Текст книги "История Индии"

Автор книги: Джон Кей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 43 страниц)

Агенты Компании, которые в 1690 году отправились к имперскому двору молить о прощении, поступили так потому, что их руки были связаны многочисленными ограничениями. В качестве дополнительного унижения их заставили простереться ниц перед падишахом. Но Аурангзеб хорошо понимал ценность торговли и опасность союза Компании с маратхами. За огромные контрибуции и обещания хорошего поведения в будущем он милостиво согласился восстановить торговые привилегии и отозвать свои войска. В таком же духе всепрощения бенгальская верхушка Компании получила позволение вернуться на реку Хугли, где в 1690 году возникло постоянное поселение Калькутта и началась постройка укрепления Форт-Уильям. Поскольку первую англо-индийскую войну однозначно выиграл император Моголов, речи о фирмане идти не могло.

В начале XVIII века торговля Сурата была восстановлена, а Бомбей вступил в конкурентную борьбу. Мир с Сиди Якубом и императором Моголов сделали морские перевозки Компании естественной мишенью для закоренелого врага Моголов, адмирала маратхов Канходжи Ангрии. В книге под названием «История индийских войн», опубликованной в Англии в 1737 году, за 10 лет до того, как британцы в целом поняли, что втянуты в Индийские войны, о «войне Чайлда» говорится мало. Вместо нее упомянут цветастый отчет о почти непрерывных атаках Канходжи Ангрии на корабли под флагами Компании и об ответных мерах британцев против крепостей Канходжи на побережье Конкан. Эти «войны» будут продолжаться до середины века. Хотя в 1720-1730-х годах ни одна из сторон не могла назвать себя победителем, перевес был явно на стороне Канходжи. Соответственно страдала торговля Бомбея.

Мадрас и Калькутта, однако, процветали. Индийские предприятия Компании, в основном по производству хлопковых тканей, а также шелка, мелассы и селитры в Бенгалии и индиго в Гуджарате, оказались весьма доходными. Индийцам открылся доступ к серебру Америки, которым Компания оплачивала свои предприятия. Из серебра стали чеканить рупии, тем самым сильнее монетизируя экономику, которая становилась все оживленнее, несмотря на закат власти Моголов. Индийские банкиры, предприниматели и чиновники извлекали огромную выгоду из стабильности валюты и доступности капитала. С другой стороны, когда объем торговли вырос, возросла и зависимость от мнившегося неограниченным источника богатств. И в Лондоне, как некогда в Риме, были свои Иеремии, порицавшие истощение национальных запасов, к которому приводила такая односторонняя торговля. Но Компания, доставлявшая в Европу тафту, муслин, ситец и миткаль, забивавшая гардеробы и оббивавшая мебель, отметала критику. Она не сомневалась в поддержке акционеров, чей нарядный внешний вид сказывался на величине вкладов.

Управляющих Компанией гораздо больше занимала деятельность сотрудников в качестве личной инициативы. Английские состояния создавались в Индии не на верной службе по приобретению и отправке товаров Компании, но путем частных инвестиций в различные финансовые предприятия. Некоторые из них были связаны с торговлей. Только благодаря перевозкам между Англией и Востоком Компания могла обеспечить свою монополию. На Востоке и на территории самой Индии сотрудники Компании сумели сократить местное судоходство. Все началось в XVI веке с Государства Индия, с крупных инвестиций португальцев в торговлю в Индийском океане. Они покупали или брали в аренду суда, грузили товары, продавали страховки и, прежде всего, занимались охраной кораблей своего работодателя. В Мадрасе сотрудники Компании, американцы по рождению братья Йель накопили значительные богатства торговлей с Сиамом (Таиланд) и Кантоном в Китае. Часть богатств Элиаху Йеля пошла на колледж, а позднее университет в Коннектикуте, который носит его имя. Некоторые сотрудники Компании также вкладывали деньги (тем самым нарушая служебный долг) в торговый флот, не признававший даже монополию Компании. Это могли быть другие европейские Ост-Индские компании, например голландцы или французы. Или «нелегальные» английские синдикаты, известные как «контрабандисты». Или все понемногу – английские контрабандисты, плававшие под любым удобным для них флагом. Вверх по реке Хугли в поисках бенгальских товаров поднимались они в начале XVIII века на судах, хоть и купленных англичанами, но под флагами Ост-Индской компании, Шведской компании. Прусской компании, Королевской Польской компании и Королевской Датской компании.

