что «Самудрагуптой двигала не страсть к завоеваниям как таковым. Он трудился над созданием международного братства мира и согласия, против окружающих насилия, войн и агрессии»^{98}. Менее подходящего кандидата на мантию Ганди, символа ненасилия – «сатьяграхи», трудно себе представить. Не может это служить и убедительным объяснением неспособности Самудрагупты объединить завоеванные земли. Он не делал попыток присоединить какие-либо земли, находящиеся в Декане и вообще лежащие вне пределов «Арьяварты» на Ганге. Армия Гуптов уходила, свергнутые цари возвращались на трон, их власть восстанавливалась. Разовая дань была источником растущего благосостояния двора Гуптов, позволяла покровительствовать искусствам и чеканить все больше прекрасных золотых монет, которым Гупты в значительной мере обязаны своей «золотой» репутацией. Но, в отличие от империи Маурьев с ее централизованной властью, страна оставалась связанной лишь паутиной феодальных договоров, а суверенитет отдельных княжеств при отсутствии соответствующей административной системы был практически полным.

В IV столетии до н. э. Маурьи распространили свою власть на политически девственные территории, где государственность, если она вообще была, находилась в зачаточном состоянии. В надписях Ашока упоминал имена нескольких иностранных царей, но в пределах Индии ему не встретился ни один монарх, действительно заслуживающий этого титула. Чолы и Кералапутры были семьями, династическими кланами, даже Калинга – просто местность с населяющими ее людьми. В подобном вакууме империя Маурьев играла передовую роль в создании сельских хозяйств, в управлении и сборе налогов.

Шесть столетий спустя Гупты столкнулись с подобной ситуацией в Бенгалии, где и проводили сходную политику. Однако в других местах они встретились с гораздо более продвинутыми противниками, создавшими собственную администрацию и самостоятельно собиравшими налоги. Подчинение этих ранее никем не покоренных царей – главное, конечно, деяние. «Возлюбленные богов» были просто раджами (царями), а Гупты – «махараджадхираджами», «великими царями царей». Однако они быстро поняли, как трудно полностью поглотить и удержать далекие и вполне уверенные в своих силах царства. Гораздо более выгодным для победителя было собрать богатую дань и оставить в уверенности, что, как только те поднакопят богатства, подобный сбор может повториться.

Видимо, статус «чакравартина» не подразумевал прямого, непосредственного управления. В случае далеких земель, судя по всему, подчинение было достаточно номинальным, а те земли, что под рукой, чакравартин посещал регулярно. Как выяснилось, «правителю мира» не нужно действительно управлять миром, достаточно, чтобы мир считал его таковым. Кстати говоря, титул «махараджадхираджи» подразумевал существование достаточно могущественных раджей как в границах Арьяварты, так и вне ее. «Дело заключалось не в том, чтобы разделаться с другими царями и создать во всей Индии единое централизованное государство, благословляемое единым богом». Подчиненные раджи были необходимы как фактор, подчеркивающий власть и силу. Точно так же местные культы и младшие божества использовались как ипостаси богов Вишну и Шивы, что усиливало связь подчиненных правителей с «правителем мира». Все дело было в высоком положении, главенстве, а не в управлении или интеграции. «Политически отличала двор императора, претендовавшего на титул единого царя Индии, его главенствующая роль в сообществе остальных царей»^{99}.

Ближайшие преемники Самудрагупты поддерживали высокий статус и продолжали политику предшественника. Хотя ни об одном из них не осталось столь подробного рассказа, как в аллахабадской надписи, но по небольшим надписям, монетам и литературным источникам ясно, что «империя» Гуптов восходила к зениту славы. Однако при этом случались и отступления, и компромиссы. Драма VI века повествует о том, как наследовавший Самудрагупте Рамагупта попытался «искоренить» Западных кшатрапов в Малве^{100}. Попытка оказалась неудачной. Рамагупту разбили наголову, а выдвинутым условием мира была выдача победителю его царицы-жены. Как рассказывается в одной из значительно более поздних биографий, сакский кшатрап уже давно и страстно домогался царицы Дхрувадеви. Несомненно, она казалась ему воплощением всех качеств желанной женщины, которые детально описывались в литературе того времени и остались запечатленными в скульптурах соблазнительных якшини в Матхуре и Санчи. Птаза, как лотосы, бедра, как побеги бамбука… Охваченный страстью «похотливый сакский царь» был непреклонен. Рамагупте пришлось признать поражение и, чувствуя себя безнадежно недостойным столь желанной спутницы жизни, согласиться отдать жену.

