Текст книги "История Индии"

Автор книги: Джон Кей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 43 страниц)

В своей книге «Бабур-наме», его собственных воспоминаниях, изложенных с подкупающей прямотой, «одном из самых увлекательных и романтических литературных произведений всех времен»^{226}, Бабур предстает перед нами в образе совара, воина, полного жизненной силы, живущего в седле. Прирожденный авантюрист, он был неутомим, как настоящий кочевник, удачу считал закономерностью, а неудачу– временным затруднением. На людях всегда действовал решительно. За размышлением следовало решение, за решением – неизбежно действие. В воспоминаниях своих подданных он предстает веселым и обаятельным, как его английский современник, принц Гэл. И если у Генриха VIII всякие колебания давились тучностью и толстокожестью, то Бабур сохранил и чувствительность души, и живость рассудка. В его характере, наряду с такими чертами, как талант и храбрость, присутствовала удивительная эмоциональная уязвимость. Короткое стихотворение могло доставить ему не меньшую радость, чем удачный кавалерийский маневр. Слабое здоровье он считал расплатой за бурную молодость – будучи стойким сотрапезником, нередко после трапезы он мучился похмельем. Готовясь к главной битве, он отказался от спиртного окончательно. Еще интересно, что запах мускатной дыни напоминал ему о покинутой родине – Средней Азии – и вызывал ностальгию и слезы.

Тягой к приключениям он был обязан не только собственной судьбе, но и предкам. По линии матери в дальних предках Бабура числился Чингисхан, а по линии отца он был в пятом поколении потомком Тимура, который в 1398 году отнял у Туглукидов Дели. По этой причине Бабур имел лестное, хотя и весьма сомнительное право на власть над северной Индией. Но первый свой выбор он остановил не на Индии и даже не на Кабуле. Его наследственное владение находилось за Амударьей, в Ферганской долине, к востоку от современного Ташкента. Там в 1484 году он родился. Несмотря на монгольские корни, вырос он в тюркских и мусульманских традициях маленького государства, осколка прежней империи Тамерлана. Его основным языком был тюркский (староузбекский), он даже писал о себе и своих последователях как о тюрках. Его ислам был суровой, будничной верой, продиктованной скорее повседневными нуждами и ветром походов, чем красотами теологии. И усвоил он вероучение в Самарканде, столице Тамерлана, культурном центре Средней Азии. В возрасте пятнадцати лет Бабур занял Самарканд, но вскоре его сместили узбекские соперники. Еще дважды он брал город и дважды его терял. Поход на Кабул был всего лишь отвлекающим маневром. Да еще утешением для Бабура, иначе отступление от Самарканда выглядело бы просто бегством. Сам Тимур пришел в Среднюю Азию из Афганистана. Бабур поступил наоборот. В 1504 году он пересек Амударью, затем Гиндукуш и взял Кабул.

Как еще один зловещий знак, в 1505 году состоялся очередной рейд Бабура через границу Индии. Следующие 14 лет он провел, укрепляя свое положение в Афганистане и лелея мечту вернуть Самарканд. Об этой мечте он писал на закате своего правления: «Мои желания в Индостане неизменны». Они не изменились ив 1519 году, когда возникла идея большого похода, и в 1525, когда поход состоялся. Бабур вышел с мобильным войском, закаленным в боях в Средней Азии. После переправы через Инд, к северу от Аттока, войско тщательно пересчитали. «Отрядов малых и великих, дурных и добрых, временных и постоянных набралось на 12 000 человек». Казалось, замахиваться на столь крупную цель такими малыми силами неразумно. Но Бабура вдохновляли две идеи.

Во-первых, он обзавелся огнестрельным оружием. В производстве пороха противники Бабура, Лоди, отставали от всех царств и султанатов юга и Декана. Нет никаких упоминаний о пушках или фитильных ружьях в их армии. А у Бабура было и то и другое. Хотя сам он предпочитал стрелять из лука, но в достоинствах артиллерии убедился еще в Средней Азии. Поэтому он набрал в войско стрелков и теперь желал опробовать осадные орудия в деле и посмотреть, насколько удобно их перевозить. Во время последнего похода в Пенджаб его поразили возможности ружей. Теперь войско было пусть не слишком многочисленным, зато огневой мощью могло подавить пехоту, конницу и слонов.