Томас Питт, бывший контрабандист, а позже член парламента, сколотил и растратил состояние в Индии, когда вернулся в 1699 году в Мадрас в качестве губернатора форта Святого Георгия. Он оставался на этой должности 12 лет, накопил второе состояние, в том числе алмаз Питта (купленный за 45 000 фунтов и проданный регенту Франции за 135 000 фунтов). Денег с запасом хватило на политическую карьеру его внука премьер-министра (Чэтема) и правнука (Уильяма Питта-младшего). Губернатор Питт ревностно защищал интересы Компании во время сумятицы до и после смерти Аурангзеба. В 1701 году другой английский посол, первый после Роу, прибыл к странствующему двору падишаха в Декане с богатым подношением из пушек, лошадей, изделий из стекла и фаянса. Но Аурангзеб соглашался выдать фирман, только если англичане возьмут на себя дорогостоящую задачу наведения порядка в Индийском океане и смогут пресечь пиратскую деятельность многочисленных контрабандистов и перебежчиков. Соглашения достичь не удалось, фирман не выдали. Посольство окончилось неудачей, что и предрекал Питт.

Смерть Аурангзеба в 1707 году и последующая борьба за власть открыли новые возможности. От имени царевича Муаззама имперские посредники попросили помощи англичан – требовалось отрезать пути к отступлению одному из соперников царевича. Взамен Питта пригласили обсудить условия фирмана. Соперник царевича никогда не добрался до Мадраса, Муаззам должным образом взошел на трон как Бахадур-шах, а Компания начала собирать слонов, лошадей, часы и музыкальные шкатулки, подходящие для подношений имперскому двору. Когда Питт покинул Индию в 1709 году, он все еще строил оптимистичные прогнозы, ив 1710 году предложение было возобновлено, через того же посредника, теперь на должности в Бенгалии. Часы и слонов отправили в Калькутту, и к 1712 году собрали посольство к Моголам. Но из Дели пришли новости, что Бахадур-шах умер.

Его «слабоумный» наследник едва протянул столько, чтобы обменяться письмами, но с восшествием Фаррухсияра надежды Компании вновь возросли. Новый падишах воспитывался в Бенгалии, где его отец был наместником после Шайста-хана. Некоторые англичане в Калькутте знали его лично, а Компания снабжала его воспитателей «игрушками». Очевидно, игрушки оценили по достоинству, так как новость о том, что около 40 тонн экзотических подарков ожидают имперского соизволения, привели к временному подтверждению привилегий Компании, а также к требованию немедленно отправить посольство в Дели. В 1715 году караван из 160 воловьих упряжек, 1200 носильщиков и множества телег, пушек и верблюдов отправился на запад через равнину Ганга, возглавляемый невозмутимым Джоном Серманом и под охраной 600 солдат.

«Принимая во внимание большую пышность и высокое положение царей Индостана, нас приняли очень хорошо», – писал Серман по прибытии в Дели. Он наслаждался пышными церемониями и раздавал щедрые взятки. Между тем врач посольства успешно излечил опухоль в паху падишаха. Его щедро вознаградили, но в вопросе с фирманом Фаррухсияр оставался равнодушным, что доводило англичан до бешенства. Только под угрозой ухода Компании из Сурата и других торговых пунктов в Гуджарате он смягчился. Потерять золото и торговые выгоды из-за листа бумаги было немыслимо. В канун нового 1716 года, через сто лет после первого ходатайства капитана Уильяма Хокинса, на фирмане появилась подпись падишаха.