Но младший брат Рамагупты не мог вынести подобного бесчестья. Переодевшись в одежду Дхрувадеви, он вместе с несколькими переодетыми воинами был беспрепятственно пропущен в стан врага, где сразу напал на кшатрапа. Ему и его воинам удалось благополучно вернуться. Эта история покрыла Рамагупту несмываемым позором. Теперь уже его добродетельный брат по имени Чандрагупта II взял в свои руки бразды правления империей. Возможно, в процессе он убил Рамагупту, более достоверны сведения о том, что он женился на Дхрувадеви.

Неудивительно, что продолжение борьбы с сакскими кшатрапами стало главной задачей Чандрагупты II. Судя по надписям в Санчи и окрестностях, он находился в Малве несколько лет, по-видимому, вел военные кампании. Его настойчивость была вознаграждена. К 409 году Чандрагупта II уже чеканил серебряные монеты, которые должны были заменить монеты кшатрапов. Территории саков в западной Индии отныне принадлежали Гуптам, и о Западных кшатрапах больше не слышали.

Так Гупты укрепили западные границы и впитали то, что оставалось от культурных традиций, заложенных любителем санскрита Рудрадаманом и его преемниками.

В Девнимори (северный Гуджарат) сохранились памятники буддистского искусства, которые могут датироваться 375 годом. Скульптурные и архитектурные мотивы этих памятников характерны для западной Индии. Похоже, культурные достижения, которыми знаменита эпоха Гуптов, в IV веке были еще незначительными. Их время началось только после того, как Чандрагупта II одолел кшатрапов.

Успешные действия против кшатрапов позволили Чандрагупте выйти к портам Гуджарата и приобщиться к прибыльной международной морской торговле. Там и по всей центральной Индии, где кшатрапы имели дела с Шатаваханами, соседями по торговле, Гупты оказались вовлечены в дела Вакатаков – династии, сменившей Шатаваханов в качестве доминирующей силы в Декане.

На сей раз войны не случилось, возможно, потому, что еще сказывались последствия войны с кшатрапами. Вместо этого Гупты заключили династический альянс, и дочь Чандрагупты II вышла замуж за Рудрасену II, царя из династии Вакатака. Царь вскоре умер, и в 390–410 годах именно Прабхавати, царица из династии Гуптов, в качестве регентши правила в интересах Гуптов государством Вакатаков. Впоследствии Вакатаки остались союзниками и партнерами Гуптов.

Другие династические партнерства наводят на мысль о том, что Гупты нередко поддерживали свой престиж посредством спальни махараджадхираджи. Прабхавати была дочерью Чандрагупты II не от ненаглядной Дхрувадеви, а от княжны династии Нага. Эта древняя династия вновь воцарилась в Матхуре и других областях к югу и западу от Джамны с распадом Кушанской империи. Поскольку ранее Самудрагупта «жестоко истребил» царя Нагов, этот брак, вероятно, должен был закрепить завоевание и оградить династию от внешних соперников.

Чандрагупта II, как и его предшественник Самудрагупта, и преемник Кумарагупта, правил примерно сорок лет. Столь продолжительное правление три поколения подряд необычно. Оно должно было послужить еще одной важной причиной стабильности правления Гуптов. О дальнейших подвигах Гуптов известно мало, разве что о масштабных походах Чандрагупты II и важной оборонительной роли, которую сыграло государство во время правления Кумарагупты.

Эти походы, иногда приписываемые Чандрагупте II, упомянуты в короткой надписи, выбитой на столбе в Мехраули, деревне, которая стала пригородом Дели. Этот столб, в отличие от каменных столбов Ашоки (латов), сделан из железа, а деревня больше известна как место, где султаны Делийские в XII веке построили знаменитый Кутб-Минар и мечеть. Это та самая нержавеющая Железная колонна, которая стоит в главном дворе мечети и привлекает толпы туристов. Многие из них считают, что у кого хватит рук обхватить эту колонну, желание того исполнится. К счастью, к ней не подойти, иначе от такой активности надписи, напоминающие о возведении этой колонны как «высокого образца служения Вишну», давно бы стерлись. Меценатом постройки был некий Чандра, великий покоритель мира, «чья боевая слава написана мечом на полях сражений в землях Ванга» и который «с боем перешел семь притоков реки Синдху и победил вахликов». А еще он «напитал ветры южного океана ароматом своей доблести». К сожалению, не указано никакой даты и, что еще хуже, нигде нет и намека на слово «Гупта». Таким образом, «Чандра» может означать Чандрасену или Чандравармана. Оба правили в тот же период. А если и Чандра-Гупта, то который? Ученым, даже длинноруким эпиграфистам, остается мучаться догадками. Кто же был этот благоухающий Чандра, загадка, равно как и технология, которая позволила его кузнецам изготовить столб, настолько устойчивый к коррозии, что за шестнадцать столетий тропические ливни не смогли ни испортить поверхность, ни стереть надпись.