Во-вторых. Бабуру на пользу шло постоянное соперничество между Лоди. Сикандеру наследовали двое сыновей, которые поделили султанат пополам. Ибрагим унаследовал Дели, потом победил в Джаунпуре своего брата, но настроил против себя знать, и индусы восстали, в том числе раджпутский князь Рана Сангха из Мевара. Раджпут предложил Бабуру совместные действия против Лоди. В 1523 году он, будучи наместником в Пенджабе, позволил Бабуру захватить Лахор и бросить вызов султанату. Даулат-хан решил противиться Бабуру в то время, как многие другие Лоди, даже сын Даулата, поддерживали Бабура.

В результате 12 000 могольских воинов перешли реки Пенджаба беспрепятственно. Под стенами Лахора Даулат-хан, хоть и был уже стариком, повязал на пояс две сабли и вознамерился остановить пришельца. «Этот человек неотесанный и тупой», – жалуется Бабур^{227}. Когда старик сдался, Бабур приказал ему преклонить колени, а дурацкие сабли перевесить с пояса на шею. Используя свободное время чаще для развлечений, чем для мести, Бабур двинулся на Рупар, Амбалу и Дели.

Послав отряд в погоню за Гази-ханом, я поставил ногу в стремя решимости, взял в руки поводья упования на Бога и пошел на султана Ибрагима, сына султана Бахлула Лоди, афганца. В то время столица его находилась в Дихли, и земли Хиндустана были ему подвластны; говорили, что он может выставить один лак (100 000) войска, а слонов у него и у его беков насчитывали около тысячи^{228}.

Подобным же образом описано, как Ибрагим вышел из Дели, чтобы сразиться с ним. Хотя Бабур пишет, что его силы сократились, пока он шел через Пенджаб, но к войску примкнули дезертиры, бежавшие от Лоди. Впрочем, когда в апреле 1526 года оба войска встретились у Панипата, в 80 километрах севернее Дели, армия Ибрагима все равно обладала десятикратным численным превосходством.

Бабур не отчаивался. К Лоди он не испытывал ничего, кроме презрения. Ибрагим был новичком, мало смыслившим в искусстве ведения войны, не умевшим «ни встать, ни двинуться, ни сразиться». Неделю он простоял без дела, потом его втянул в бой отряд могольских всадников. Он бросился вперед без всякого плана, без порядка. Бабур поджидал на хорошо подготовленной позиции, имея с одного фланга стены Панипата и заросли кустарника – с другого. По фронту построили заграждение из 700 соединенных между собой повозок. Между ними расположились стрелки с ружьями. Через каждую сотню метров были оставлены проходы для конницы. В резерве стояли дополнительные летучие отряды. Когда битва началась, они донимали врага с флангов и напирали с тыла. Ибрагиму не осталось места для маневра. Он постоянно бросался в атаку, но прорваться за ряд повозок не смог. Его войско теснили с флангов, оно толпилось в центре, не в силах ни наступать, ни отойти. Вот так численное превосходство, которое должно было стать козырем против Бабура, сыграло против Лоди. «По милости Аллаха это трудное дело оказалось для нас легким. – писал Бабур. – За полдня вся эта вооруженная толпа была повержена наземь». По самым скромным подсчетам число убитых составило 15 000 человек, в их числе был и сам Ибрагим.

Преследуя уцелевших, Бабур ворвался в Дели, пока Хумаюн – его сын – «быстро, налегке направился в Агру», чтобы занять город и завладеть казной. Помимо сокровищ в Агре обнаружилась мать Ибрагима и семейство раджи Викрамадитьи Гвалиорского. Гвалиор с 1519 года подчинялся власти Лоди, и Викрамадитья, наследник Ман Сингха, стал их вассалом. Сражаясь у Панипата под знаменами Ибрагима, он должным образом «отправился в ад». Вероятно, для того, чтобы заслужить милость победителя, домочадцы Викрамадитьи преподнесли Хумаюну «много драгоценностей и самоцветных камней. В числе их был знаменитый алмаз, который якобы велел привезти султан Ала ад-дин. Этот алмаз пользуется такой славой, что один оценщик определил его стоимость в два с половиной дневных расхода всего мира». Если под Ала ад-дином подразумевался султан Хильджи, значит, этот алмаз добыли во время похода «Аладдина» в Декан, потому что основные алмазные копи находились в Голконде (Хайдарабад). Неизвестно, как достался этот камень гвалиорским раджам, но многие специалисты сходятся во мнении, что в «Бабур-наме» речь идет о знаменитом камне Кохинур (Гора Света). Считалось, что этот камень дает своему владельцу власть над миром или ведет к неотвратимой гибели, смотря как толковать его удивительную историю. Иногда его называют «алмазом Бабура», хотя первый из Моголов никогда на него не претендовал. Хумаюн предложил камень отцу, но Бабур благоразумно отказался: «Когда я прибыл, Хумаюн поднес мне этот алмаз, а я снова подарил его Хумаюну»^{229}.

Хоть Бабур никоим образом не был правителем мира, под его властью оказались Пенджаб, Дели и Агра, и уже это поставило его в критическое положение. Одно дело разбить ненавистного Ибрагима, а другое – держать в подчинении необузданную афганскую знать, наводнившую Индию с легкой руки Лоди, а затем присвоившую владения Лоди. Даже население Агры проявляло враждебность. «Когда мы прибыли в Агру, между нашими людьми и тамошними людьми сначала царила удивительная рознь и неприязнь». Все междуречье находилось в руках врага, как и Алигарх, Баяна и Дхолпур, откуда недалеко и до самой Агры.

Положение Бабура усложнялось растущим недовольством и в его собственных войсках. Для богобоязненных могольских беков Индия казалась не слишком привлекательным краем. Подробно и с удовольствием перечислив индийских птиц и доходы со своих владений, Бабур переходит к описанию недостатков Индии: «Хорошей воды в Хиндустане нет, хорошего мяса нет, винограда, дынь и хороших плодов нет, льда нет, холодной воды нет, на базарах нет ни хорошей пищи, ни хорошего хлеба. Бань там нет, медресе нет, свечей нет, факелов нет, подсвечников нет». Можно было обойтись и без подсвечников, но жить в окружении такого количества неверных оказалось невыносимо. В конце концов Бабур, подобно Александру Македонскому, решил, что с него довольно. Это произошло в мае – самом жарком и пыльном месяце на севере Индии. Слава уже завоевана, сокровища добыты, причем немалая часть сокровищ роздана. О более удачном походе нельзя было и помыслить. Теперь все мечтали вернуться по домам, к семьям, глотнуть прохладного кабульского воздуха и продолжать борьбу за возвращение в Самарканд.

Снова уподобившись Александру, Бабур пытался спорить. Он сказал:

Власти и миродержавия не достигнешь без доспехов и снаряжения; быть государем и эмиром без нукеров и владений – невозможно. Сколько лет мы прилагали старания и терпели тяготы, ходили в далекие страны и водили войска, подвергая себя и людей опасностям боев и войны! По милости Божьей мы разбили столь многочисленных врагов и захватили столь обширные земли. Какая же сила и какая необходимость заставляют нас теперь без причины бросить владения, завоеванные после стольких трудов, и снова вернуться в Кабул, чтобы подвергнуть себя испытаниям бедности и слабости? Пусть же всякий, кто хочет нам добра, впредь не говорит таких слов, а тот, кто не может больше терпеть, если хочет уходить – пусть уходит и не отказывается от этого.

Один из приближенных решил уйти, и Бабур его отпустил. Уходя, тот сделал на стене надпись:

Если я перейду Синд целый и невредимый,

Пусть почернеет мое лицо раньше, чем

я вновь захочу увидеть Хинд!

Однако многие остались, ободренные убедительными речами Бабура. Возможно, просто устыдились.

Через несколько недель жара закончилась, и начался сезон дождей. Затем наступил новый «полевой сезон», и Бабур повел войска к востоку, на Авадх и Джаунпур, рассеивая упрямых вассалов Лоди и обеспечивая себе «нукеров и владения». Алчность утолялась трофеями и выкупом, покорность достигалась назначением чинов, заключением договоров, земельными наделами и выделением части доходов.

Но на севере оставалась одна помеха могольскому господству. Среди местных индийских противников Бабур первым называет раджу Виджаянагара, величайшего из царей, Кришну Девараджу. Поскольку его царство находилось за тысячу километров от Агры, угрозы он не представлял. Вторым Бабур упоминает Рана Сангху, правителя Мевара, который «взял Кандар и устраивает смуты и беззакония». Конечно, он осуждал раджпутов-язычников, но все-таки относился к Рана Сангхе уважительно. И вовсе не потому, что именно Рана Сангха изначально убедил его начать этот поход. Никаких соглашений они не подписывали, и раджпуты, конечно же, надеялись, что Бабур, разгромив Лоди, уйдет, освободив место для них. Тогда Рана Сангха укрепил бы свое положение в Раджастхане, а теперь, в 1527 году, он просто пошел во главе войска навстречу пришельцам, столь любезно избавившим его от Лоди.

В феврале войска Рана Сангхи отняли у моголов Баяну, в 70 километрах к юго-западу от Агры. Узнав, что гарнизон Баяны и вспомогательный отряд в тысячу человек разбиты войском «язычников», Бабур поспешил к городу, чтобы дать бой. В войске моголов царило уныние. Звездочет Бабура предсказывал поражение, окрестные крепости предавались врагу, индийские солдаты дезертировали. Со всех сторон прибывали дурные вести. Снова Бабур обратился к своим людям с ободряющим словом, укрепляя их веру. Поскольку раджпуты считались неверными, война получила статус джихада. Трусость в ней приравнивалась к отступничеству, тогда как погибший становился святым мучеником. Сомнительная авантюра была представлена благороднейшей миссией, а нерешительность бывших подданных Лоди рассеялась. «Из-за всего этого сердце воинов сильно ободрилось. Состояние людей стало совсем иным»^{230}. Все тут же поклялись на Коране сражаться насмерть. Сам Бабур решил принести особый обет и навсегда отказался от спиртного. Золотые и серебряные жбаны и кубки были сломаны, вино из мехов вылили, а в старое вино, привезенное из Газни, бросили соли, чтобы превратить его в уксус. После этого Бабур и его люди, воспрянув духом, начали подготовку к битве.

К сожалению, подробности великой битвы у Кханвы (где позже появился город Фатехпур-Сикри) не вполне ясны. Численность войска Рана Сангхи и его союзников оценивается в 200 000 человек, но вряд ли во время битвы он располагал хотя бы половиной этого. А у Бабура стало больше воинов, чем было у Панипата. Он получил подкрепление из Кабула, к его армии примкнули многие бывшие подданные Лоди и даже сын Ибрагима. От уныния, царившего у Панипата, не осталось и следа. Жестокая битва длилась целый день, а может, и дольше. Бабур укрепил позиции рвами и фашинами, а по флангам снова выстроил заграждения из повозок, между которыми расставил стрелков с пушками и ружьями. И снова расположил свою конницу так, что в начале битвы она окружила врага. Но раджпуты сражались отважно, хотя им, как всегда, не хватало согласованности. Как считает полковник Тоуд, они потерпели поражение не из-за тактических просчетов, а из-за предательства. «Авангард во главе с изменником Томаром переметнулся к Бабуру, и судьба Рана Сангхи была решена»^{231}. Но если и вправду случилась измена, то произойти она могла, только когда исход был уже ясен.

Победа у Кханвы утвердила могольское превосходство на севере Индии. Расширяя свои владения, Бабур обходился рейдами по зачистке территории. Когда сезон дождей 1527 года закончился, был отправлен отряд к Джаунпуру. Сам Бабур тем временем обрушился на юг. на территорию Малвы, и взял укрепленный город Чандери. Раджпуты, защищавшие город, совершили ритуал массового самоубийства (джаухар). Бабур собирался идти дальше на юг, но внезапно передумал – с востока пришла весть о том, что его отряд разбит сторонниками Лоди и афганскими силами.

В 1528–1529 годах шла кампания против этих и других бунтовщиков в Уттар-Прадеше и Бихаре. Из воспоминаний Бабура ясно, что он был весьма рад вызову – характерной его чертой была воинственность. «Если же бенгалец сохраняет преданность и послушание и там нет таких дел, которые бы требовали моего присутствия, донесите мне об этом подробно; чтобы не сидеть и не смотреть на других, я направляюсь в иную сторону»^{232}. Хотя Бабур больше всего мечтал покорить «безграничные просторы» Средней Азии, выбраться из Индии оказалось нелегко. Жажда новых владений и доходов, важность которых он сам подчеркивал, оказалась ненасытной. Огромное войско и многочисленных вассалов можно было удержать только с помощью новых завоеваний. Бабур так и поступал, оставив на долю потомков решать вопрос – как удержать завоеванную империю, не совершая новых завоеваний? В 1530 году, когда под Агрой Бабур скончался, этот вопрос так и остался нерешенным.

Озарение или интерлюдия

Хумаюн, старший и любимый из детей Бабура, унаследовал престол. После победы при Панипате и Кханве его отослали в Афганистан, вновь попытать счастья в Самарканде. Попытка не удалась, хотя и не по вине Хумаюна. В 1529 году он опять появился в Индии, вероятно узнав о плохом самочувствии отца. Приехав, он сам заболел и даже оказался при смерти. В отчаянии отец молился, предлагая за выздоровление сына собственную жизнь. Для человека, поменявшего отказ от спиртного на победу при Кханве, такие сделки с Богом были в порядке вещей. Его просьба и на сей раз была услышана – отец умер, а сын выздоровел. Хумаюну было 22 года, когда Бабур нашел последнее пристанище в садах Агры, которые сам спланировал. (Впоследствии, согласно его последней воле, тело перезахоронили среди дынь и виноградников Кабула.)

Пожелав империи в Средней Азии, Бабур создал ее в Индии. Позабыв о Средней Азии, Хумаюн потерял империю в Индии. Хотя царствовал он 26 лет, едва ли 10 из них он реально правил. «Знаменитый своей мудростью, как и учтивостью, – пишет Феришта, – большую часть времени он проводил, предаваясь пирам и наслаждениям»^{233}. Подобно отцу, он был выдающимся ратником, но более капризным, более изнеженным. Он не умел ни достойно проигрывать, ни грамотно пользоваться успехом. В отличие от Бабура, он не вел личного дневника, пояснявшего его действия или бездействие. Долгие промежутки бездействия между походами некоторые объясняют пристрастием к опиуму. Бабур тоже не раз употреблял опиум вместе с различными сладостями, а Хумаюн, кажется, попал от него в зависимость.

Но первая ошибка Хумаюна состояла в том, что он доверял трем своим братьям – последующие Моголы такой ошибки не повторяли. Вместо того чтобы избавиться от них, он каждому вручил в управление часть империи. Кам-ран, получивший Кабул, прибавил к нему и Пенджаб, фактически выпавший из-под власти Бабура. Хумаюн принял это как должное, тем самым поощрив остальных братьев, Аскари и Хиндала. Оба поддерживали его, только пока им это было выгодно. В свое время каждый предпринял попытку овладеть троном.

Самая тяжелая для Хумаюна ситуация складывалась на востоке. Лоди снова захватили Джаунпур. ГЬтовился к нападению Моголов Калинджар – горная твердыня, отразившая Махмуда Газневи и приступы едва ли не каждого делийского султана. В соседней Варанаси, в крепости Чунар, сидел некто Шер-хан – афганец из клана Сур, пришедший на зов Лоди, а теперь основавший свое царство. Чтобы навести порядок в Джаунпуре, Хумаюн забросил осаду Калинджара. Но когда он собрал силы против Шер-хана, пришло известие, что Ахмед-шах. султан Гуджарата, угрожает Агре. Планы восточного похода смешались. и Шер-хан добился крупных успехов. Сделав перерыв, чтобы заложить дворец, который должен был стать сердцем нового Дели, Хумаюн повел войска на юг и запад.

За два года (1534–1536) Хумаюн совершил в Раджастхане, Малве и Гуджарате завоевания, которыми гордился бы его отец и которые впоследствии повторил его сын Акбар. Хотя султан Гуджарата и располагал мощной артиллерией, его разбили наголову, а высокие стены Манду и Чампанера, считавшиеся неприступными, успешно взяли штурмом. При Чампанере Хумаюн сам повел войско на приступ и с помощью молота и крюков взобрался по отвесной стене. Феришта пишет, что, по общему мнению, подобного приступа не упоминалось в истории мира^{234}. Затем был взят Ахмадабад, за ним Камбей, богатейший портовый город западной Индии. Этот блистательный триумф мог заложить экономическую основу империи Хумаюна, которая удвоилась в размерах. Но он отверг традиционное решение вопроса и не восстановил на престоле Ахмад-шаха в качестве своего вассала, а назначил бестолкового принца Аскари. Вернувшись в Манду, он несколько месяцев провел в компании своих фаворитов и опиумной трубки, затем отправился домой, в Агру. Все завоевания рассыпались буквально за его спиной. Аскари, которому Гуджарат казался лишь временной базой на пути к трону брата, позволил Ахмад-шаху вернуть владения, а сам тоже поспешил в Агру.

Хумаюн попенял ему, но из желания жить в мире простил брата. Затем он вернулся к семейным развлечениям – трубке и шахматам. «Он забросил все государственные дела, – пишет Феришта, – и наместники тут же воспользовались положением, отдавшись на службу к Шер-хану». В июле 1537 года Хумаюн наконец опомнился и снова отправился на восток, против афганского узурпатора. После длительной осады пал Чунар, но Шер-хана там не было. Не оказалось его и в Джаунпуре, и нигде по всему Авадху. Пока Хумаюн покорял Гуджарат, Шер-хан занимался тем же в Бихаре, а потом в Бенгалии. Только, в отличие от Хумаюна, он старался сберечь завоеванные земли. Собираясь сразить еще одного мятежника, Хумаюн внезапно обнаружил перед собой хорошо подготовленного противника, намеренного властвовать в собственном государстве. Спор между Моголами и афганцами только начинался.

В 1539 году, набродившись по Бенгалии, обе армии наконец встретились при Чаусе, между Варанаси и Патной. Хумаюн попался на военную хитрость афганцев и был разгромлен. В этой битве сам Хумаюн едва спасся, в его войске казнили каждого десятого, а мифу о непобедимости Моголов был нанесен тяжкий урон.

Через год миф и вовсе развеялся. В верхнем течении Ганга, у города Канноджа, где когда-то правили Гурджара-Пратихары, решилась судьба недолговечной империи Моголов. Неожиданно отойдя от Панипата, войско Хумаюна численностью в 40 000 человек, подкрепленное огневой мощью, было разбито армией Шер-хана, насчитывавшей 15 000 воинов и состоявшей в основном из афганской конницы. Снова Хумаюн спасал свою жизнь – и свой громадный алмаз. Не найдя ни помощи, ни даже доброго слова от бесчестных братьев, он бежал в пустыни Синда и Раджастхана, затем прибился ко двору шаха Тамаспа, иранского правителя из династии Сафавидов. К счастью, шах Тамасп любил алмазы. К Хумаюну удача еще вернется, а пока победил Шер-хан.

Афганские Суры, династически перемешавшиеся с родовитыми Моголами, вполне обоснованно притязали на трон. Иногда пятнадцатилетний период их господства рисуют как период реакции в эпоху блестящего правления Моголов. Но эта интерлюдия была богата на озарения. Шер-хан, который после победы под Чаусой взял себе царский титул Шер-шаха, правил не хуже любого из Моголов. Похождения Бабура Могола замкнулись в порочный круг, но никто не жаловался на жестокие или несправедливые дела Шер-шаха Сура. Если гений Бабура блистал на поле боя, то гений Шер-шаха проявлялся в рутине государственного управления. В книге империи, которой вскоре предстояло охватить всю Индию, голому тексту о правлении Шер-шаха отводится не менее важное место, чем ярким картинкам правления Бабура.

Как бы ни восхваляли его афганские славословы, несомненно, Шер-хан изначально был одним из скромных подданных династии Лоди с парочкой мелких феодов вблизи Варанаси. На то, чтобы возвыситься, времени потребовалось немало, и к моменту восшествия на трон ему было уже за пятьдесят. Но для того, чтобы одолеть конкурентов-афганцев, требовалось нечто большее, чем власть, которой располагали Лоди. Со времен нашествия Тутлука в XIV веке Бенгалия никому не подчинялась, и требовалось завоевать этот беспокойный край, привыкший к независимости.

После победы над Хумаюном Сур совершил походы в Пенджаб, Синд и Малву и закрепил свою власть. Планировался поход в Декан, подобный тому, что совершил Ала ад-дин Хильджи, султан, которым Шер-шах больше всех восхищался. Но правоверный, если не сказать фанатичный мусульманин, Шер-шах считал первым долгом искоренить в своих владениях поросли иной веры. Под предлогом того, что мусульманки в домах раджпутов терпят надругательства, он решил снести такие бастионы индийского сопротивления, как Джодхпур, Читор и Калинджар. Последний штурм оказался фатальным. Шер-шах преуспел там, где до него многие терпели поражение, но лишь ценой своей жизни. Ракета, направленная в крепость, срикошетила от стен и, взорвавшись, подожгла батарею ракет, готовых к запуску. Шер-шах, руководивший обстрелом, получил ужасные ожоги. Он умер через несколько часов, как раз когда доставили известие, что крепость взята.

За короткий срок (1540–1545) полностью отладить государственный механизм вряд ли возможно. «За краткое время своего энергичного правления он провел множество мер по учету доходов и организации военной армии. Моголам оставалось только их завершить»^{235}. Особенно это заметно на примере Бенгалии. Вместо того чтобы назначить полномочного наместника, который исполнял бы его волю, Шер-шах разделил провинцию на районы, в каждом из районов назначил подотчетную лично ему гражданскую, военную и духовную администрацию, в которой устроил периодическую ротацию кадров. Повсюду предпринимались усилия по сбору и учету доходов. Понемноту наводился порядок. Деревенские старейшины лично отвечали за преступления, оставшиеся безнаказанными, продажные чиновники лишались должности.

С коррупцией в армии тоже шла борьба. Взяли за правило клеймить всех боевых коней, чтобы их не подменяли более дешевыми скакунами. По этой же причине появились именные вещмешки установленного образца для каждого солдата. По всем провинциям стояли военные караулы, были построены дороги и караван-сараи. Чтобы создать хорошие условия для торговли, разогнали любителей взимать с торговцев незаконные поборы. Интересно, что сам Шер-шах занял особое место в индийской нумизматике. Он первым выпустил серебряные рупии, которые наряду с золотыми и медными монетами стали основной валютой могольского периода^{236}.

Те же процессы происходили и в архитектуре. Единственным примечательным вкладом Бабура были три мечети, не слишком оригинальные по стилю. Одна, в Панипате, прославила его победу над Лоди, хотя другая, в Айодхье, выглядит внушительнее. Историки так и не сошлись во мнениях по поводу мечети Бабура в Айодхье (Бабри Масджид). Верно ли, что она построена на месте индуистского храма, отмечавшего место рождения повелителя Рамы (по «Рамаяне»)? Какова роль Бабура в ее строительстве? С тех пор как в 1992 году в мечеть ворвались индусские фанатики с мотыгами, вовлекая в беспорядки мирное население, об этом непримечательном объекте было написано больше, чем о любом другом во всей Индии. Цитировать здесь эти записи – только наводить путаницу.

К счастью, Шер-шах оставил после себя гораздо больше памятников и о них гораздо больше известно. В Дели он расширил комплекс, начатый Хумаюном. Предположительно это место в «Махабхарате» упоминается как Индрапраштра, столица Пандавов. Сейчас оно известно под названием Пурана Кила. Еще он построил тут мечеть Кила-и-Куна, которая сохранилась только отчасти, но «ни один фасад, ни одна святыня индийской земли не сочетает в себе столько хорошего вкуса со скромностью оформления». Дж. Харл в своей книге «История искусства» проводит сравнение с работами Брунеллески, флорентийского архитектора XV века. Он пишет, что по величию, красоте и роскоши эта мечеть далеко превзошла все другие постройки эпохи Моголов^{237}.

Еще интереснее, хотя его реже посещают туристы, величественный пятиэтажный мавзолей в Сасараме, на полпути между Варанаси и Гкйей. Сюда из Калинджара были доставлены для захоронения останки Шер-шаха. Восьмиугольный, как многие из гробниц Лоди, он стоит на ступенчатом постаменте посреди озера. Как и усыпальница Гийяс ад-дина Туглукида, это оригинальная постройка. На трех ярусах расположены чаттри (беседки с колоннами и куполом), на каждом последующем этаже меньшего размера. Они напоминают амлаки храмовых башен и придают зданию изумительной красоты пирамидальный профиль. Создается впечатление, будто это не гробница, а дворец. Возможно, Шер-шаха на такую постройку вдохновил дворец в Гвалиоре – он очень им восхищался, когда стоял там с войском.

Мавзолей Шер-шаха высотой около пятидесяти метров тоже вызывает восхищение. Заслоняя собой более ранние мусульманские гробницы Индии, он задает новые стандарты архитектуры периода Великих Моголов (Акбар, Джихангир и Шах-Джахан). И не только столичной. Самые замечательные строения XVII века расположены не в Агре и не в Дели, а в Биджапуре, в Декане. А большой каменный Виджаянагар – этакий индийский Ангкор – может служить доказательством, что на полуострове нашлись достойные соперники Моголам и Сурам.

Расцвет и упадок Виджаянагара

Перечисляя владык страны под названием Хиндустан, Бабур первым делом назвал раджу Виджаянагара. В этом великом городе на берегах реки 1нгабхадра, в северной Карнатаке, в XV веке правила династия чудаковатых индийских царей. «Бабур-наме» рассказывает, что царь Виджаянагара правил самой крупной на субконтиненте территорией: большей частью современного Андхра-Прадеша, Кералы, Карнатаки и Тамилнада. Войска его тоже были многочисленны, хотя Бабур, ничего больше не зная, мог лишь перечислять поименно государей таких далеких стран.

Гораздо больше он знал о положении султанов Бахманидов. которые некогда были соперниками Виджаянагара в Декане. «В настоящее время у деканских султанов не осталось ни силы, ни значения. Все их владения захватили в свои руки знатные беки: если правителям что-нибудь нужно, они просят это у беков»^{238}. Эти беки – знать – на самом деле подтачивали царство Бахманидов, как черви. Еще во время правления последнего из Бахманидов, Махмуд-шаха (1482–1518), на власть претендовали четыре бека. За каждым стояла мусульманская династия. Одна обосновалась в городе Ахмаднагар (в Махараштре, в 200 км к востоку от Бомбея) и занимала северо-восточную часть султаната. Поскольку эти земли примыкали к Малве, они входили в сферу интересов наследников Бабура. Другая династия облюбовала Бидар, столицу Бахманидов. Третья, на юго-востоке, заняла Голконду, будущий Хайдарабад. Четвертая закрепилась в Джайпуре и владела югом, то есть Карнатакой, частью султаната Бахманидов, и граничила с Виджаянагаром.