Фирман, определивший территориальные и коммерческие права Компании в Индии, действительно «означал льготы, которые до сих пор не были дарованы ни одному европейскому государству». В Калькутте, Мадрасе и Бомбее, когда этот документ провозили по улицам и зачитывали у городских ворот, проходили праздники с салютами и тостами. Фирман стал хартией вольностей Компании в Индии. Он подтверждал данные падишахом привилегии, некоторые из них до сих пор были предполагаемыми, а не утвержденными. Он вовлекал Компанию в политическую иерархию империи Моголов посредством прямых отношений с падишахом, что породило конкуренцию с обласканными государем должностными лицами. И узаконивал санкции против тех, кто намеренно покушался на условия фирмана, что давало в будущем простор для интервенции. Тридцать лет спустя на основании фирмана Фаррухсияра Роберт Клайв оправдал свое наступление на Плесси и свержение Бенгальского набоба.

Но если прямое участие Компании в кастрации империи было впереди, то участие ее сотрудников в экономике Моголов или отрядов в так называемом «паниндийском военном базаре»^{302} уже стало фактом. По частной инициативе служащие Компании вкладывали средства не только во все виды морской торговли, но и в целый ряд монополий, служб, привилегий, доходных ферм и торговых концессий, которые ныне открыто предлагали свои услуги по всей империи. Чиновники и джагирдары давно привыкли получать денежные премии за права на взимание налогов. Но теперь, когда имперские полномочия перешли к другим лицам, то же самое произошло с правами и доходами почти всех вспомогательных служб. В провинциях наместники или независимые набобы все чаще передавали права на доходы многочисленным крупным заминда-рам, которые могли в дальнейшем получить статус второстепенных набобов или раджей. Так, в Бенгалии «к 1728 году более четверти номинальных доходов зависело от заминдаров (позже раджей) Бурдвана и Раджшахи. К концу правления набоба 60 % доходов шло от 15 заминдаров»^{303}. Но эти крупные заминдары в свой черед передавали большинство прав более мелким заминдарам, купцам, местным командирам войск и субподрядчикам. Крупные банковские дома Индии и мощные коммерческие интересы помогали финансировать рынок прав сбора налогов и выступали его главными покровителями. А поскольку реализация доходов и их превращение в деньги часто зависели от демонстрации силы, местные военные аристократы и вольные английские агенты тоже вступили в игру.

Обычно у каждой Компании был свой агент – баньян или дубаш. Переговоры Сермана в Дели во многом зависели от одного армянина с сомнительной репутацией. Питт нанял «самого окаянного мерзавца на свете», поскольку тот был «самым ловким и неутомимым коммерсантом»^{304}. Признав повысившийся за счет фирмана статус Компании и кредитоспособность нанимателей, такие агенты высоко оценили английских клиентов и с готовностью пристраивали как инвестиции, так и ссуды, необходимые для их финансирования. «Британцы присосались к индийской экономике благодаря динамизму своей политической экономии, а также неотступной жажде наживы»^{305}. Последние труды по изучению колониализма обращают внимание на решающую роль местной элиты, желавшей сотрудничать с колониальными властями. Такими были дубаши и баньяны, и благодаря их посредничеству британцы вошли в новый класс предпринимателей позднемогольской Индии.

Динамика политической экономии Моголов касалась не только денег, но и войск. Командиры финансировали операции, участвуя в предпринимательской деятельности, а коммерсанты защищали вклады, поддерживая военные операции. Так, даже до начала войны с Францией в 1740-х годах Британская компания через своих служащих косвенно нанимала и снабжала отряды заминдаров и сборщиков налогов. Компанию поддерживал фирман, дававший определенные права на доходы в провинциях. Она также значительно повысила число отрядов, необходимых для защиты собственности. Гарнизон Мадраса, например, увеличился с 360 человек в 1717 году до 1200 в 1742-м. Большую часть рекрутов нашли среди местных, многие происходили от индо-португальцев. Но индийских солдат, известных как «пеоны» или «сипаи», тоже принимали на службу. Существовали уже подготовленные профессиональные солдаты – маратхи, декани, афганцы, раджпуты, баксари (из Авадха), – которых правление Моголов оставило на мели, часто без средств к существованию. Субконтинент ими полнился. Рынок солдат, как и рынок должностей и доходных земель, позитивно сказывался на участии Европы в делах Индии.

Пусть фирман можно было использовать, чтобы обеспечить легитимность британской интервенции, пусть активный рынок коммерческих, финансовых и военных возможностей поощрял такое вмешательство, форсировали ситуацию англо-французские войны. Они стали предлогом, показали способ и вдохнули уверенность в британцев на первый шаг в индийский регион.

Французская Ост-Индская компания пришла в Индию позже ГЬлландской и Британской. Она была основана в 1660-х годах Жаном-Батистом Кольбером, состоявшим в переписке с Бернье, и в начале XVIII века быстро выросла. Пондишери, французская штаб-квартира, бросала вызов Мадрасу на Коромандельском берегу а Чанданнагар соперничал с Калькуттой в Бенгалии. Но это соперничество оставалось чисто коммерческим, даже когда Англия и Франция вели войны в Европе за испанское наследство. В Бенгалии обе компании одинаково решили игнорировать войну за австрийское наследство в 1740-х годах. Их коллеги на юге вели себя так же в отношении британского и французского флотов в Индийском океане. В конце концов трофеи Королевского военно-морского флота спровоцировали репрессии на суше и привели к захвату Мадраса в 1746 году. Оба флота постоянно высаживали на берег регулярные, или королевские, войска (в отличие от войск компании), обе компании набирали сипаев. Пестрые гарнизоны быстро превратились в дисциплинированные армии.

Вдобавок обе компании искали поддержки у ближайших соседей. Низам аль-Мульк, номинально губернатор Декана, а на самом деле – независимый набоб Хайдарабада, твердой рукой правил тем, что сейчас зовется штат Андхра-Прадеш. Но на юге тамильские земли бывшего султаната Голконды, хоть и часть провинции Низама, находились под властью второстепенного набоба, известного либо как Набоб Аркота (по названию столицы), либо как «Карнатский» (от «Карнатаки», изначально этим словом обозначали южную половину современного штата Карнатака – т. е. область Майсур-Бангалор – и соседние тамильские земли, перешедшие одновременно от виджая – нагарских наяков во владение Биджапурского султаната в 1630-х годах).

Земли этого набоба Карнатского окружали Мадрас и Пондишери, и он невольно открыл тайну превосходства европейских войск, придя на помощь британцам после их отступления из Мадраса. Дважды его армии из примерно 10 000 конников были отброшены 500 хорошо обученными пехотинцами и стрелками. Солдаты европейцев, вооруженные мушкетами и умевшие вести огонь синхронно, смогли поддерживать достаточную огневую мощь, чтобы сдержать традиционную атаку индийской кавалерии. Это стало сенсационным открытием. Кавалерия, в особенности совары Моголов, на хороших лошадях и в тяжелых доспехах, воплощали военную мощь Индии. Если они оказались уязвимы для пехоты европейцев, то же самое можно сказать о военной системе, их поддерживающей, и о власти, на них опирающейся. К давно признанному превосходству на море добавилась потенциальная угроза разгрома на суше.

В 1748 году новости о мире в Европе привели к возврату Мадраса британцам и временному затишью в англо-французском конфликте. Но в том же году умер Низам аль-Мульк, и немедленно встал вопрос о наследовании Хайдарабада. Один из кандидатов изгнал набоба Аркота, вследствие чего оба претендента на трон Хайдарабада тут же выдвинули своих кандидатов на Аркот. В такой ситуации европейские компании не могли не вмешаться. Их отряды только что проявили себя как самые эффективные на полуострове, но в данный момент простаивали без дела и дорого обходились работодателям. Более того, Мухаммед Али, один из претендентов на Аркот, стоял во главе войск, пришедших на помощь британцам в недавней войне. А Чанда Сахиб, другой претендент, поселил свою семью в Пондишери, говорил по-французски и был накоротке с Жозе Дюпле, амбициозным губернатором Пондишери.

Дюпле, снабжавший Чанду Сахиба войсками, как считается, первым использовал в Индии политические суррогаты. Отныне британцы и французы, даже если не находились в состоянии войны, могли продолжать борьбу под эгидой враждующих индийских царевичей. Через этих царевичей они расширяли свою власть без формального захвата территорий. Но идея суррогатной экспансии едва ли была нова, менее всего в Индии. «Система вторичных альянсов’’ не была блестящей стратегией, разработанной во Франции или Англии, она являлась общеизвестной и, вероятно, неизбежной чертой постмогольской политики XVIII века»^{306}. Более того, британцы уже проделали такой прием от имени маратхов, правителей Танджура. Оппортунизм Дюпле был не слишком оригинальным, всего лишь искренним.

«Карнатская война», предлогом для которой послужила борьба за трон Аркота и Хайдарабада, на самом деле подстегивалась соперничеством Англии и Франции за гегемонию на юге и велась с 1749 по 1754 год. Амбиции Дюпле вкупе с военным гением Шарля де Бюсси быстро вывели французов за пределы Карнатаки. Вслед за ними Роберт Клайв, «клерк» (младший сотрудник) и солдат Британской компаний на полставки, смог компенсировать прежние неудачи британцев и сделать Мухаммеда Али набобом Аркота. Но больший трофей в виде Хайдарабада достался французам, когда Музаффар Джанг, их кандидат, получил пост низама. Обе компании добились огромных преимуществ в ходе этого конфликта, а также наслаждались возможностью расширять власть за счет «заместителей». Чтобы заплатить за собственные отряды и солдат компании. Мухаммед Али уступил территорию Мадраса, а Музаффар Джанг наградил французов Северными Сиркарами, включая большую часть побережья Андхра-Прадеш. Вдобавок сотрудники компаний в частном порядке делали крупные вклады в своих протеже. Ссуды, взятые Мухаммедом Али, превратили его в марионетку английских кредиторов из Ост-Индской компании.

Поскольку французские отряды под командованием де Бюсси помогали новому низаму бороться с другими соперниками вроде маратхов и проникли в глубь Декана, британцы тоже не собирались открывать новый фронт. Роберт Клайв, вернувшись из Англии после торжеств в свою честь, прибыл в 1755 году в Бомбей, откуда собирался начать англо-маратхскую атаку на де Бюсси в Декане. Нападение отменили. Вместо этого он присоединился к Королевской военно-морской эскадре под командованием адмирала Чарльза Уотсона для эпического рейда на «пиратскую твердыню Гхериах». «Пиратом» был наследник Канходжи Ангрии, адмирал флота маратхов, а «Гхериахом» называли Виджайдург, по сей день внушительно укрепленный мыс около Ратнагири, к югу от Бомбея. Падение Виджайдурга положило конец господству маратхов на море и завершило опрометчивые «индийские войны», которые позорили Бомбей. Клайв затем отправился в Мадрас с Уотсоном. Всего через 4 месяца, в июле 1756 года, в Мадрас пришли известия, что Сирадж ад-Даула, набоб Бенгалии, напал на Калькутту и выбил оттуда британцев. Вместе с Уотсоном, его эскадрой, королевским полком и тысячей сипаев Клайв отплыл в Бенгалию.

Следующие семь месяцев, или «славные две сотни дней», стали свидетелями британского завоевания самой богатой и, вероятно, крупной провинции Моголов. Бенгалия действительно превратилась в плацдарм, трамплин и фундамент британского владычества в Индии. Это не был, как ожидал Клайв, новый фронт войны с французами, но французское присутствие в Чандернагоре послужило удобным поводом для продолжения наступления после того, как Калькутта была отбита и все права по фирману восстановлены. Чандернагор взяли штурмом с моря в ходе наиболее яростного сражения за всю кампанию. Впоследствии интриги набоба с французами дали повод к наступлению на Плесси. В последовавшей битве набоба разбили, и, по примеру Аркота, на его место поставили нескольких марионеток. Через 9 лет правление «заместителей» в Бенгалии стало правлением диванов. Император Шах Алам II, преемник Мухаммед-шаха, официально принял Компанию в лице Клайва в иерархию Моголов. Компания, ставшая диваном, или советником Бенгалии, получила титул, равносильный владычеству над провинцией, фактически автономной. Хотя трагедию и преступления «славных двухсот дней» часто называют революцией, никто не может оспорить преднамеренность действий Компании в стремлении к власти в империи Моголов. Бесспорно также, что большинство оппозиционеров в Бенгалии стакнулись с новой властью. На самом деле многие поддерживали интервенцию Британии. Иностранное господство в Индии вряд ли вызывало протест само по себе.

Глава 16

БРИТАНСКИЕ ЗАВОЕВАНИЯ

1750–1820 гг.

Пронзенная Бенгалия

Зачастую британцы считали свои завоевания в Индии случайными. Такое мнение тешило их самолюбие, создавало образ неумелой невинности и избавляло от необходимости отвечать на неудобные вопросы – например, как можно оправдать агрессию? Сам Клайв, обычно не отличавшийся ни умеренностью, ни осторожностью, долго и упорно мучился вопросом, стоит ли признавать то, что он назвал «суверенитетом Бенгалии». Спустя 12 лет крупный ученый сэр Уильям Джонс изумлялся, как Бенгалия, подобно перезрелому манго, «упала к ногам спящей Англии». Даже Уоррен Гастингс, покровитель Джонса и первый британский генерал-губернатор Индии, отвергал мысль о всеиндийском владычестве, основание которого приписывается ему. Об этом он «не хотел упоминать, не прибавив, что в его намерения это не входило»^{307}.

Историки британского владычества, ухватившись за эти эфемерные объяснения, обычно толковали триумф не в терминах стимула к завоеванию, а скорее как спасение от хаоса. Ост-Индскую компанию «засосало» в «вакуум власти», оставшийся после падения империи Моголов. Не возник местный режим, который мог бы заполнить эту «черную дыру», власть была раздроблена, экономика стремительно разваливалась. «Беззаконие» афганцев, маратхов и других «военных вождей» вызывало крики о помощи и защите, которые неизбежно повлекли за собой тщательно разработанную, поддержанную Британией систему «огораживаний», основанную на второстепенных союзах, охватывавших весь субконтинент. Территориальные приобретения и местные формы сопротивления, а также административные и финансовые аномалии вызвали к жизни политическую, юридическую и налоговую «колонизацию». Эта «колонизация» предположительно проводилась для восстановления традиционного порядка, который, давая преимущество англичанам, принес бы процветание и безопасность всем.

Эти взгляды с тех пор пересматривались. Утверждают, что «хаос» и «вакуум» частью были делом рук самой Компании, частью изобретением ее защитников, а частью – результатом неверного прочтения истории Индии. Нет достаточных доказательств экономического спада в конце XVIII века. Уже отмеченная живучесть рынка прав на сбор налогов и коммерческих концессий больше подтверждает динамизм, чем упадок. Местные режимы не противоречили политическим и культурным традициям Индии. А могущественные государства-наследники – Бенгалия, Хайдарабад (Низам), Пуна (пешвы), Майсур (Хайдар Али) и Лахор (сикхи) – значительно окрепли под властью Моголов, перед тем как исчезнуть или сдаться растущим амбициям Компании.

Экспансионистские притязания в контексте глобального империализма часто объясняют алчностью. Упор делается на удачу, выпавшую на долю отдельных людей Компании, так называемых «набобов», и на эксплуататорский характер политики, насаждавшейся их начальством. Свидетельств удачи множество, особенно среди обвинений возмущенных и завистливых соотечественников из Англии. Систематическая эксплуатация, которую сложно измерить, выводится из многочисленных примеров индийского протеста и связывается с голодом 1770 года, от которого вымерла четверть населения Бенгалии.

Но в Индии, где государственные сборы были основной статьей дохода правительства и где частные состояния едва ли отличались от государственных, алчность британцев привлекала намного меньше внимания, чем в Англии. При поздних Моголах, как и при их «Великих» предшественниках, власть и влияние зависели от завоеваний и доходов с земель. Алчность была неотъемлемым инструментом как управления, так и коммерции. Получившие власть купцы легко приспосабливались к новым обстоятельствам, не испытывая конфликта интересов. И хотя трудно доказать, что Компания или ее служащие исповедовали высокие идеалы, не менее трудно доказать, что их индийские соперники имели иные побуждения.

Отличало британцев ощущение чужеродности. Раса, вера, культура и цвет кожи свидетельствовали об инакости не менее, чем тщательно разработанное национальное самосознание. Все это вызывало поразительные противоречия. Вдобавок политика британского правительства часто вступала в разногласия с курсом лондонских директоров Компании, указания из Лондона (даже если они достигали Индии вовремя) зачастую игнорировались управляющими в Калькутте, а интересами Калькутты часто пренебрегали дочерние компании в Мадрасе и Бомбее. Трудно было определить четкий курс. Особенный и противодействующий характер британской экспансии – убедивший многих – был таков, что владычество казалось случайным. Но если согласованность отсутствовала, сплоченность оставалась. Несмотря на возможность личного обогащения и проиндийские интересы «брахманизированных» ученых вроде сэра Уильяма Джонса, верность полку службе, компании, короне и стране оказывалась крепче. Британское правление явилось настолько же невосприимчивым к индийской ассимиляции и раздробленности. насколько оно было бесспорным в период кризиса наследования. Власть была постоянной, вассальная зависимость – прочной. Здесь таился источник силы, более убедительный, чем экономическое преимущество и военная выучка. Ни один претендент на власть в Индии не мог сформировать столь единый фронт. Ни один иноземный захватчик не мог столь долго представлять собой угрозу.

Повторный захват Калькутты Клайвом и Уотсоном в конце 1756 года, их атака на соседний французский Чандернагор в начале 1757-го и победа Клайва при Плесси в июне 1757-го в то время привлекли к себе мало внимания в Дели, хотя позже стали считаться важными вехами «колонизации». Бенгалия давно избегала имперского надзора, а драчливые европейские торговые компании все еще казались второстепенными и паразитирующими придатками в иерархии Великих Моголов. Более того, «славные двести дней», которые праздновали британцы, совпали с зимой еще большего позора для императора Моголов, так как в январе имперская столица была захвачена более традиционным врагом в лице Ахмад-шаха Абдали. Абдали, афганец из клана Дуррани, шел по следам копыт всадников с окраин Гиндукуша, наподобие Махмуда Газневи и Мухаммеда Гури. Нападение на Дели стало кульминацией его четвертого вторжения в Пенджаб, большую часть которого он до этого отнял у губернатора Моголов и откуда уже завоевал Кашмир.

Беспрецедентным разграбление самой столицы не было. Семнадцать лет назад Абхади служил в войсках Надир-шаха, нового Тамерлана, который, узурпировав трон Персии и захватив Кандагар и Кабул, прошел через весь Пенджаб, чтобы напасть на имперскую армию в Карнале. Оттуда в 1739 году Надир вошел в Дели как завистливый гость императора. Маска дружелюбия продержалась не более 48 часов. За то, что случайно пролилось немного персидской крови, жители Дели заплатили страшную цену– Надир-шах приказал устроить всеобщую резню. Двадцать тысяч погибли за один день, и побоище продолжалось, пока персы вымогали фамильные драгоценности и спрятанные сокровища. Завоеватель с позором лишил короны императора Мухаммед-шаха, долго находившегося у власти и прославившегося своей пассивностью. Затем, после 58 дней разгула, который будут помнить даже тогда, когда британские «набобы» превратятся в дурную шутку, Надир-шах покинул Дели, забрав с собой денег на общую стоимость 8–9 миллионов фунтов и золотых и серебряных предметов на ту же сумму. «И это не считая драгоценностей без счета»^{308}. Среди последних был Павлиний трон Шах-Джахана и алмаз Кохинур, который снова вернулся в Персию. (Как он попал к Моголам – непонятно, если предположить, что это алмаз Хумаюна. Возможно, этот камень был подарен персидским шахом Тамаспом султану Голконды, а потом преподнесен Аурангзебу Мир Джумлой. Как бы то ни было, вскоре он снова отправился в Индию, когда перешел от Надир-шаха к его внуку Ахмад-шаху Абдали.)

В 1756 году Абдали решил, что имперская сокровищница опустела, «но Дели был разграблен, а его несчастные жители вновь обворованы, а дочери его осквернены»^{309}. Город Матхура разделил ту же судьбу, а Агра едва ее избежала. Абдали вернулся в Афганистан, подтвердив обладание Синдом, а также Кашмиром и Пенджабом. В 1760–1761 годах он возвратился и нанес сокрушительное поражение маратхам при Панипате. Достаточно сказать, что в конце 1750-х годов посягательства Британии на Бенгалию не были чем-то необычным. По стандартам того времени их можно даже назвать умеренными. По известному заявлению Клайва в парламенте, где, вероятно, рассматривалась его деятельность в Индии, возможности, открывшиеся после Плесси, выглядели почти невообразимыми.

Великий принц зависел от моей прихоти. Пышный город был в моей власти. Богатейшие банкиры соперничали между собой за мою благосклонность. Я входил во все сокровищницы, заполненные доверху золотом и драгоценностями, двери которых распахивались предо мной одним. Господин председатель, в тот миг я был поражен собственной умеренностью!^{310}

Не было, по тогдашним понятиям, ничего особенно нового или вопиющего и в способе, которым Клайв и его приспешники устроили так называемую «революцию». Доказано, что в то время Бенгалия, хоть и не была «оазисом в охваченной войной Индии», оставалась все же более стабильной и процветающей, чем другие провинции империи Моголов. «На протяжении почти всего XVIII века набобы и британцы умудрялись поддерживать некий вид единства на территории в сотни миль до долины Ганга, минимум до Патны. Под их прикрытием заминдары установили вполне стабильный порядок»^{311}. Этот регион стал очень привлекательным для иностранных путешественников, и такое положение дел они не хотели нарушать. «Революция» Клайва была устроена только для смещения неугодного набоба. Она задумывалась не для смены существующего порядка, а скорее ради стабилизации.

Тогдашнее процветание Бенгалии, а также ее независимость восходят к началу века и к назначению того, кого позже, через 10 лет после «могольской войны Чайлда», назовут Муршид Кули-хан. Рожденный в семье брахмана в Деккане, носивший множество имен, Муршид Кули-хан был найден, обращен, усыновлен, а затем представлен на службу Моголам в качестве одного из персидских эмиров Аурангзеба в Декане. Выдающиеся способности завоевали ему диван, или звание канцлера Хайдарабада. Оттуда он был послан собирать дань с Бенгалии. Как и его предшественники Шер-шах и Тодар Мал, он составил новый список налогов, учредил эффективную систему сбора, которым занимались в основном индусы (или те, кому ее перепоручали), и безжалостно оную насаждал. Также он перевел большинство джагиров из самых богатых частей Бенгалии в менее облагаемые налогами регионы в Ориссе. То, что сейчас называют Западной Бенгалией и Бангладеш, стало преимущественно землями кхалсы, другими словами – их доходы с земель причитались императору благодаря блистательному дивану.