По поводу означенных завоеваний Чандры тоже есть сомнения. Ванга или Анга – древняя джанапада в западной Бенгалии. Словом «Синдху» обычно называют Инд, а вахликами должны зваться бактрийцы. Но военные успехи на противоположных концах субконтинента выглядят подозрительно. На западе не нашлось никаких свидетельств, подтверждающих вторжение Гупты и форсирование Инда, не говоря уже о переходе через Гиндукуш. Но большая часть Бенгалии определенно находилась в пределах досягаемости Гуптов. Фактически Гупты стали первой североиндийской династией, распространившей свою власть на дебри болотистых лесов и ручьев, которыми является дельта Ганга – Брахмапутры. Здесь, за исключением побережья, арийское влияние не ощущалось, а Гупта заявил права почти на всю Бенгалию. Логично предположить, что начались осушение болот, вырубка леса и заселение земель. На развалинах империи Гуптов возникнут первые в истории государства Бенгалии, и среди них видное место займет Ванга.

Кумаратупта (415–455) столкнулся с несколькими трудностями. Во время его правления произошло крупное восстание в Малве, под предводительством Пушьямитры. Коротко выражаясь словами одной из надписей, упоминающих об этом, оно «разрушило судьбы семьи Гупты». Вскоре на индийской сцене впервые возникли гунны, о которых говорится как об очередном племени млеччха (чужеземцев с непонятной речью). Эти пришельцы были ветвью нашествия хунну в истории Китая и гуннов в истории Европы. Эфталиты, или «белые гунны», во время очередного переселения племен по Средней Азии обосновались в конце IV века в Бактрии (что делает маловероятными победы Гупты в этом районе). В середине V века они проследовали за своими предшественниками юэчи и кушанами через Гиндукуш, в Гандхару. Затем двинулись на восток и столкнулись с Гуптами.

По счастью, Гупты воспользовались случаем. В одной из надписей Скандагупта, сын Кумарагупты, описывается «кормящимся подобно пчеле на раскрытых цветах водяной лилии, которыми были стопы его отца». У пчелы, однако, имелось жало. Именно Скандагупта сумел расправиться с Пушьямитрой. Этим он сделал свои прежде слабые претензии на наследство весомыми. И, наконец, пусть временно, он отбросил гуннов.

Именно Скандагупта «подчинил своей власти всю землю, связанную водами четырех океанов и полную по краям процветающими странами», о чем была сделана надпись на огромной скале возле Джунагадха, на полуострове Саураштра. Вслед за надписями Ашоки и Рудрадамана она рассказывает об управляющем Скандагупты в Гуджарате и его сыне. Будучи образцами добродетели, они построили мощную дамбу на водохранилище Рудрадамана, чтобы то не переполнялось в половодье, и прибавили к ней храм.

Но если храм должен был обеспечить сохранность дамбы, это не удалось. Сейчас не осталось и следа оросительной системы, о которой рассказывает ряд уникальных надписей, высеченных на скалах Гирнара. Правители Саураштры вскоре забросили Джунагадх (возможно, после очередного разрушительного наводнения) и к 500 году основали новую столицу в Валлабхи, на востоке полуострова. Только горбатая скала, превращенная в книгу при помощи «железного пера», по-прежнему говорит о величии благодетелей Джунагадха.

Похожая судьба, только с поправкой на разницу в традициях, постигла империю Гуптов. После смерти Скандагупты в 467 году его племянник Будхагупта, другой племянник, сын, а затем еще и внук весь VI век претендовали на мировое господство. Но их правление было коротким, а к 510 году стало ясно, что другие Гупты, родственники или нет, независимо правят в самом сердце империи. В том году снова пришли гунны под предводительством вождя по имени Тораман. Они овладели Кашмиром и Пенджабом и разбили армию Гуптов под Гвалиором, распространив свою власть на Малву. При таком разгроме мысли о мировом господстве Гуптов уже не возникало. Их золотая репутация на страницах истории поблекла, как и знаменитые золотые монеты, которые обесценились при Скандагупте, стали отливаться все более грубо, все чаще подделывались, все реже появлялись, а затем вовсе исчезли.

Утопия Гуптов

«Совершенство достигнуто, – утверждает последняя из трех надписей в Джунагадхе. – За то время, пока он (Скандагупта) правил, поистине ни один из его подданных не отпал от своей Дхармы, ни один не бедствовал, не пребывал в нищете, в бедности, в жадности. Никто из подвергнутых наказанию не претерпел мук сверх меры». Столь блестящего описания общества времен Гупты вполне можно ожидать от панегирика царю. Оно, однако, согласуется со свидетельством иноземца, которое по определению непредвзято: