Текст книги "История Индии"

Автор книги: Джон Кей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 43 страниц)

Эти призывы не были чем-то крамольным. Сам Ганди в своем воззвании 1858 года требовал от британцев прекратить расовую дискриминацию. Еще до этого высказывалось мнение, что индийское правительство слишком неповоротливо, что даже британцы проявляют больше внимания к нуждам Индии, отправляя в Лондон делегации индийцев и организуя общества в их поддержку. Одной из первых таких организаций была Ассоциация Восточной Индии, основанная в 1866 году Дадабхаи Наороджи, преуспевающим дельцом, членом маленькой, но влиятельной общины парсов в Бомбее. (Парсы исповедуют доисламский зороастризм, родом из Персии.) Большую часть своей карьеры Дадабхаи Наороджи сделал в Лондоне, затем присоединился к возвращавшимся в Индию специалистам, которые возглавили многие из ассоциаций Конгресса. Он сам выступал на первом Индийском Национальном конгрессе и был избран председателем второго. Чтобы представлять мнение индийского народа, он сделался членом парламента в Вестминстере. В 1893 году, являясь депутатом палаты общин, он снова вернулся в Индию и председательствовал на Конгрессе.

Бескомпромиссный империализм Литтона (1876–1880) или выжидательная позиция Дафферина (1884–1888) заставляли применять обманную тактику. Напротив, от либерального вице-короля, такого как лорд Рипон (1880–1884), ожидали, что он будет сочувствовать индийцам, как Гладстон сочувствовал ирландцам, и сможет оказать поддержку национальному движению. Но Рипон вечно пропадал в Лондоне, а через своих представителей в Индии делал гораздо меньше, чем обещал. Он с удовольствием отменил драконовскую цензуру национальной прессы, введенную Литтоном. Еще он учредил органы местного самоуправления, члены которых отчасти избирались, отчасти назначались и отвечали за такие вопросы, как дороги, школы и посевы. Выполнить это оказалось непросто, особенно в Калькутте, Бомбее и Мадрасе, где основная масса образованных индийцев вызывала сильное недоверие властей. Более того, образованные патриоты преуспели в изучении «теории каналов» Наороджи, но мало смыслили в настоящих каналах. Они приветствовали идеи Рипона, ценили политическую инициативу, исходящую снизу, но жадно ожидали возможности пролезть наверх.

Эта тенденция пошла на убыль в 1883 году, когда выглядевший вполне невинным Илбертский законопроект вызвал бурную реакцию среди британцев, живших в Индии. Этот документ, выдвинутый на рассмотрение властями Калькутты, повышал статус индийских судей до уровня, который позволял им судить как индийских, так и британских подданных. Для плантаторов и дельцов, составлявших основную массу белого населения, это было чересчур. Одно дело, когда индус служит судьей, совсем другое – когда он может выносить приговор представителю правящей расы – а может быть, даже представительнице! Такое предположение вызвало безобразный истерический всплеск расизма. Рипона запугивали напоминаниями о Канпуре и Красной смуте. Взамен Синей смуте 1860 года лоялисты обещали устроить Белую смуту, которая разделается с правительством изменников. Они намеревались преподать индийцам урок «неуправляемой, но хорошо организованной кампании»^{367}. Угрозы подействовали, Илбертский законопроект выхолостили, большинство других реформ Рипона дискредитировали. Вот другая манера общения британцев, отличная от манеры дурбара и гораздо более убедительная. Ее индийцы тоже усвоят в должное время.

Шоу вокруг Илбертского законопроекта разворачивалось в основном в Бенгалии, где британских плантаторов, промышленников и торговцев было больше всего. Но бенгальцы составляли большую часть индийцев, получивших образование на Западе. Они встали на защиту Рипона, их поддержали представители разных верований, каст, классов и народностей по всей Индии. Всеиндийское движение, провозглашавшее «конституционное собрание в поддержку политики правительства», проводило шествия под музыку. Особенно ярким было выступление в конце 1884 года в Бомбее.

Из Мадраса и Майсура (по сообщению «Таймс оф Индиа»), из Пенджаба и Гуджарата они явились сюда, чтобы высказать единую волю. Общины, позабыв о расовых и кастовых разногласиях, подняли знамена, они мчатся в экипажах, толпятся на крышах. Они заполонили даже деревья. Они громогласно приветствуют своего героя, выражая поддержку новой политике правительства^{368}.

В декабре 1885 года, спустя ровно год, тоже в Бомбее, вызванный отчасти этими выступлениями, был созван первый Индийский Национальный конгресс. И это был настоящий конгресс – собрание, а не движение, не акция одной партии. В то же время (в следующем году) прошло собрание в Калькутте. Конгресс был не только индийским. Один из его почетных основателей, шотландец Аллан Октавиан Хьюм, ранее служил министром сельского хозяйства в правительстве Калькутты. Он был признанным орнитологом и, как и его отец, радикальным либералом, «жарче и упорнее всех в Вестминстере отстаивавшим всякую реформу, отмену или запрет», долгое время не привлекавшим внимания властей, которым служил. Хьюм прославился критикой «миллионов и миллионов растранжиренных Литтоном индийских денег», выступая на Имперском собрании в Дели. Он выступал в 1878 году, когда Вторая афганская война стала очередной партией в «Великой игре» между Россией и Великобританией за азиатские страны.

Затем настали более удачные времена правления Рипона, и Хьюм освоил роль посредника между правительством и индийскими подданными. Роль, без сомнения, ему подходила, как члену Теософского общества, которое он основал в Мадрасе. В обществе активно использовались индуистские идеи о переселении душ, спиритические откровения медиумов. Среди информаторов Хьюма фигурировали таинственные махатмы. Подобные контакты никого не удивляли. Подобное было обычным делом в поздневикторианском обществе. Теософия находилась среди тех течений, которые оказывали влияние на социальные реформы и на религиозную и культурную реабилитацию, начавшуюся с возрождением нации.

Британцам казалось, что многие из этих течений опровергают друг друга. Например, социальные реформаторы требовали отменить детские браки, а ревайвалисты – сторонники старых традиций – их поддерживали. На севере поборники языка хинди спорили с апологетами литературного наследия, написанного на языке урду. Маратхи, которые в память о Шиваджи готовы были узаконить акты насилия, противоречили универсалистам, таким как Брахмо Самадж, провозглашавшим гуманность и индуистское ненасилие. В Бенгалии, как и в Махараштре, индийское возрождение часто противопоставлялось британскому правлению, равно как и его предшественникам – мусульманским падишахам и набобам. Те и другие считались для индусов равно чуждыми. Банким Чандра Чаттерджи пошел еще дальше. Его знаменитый роман «Обитель радости» («Ананда Матх», 1882) призывал к борьбе не против британцев, пришедших в Индию как освободители, но против тирании и засилья мусульман^{369}.

Нужно ли говорить, что мусульмане не примкнули к этому и многим другим течениям индусов? На севере активизировались как исламские фундаменталисты, взывавшие к поддержке бедноты, так и те, кто более гибко подходил к вопросам веры, пытаясь приспособиться к западной политике. Отличным примером последних является Саид Ахмед-хан, основавший в 1875 году в Алигархе (между Дели и Агрой) Англо-мусульманский Восточный колледж, позже университет.

Все эти движения и течения наполняли политическую борьбу религиозными, социальными и культурными оттенками. Когда Вивекананда, первый из индийских гуру, обратился к мировому сообществу, он постарался привлечь на свою сторону международное общественное мнение. Когда Арья Самадж, реформатор и основатель агрессивного индуистского «Арийского движения», проводил в Пенджабе показательные акции, он апеллировал к мировой науке, в особенности к таким сторонникам панарийской теории, как Макс Мюллер, профессор санскрита в Оксфорде. Вдобавок высокопоставленные теософы показали отличный пример ежегодных собраний. Но главной политической силой в Калькутте, Бомбее и Пуне был Дадабхаи Наороджи со своими сторонниками. Они первыми провозгласили необходимость национального конгресса. Организация его началась во время гонений на Рипона, зимой 1884 года^{370}. Аллана Хьюма европейские историки признают зачинщиком. 72 делегата первого Конгресса считали, что Хьюм отлично подходит на роль секретаря и спикера как человек, который не принадлежит ни к какой касте или общине.

А еще Хьюм располагал достаточным количеством времени и денег, чтобы потратить их на Конгресс. В последующее десятилетие Конгресс собирался ежегодно, его организовывал местный комитет города, в котором решали проводить заседания. Председателя выбирали каждый раз заново. «Нет ни оплачиваемых участников, ни постоянной организации, ни должностных лиц кроме генерального секретаря (как правило, Хьюма), ни центральной конторы, ни фондов»^{371}. Конгресс собирался на рождественских каникулах, чтобы не мешать повседневной работе юристов, журналистов и других гражданских служащих. Заседания велись на английском языке, единственном доступном всем делегатам. Предполагалось, что Конгресс носит всеиндийский характер, поэтому вопросы местного характера следовало обобщать, принимая единые для всех решения.

Неудивительно, что в первые годы заседания Конгресса проходили в атмосфере сдержанности и настороженности. Дафферин едко замечал, что на нем представлены «микроскопические меньшинства». Лорд Керзон (вице-король в 1899–1905 гг.), хотя и считал, что полупостоянные комитеты превратились уже, скорее, в партию, говорил, что Конгресс стремительно движется к падению. Разочарование охватило даже сторонников, порицавших Конгресс за «нищенство», когда в 90-х годах на ритуальные просьбы о пожертвовании на политические, экономические и социальные нужды пришел ответ из Лондона в виде субсидий. Хотя Конгресс продолжал играть роль зародыша всеиндийского парламента, свои упования он возлагал на парламент в Вестминстере, а в нем на Британскую либеральную партию и на влиятельных лиц в Лондоне, наподобие Дадабхаи Наороджи.

Закон о советниках 1892 года явился общепризнанным триумфом Конгресса. Он упразднял назначенных вице-королем советников губернаторов в провинциях. Теперь такие должности могли занимать индийцы, посредством выборов, пусть и не прямых. Это выглядело как дальний отголосок свараджа (самоуправления), о котором столько говорилось на Конгрессе, и давало возможность большему числу индийцев заняться политикой. Доступ к высшим ступеням управления открылся в 1893 году, когда парламент в Вестминстере признал требования Конгресса о том, чтобы экзамены на высшие государственные должности проводились в Индии, как и в Англии. Этому сопротивлялось уже индийское правительство, мотивируя отказ тем, что свободный конкурс будет дискриминировать местных кандидатов. Он даст преимущество, считали в правительстве, образованной индусской элите в ущерб менее ученым мусульманам и сикхам северо-запада, на чьей лояльности держатся индийская армия и британское правление.

Опасения мусульман не подтвердились. Хьюм отчаянно добивался поддержки мусульман, но как только он в 1892 году уехал в Англию, стала укрепляться оппозиция Саида Ахмед-хана. Высказывая аргументы, которые в конечном счете привели к появлению Пакистана, Саид настаивал на том, что хорошее правительство должно работать в стране, связанной воедино узами расы, веры, обычаев, этики, культуры и исторических традиций, а если этих условий нет, оно способно лишь нарушать спокойствие и благоденствие. Эту страну он любил описывать как ясноглазую невесту, один глаз которой индийский, а другой мусульманский, и оба сияют одинаково ярко. Любая косметика, которая скроет один глаз в пользу другого, испортит красоту.

БРИТАНСКИЕ ВИЦЕ-КОРОЛИ ИНДИИ

Чарльз Джон, 1-й граф Каннинг 1858–1862

Джеймс Брюс, 8-й граф Элгин 1862–1863

сэр Джои Лоуренс 1864–1869

Ричард Берк, 6-й граф Мэйо 1869–1872

Томас Баринг, 1-й граф Нортбрук 1872–1876

Эдвард Литтон, 1-й граф Литтон 1876–1880

Джордж Робинсон, 1-й маркиз Рипон 1880–1884

Фредерик Блэквуд, 1-й маркиз Дафферии и Эйва 1884–1888

Генри Фицморрис, 5-й маркиз Ландсдоун 1888–1894

Виктор Брюс, 9-й граф Элгии 1894–1898

Джордж Керзон, 1-й маркиз Керзон из Келлестона 1898–1905

Гилберт Элиот, 4-й граф Минто 1905–1910

Чарльз Хардинг, 1-й барон Пенсхерст 1910–1916

Фредерик Тенгер, 1-й виконт Челмсфорд 1916–1921

Руфус Айзекс, 1-й маркиз Рединг 1921–1926

Эдвард Вуд, лорд Ирвин, 1-й граф Галифакс 1926–1931

Томас Фримэн, 1-й маркиз Уиллиндон 1931–1936

Виктор Хоуп, 2-й маркиз Линлитгоу 1936–1943

Арчибальд Уэйвелл, 1-й виконт и граф Уэйвелл 1943–1947

Луис Маунтбегген, 1-й виконт и граф Маунтбегген 1947

Негодование высказывали в Конгрессе не только мусульмане. Многие возмущались приверженцами элиты, «попрошайками» и особым положением английского языка. В конце 90-х годов, на фоне волнений на фабриках, голода и вспышек чумы, в Махараштре появились первые признаки поляризации Конгресса. Умеренные, предпочитавшие конституционные методы, хотя и опирались на подорванную экономику и спорную политику, были представлены Фирузшахом Мехтой и Гопалом Кришной Гокхале. Их влияние опиралось на интеллектуалов Бомбея. В то же время радикалы напирали на популизм Маратхи и более практичные методы Бала Гангадхара Тилака, который наибольшее влияние имел в Пуне.

Гокхале – лектор Бомбейского университета – и Мехта – парс, работавший юристом – считали, что нужно набраться терпения, и делили время между председательством в Конгрессе и участием в совете вице-короля. Тилак же, происходивший из того сообщества брахманов, из которого выросло государство Маратха с его пешвами, знал общественное мнение из опыта работы редактором в газетах Маратхи. Тут и придание политической окраски празднествам, связанным с культом Ганапати (Ганеши), и патриотические марши неповиновения Шиваджи, и осторожные бойкоты и акции гражданского неповиновения. В 1897 году Тилак описал самый известный из подвигов Шиваджи – как тот выпустил кишки биджапурскому полководцу Афзал-хану с помощью страшных стальных когтей. Вскоре был убит британский офицер, и Тилака обвинили в подстрекательстве. Он, как козел отпущения, был приговорен к тюремному заключению за первый приписанный ему террористический акт. Это превратило Тилака в жертву политических репрессий. Новое убийство, в 1908 году, всколыхнуло весь Бомбей. Тилак сделал важное открытие – последствия экстремистской риторики могут превосходить то, к чему эта риторика призывает.

Такие просвещенные бенгальцы, как Ауробиндо Гкош, социальный и религиозный реформатор, и Рабиндранат Тагор – поэт, философ, просветитель и первый индийский лауреат Нобелевской премии по литературе, – тоже внесли свою лепту в эту борьбу. Гкош выступал за пассивное сопротивление, а Тагор – за физическое, но оба оказали сильное влияние на образование и экономику. И оба оказались драматическим образом вовлечены в водоворот раздела Бенгалии в 1905 году. Первая фаза национальной борьбы подошла к апогею, на этом этапе характерной приметой времени была не столько резкость решений Конгресса, сколько обходительность Британии и величайшего из ее проконсулов.

Разделяй и властвуй

Джордж Натаниэль Керзон, барон Кедлестон, сконцентрировал в своих руках такую власть, какой не было ни у кого из британских вице-королей. Об Индии он мечтал, еще когда учился в Итоне. В 1890 году он во время обеда в палате общин заявил, что стать вице-королем – его самая амбициозная мечта^{372}. С точки зрения происхождения, ему там было самое место. Резиденция вице-короля в Калькутте, построенная Уэллсли столетием ранее, была скопирована с Кедлестон-холла, фамильного имения Керзонов. В общем, в Индии его словно поджидал родной дом.

Интересно, что зарабатывать он предпочитал, путешествуя и делая записи не о самой Индии, а о ее пограничье и о пустынях Средней Азии. В представлении Керзона Индия находилась в положении пресловутого алмаза из королевской короны. «Пока мы управляем Индией, – говорил он премьер-министру Артуру Балфуру, – мы – величайшая держава мира». Это делало пост вице-короля алмазом в короне имперского покровительства. И кому же было носить его, как не Джорджу Натаниэлю Керзону, самой выдающейся личности эпохи, как назвал его стихотворец? По всеобщему мнению, Керзон не только был блестящим администратором от науки, но и самым видным империалистом своего времени. Фразой, которая развеивала робкие надежды Конгресса, он ответил Балфуру: «Будет неплохо для Англии, хорошо для Индии и превосходно для всей прогрессивной цивилизации, если мы ясно дадим понять, что не испытываем ни малейшего желания оставить наши индийские владения. Совершенно невероятно, чтобы такое желание изъявили наши потомки»^{373}.

Одним из бесспорных достижений Керзона как вице-короля было учреждение Археологического управления Индии, призванного восстановить и сохранить «величайшую в мире галактику памятников». История Индии зачаровывала его, он знал об индийских языках и обычаях, пожалуй, больше любого британского правителя со времен Уоррена Гастингса. Зато он мало знал о народе Индии, успехах администрирования и унаследованном им упадке. Возможно, это Керзона и не беспокоило. Подобно Тадж-Махалу, которому он уделял много внимания, Индия была великим храмом империи, который он взялся отреставрировать и законсервировать. Страна требовала твердой руки, а не нежностей. История, к великому кладезю которой обращался Керзон, учила, что такое внушительное строение требуется обезопасить извне – от нападений и изнутри – от всякого рода распада. Ради этого он трудился геройски и самоотверженно. Но его пример скорее ужасал, чем вдохновлял, сила его проницательного ума скорее опустошала, чем освещала. Даже жившие в Индии британцы считали Керзона совершенно несносным человеком.

Керзон в самом деле навел порядок на беспокойной северо-западной границе, где Британская Индия терялась в горах, среди смут афганских племен и провальных походов. Британские войска ушли с афганской границы. Была создана буферная зона, на которой ополчения, набранные из местных племен и находившиеся под британским командованием, следили за порядком. Специально для этого в 1901 году вся местность к западу от Инда была отделена от Пенджаба и превращена в Северо-Западную Пограничную провинцию. Дальше на север, на высоком Гиндукуше, британские войска действовали от имени махараджи Джамму и Кашмира и продвигали границу к китайскому Синьцзяну. Благодаря этому территория Кашмира почти удвоилась, и выдвижение России к Каракорумскому тракту удалось предотвратить. Любое вторжение стало почти физически невозможным. Тем не менее для надзора за «крышей мира» было основано Гилгитское ведомство, номинально считавшееся частью Кашмира.

Восток Кашмира, неподеленное захолустье Тибета, сорвал начинания британцев. Для такого строгого ума, каким обладал Керзон, неопределенный статус Тибета и наивный, безразличный к мирским делам режим правивших там монахов был бельмом на глазу. Поводом для вторжения послужили сомнительные слухи о каком-то нелепом русском шпионе в Лхасе. В 1904 году через границу отправили грубо замаскированный под политическую миссию военный отряд под командованием Фрэнсиса Янгхазбенда. Компанию по завоеванию британцы вели более успешно, чем замерзшая армия Зоравара Сингха, благодаря такому смертоносному изобретению, как пулемет Гатлинга. Но отчеты этой кампании, а тем более фотографии монахов, которые, путаясь в своих одеяниях, размахивали мотыгами или теребили кремневые ружья, не добавляли заслуг империализму. Как и «прогрессивной цивилизации», по замечаниям международной критики.

Если цивилизация претендовала на прогрессивность, правительство должно действовать эффективно. Строилось больше железных дорог, копалось больше каналов, особенно в Пенджабе. Курс на эффективность отличал все реформы Керзона, и теперь результат их многократно превосходил деятельность индийского правительства, превратившегося в бюрократического Левиафана. В 1901 году Керзон высмеял одну особенно важную годичную экспедицию. «Вращаясь по кругу, подобно суточному обращению Земли, шла колонна – статно, торжественно, уверенно и неторопливо. И теперь, в должное время, она завершает свой круг, и я приглашен засвидетельствовать последний шаг»^{374}. Колонна, о которой шла речь, двигалась в связи с очередным пересмотром границ, таким же крупным, как создание Северо-Западной Пограничной провинции. Одного этого было достаточно, чтобы вице-король мог отнестись к экспедиции с уважением. Она решала столь важный вопрос, как разделение Бенгалии.

Раздел Бенгалии стал для Керзона гибельным. Этот процесс совершенно дискредитировал империализм, пробудил первое общенародное движение сопротивления и привел к открытым столкновениям, да еще добавил в британо-индийские «споры» такой аргумент, как насилие. Только самых неистовых мог увлечь этот прожект, только самый самонадеянный из самодержцев мог его осуществить. Но наиболее крупный, густонаселенный и беспокойный из районов Британской Индии – Бенгалия – принял вызов. То, что население Бенгалии вдвое превышает население Великобритании, причем на западе живут преимущественно индусы, а на востоке преимущественно мусульмане, выглядело слабым доводом в пользу разделения. Но Керзон проявил настойчивость.

Он сильно удивлялся мнению, что бенгальские критики тоже разделятся. «Лучшая гарантия достижения наших политических целей – действовать наперекор партии Конгресса», – заявил он госсекретарю. Можно спорить, в чем он собирался перечить Конгрессу и насколько серьезно. В 1904 году в своей речи в Дакке, столице предполагаемой новой провинции Восточная Бенгалия и Ассам, он заверил мусульман, что «нововведение поможет восстановить такое единство, какого не видели со времен мусульманских правителей». Он имел в виду двор XVIII века, очень персидский по характеру и переполненный набобами. Для восточной Бенгалии, где жили в основном представители низших каст, принявшие ислам, это было не актуально. С другой стороны, это оскорбляло индусских заминдаров, патнидаров и бесчисленных субарендаторов, которые составляли немалую часть аудитории агитаторов-англичан из Калькутты.

Предостережениями звучали обвинения в макиавеллистской политике по принципу «разделяй и властвуй» и попытках раздуть вражду между индусами и мусульманами. Но в реальности того времени смысла в этих обвинениях было немного. Принцип «разделяй и властвуй» предполагал наличие целого, которое можно разделить. В Индии, которую объединяло только правление англичан, где не сформировалось даже единой оппозиции этому правлению, целого просто не существовало. Разделение выглядело обыденно. Как позже заметил Маулана Мухаммед Али: «Мы разделяем, а вы властвуете». Без хорошо продуманного и тщательно спланированного разделения британское господство в Индии стало бы невозможным. С другой стороны, британцы редко проявляли заинтересованность в мелких стычках между сектами.

Всего лишь за 10 лет до этих событий войска из Бенгалии, Бомбея и Мадраса, собранные для подавления мятежа, успешно действовали вместе. Такое объединение казалось более эффективным, чем принцип «разделяй и властвуй». По тем же причинам Северо-Западная Пограничная провинция была скроена из Пенджаба, Бенгалии и Ассама. Теперь же формировалась Западная Бенгалия (с Ориссой и Бихаром) и Восточная Бенгалия (с Ассамом). Считалось, что это разделение сократит число сектантских мятежей. И уж точно для такого олицетворения британского господства, как вице-король Керзон, не было смысла в разжигании вражды. В это время националистические идеи уже оформились, и мусульмане бойкотировали Конгресс. Серьезный конфликт нанес бы урон работе правительства. Вражда обходилась дорого, подрывала бизнес, подвергала опасности лояльность мирного населения и объединенной индийской армии.

Все эти причины были оглашены, когда в 1911 году объявили, что раздел, осуществленный Керзоном, отменяется и Бенгалия восстанавливает свое единство. Зато Бихар и Орисса отделяются в самостоятельную провинцию, таким же образом отделяется Ассам. «Единство», обещанное бенгальским мусульманам, продлилось целых шесть лет! Разочарованию мусульман не было предела. Усугубило его известие о том, что столица переносится из Дели – традиционного центра власти мусульман – в Калькутту, символ власти англичан (за это мусульманам пожаловали Нью-Дели). Если для мусульманского населения севера идея была приемлемой, то для крестьян провинции, которая стала называться Бангладеш, она была бессмысленна. То, как бенгальские мусульмане восприняли отмену раздела, плохо согласовалось с заявлениями, будто это сделано в угоду бенгальскому патриотизму. В самом деле все общины Бенгалии говорили на одном языке, имели общее богатое литературное наследие, общую историю и общую любовь к своему плодородному краю. Но взрыв протеста, который вызвало «керзоново сечение» и который потряс всю Индию, имел другие причины.

Многие к этим причинам относят бедственное положение, в которое попали индусы, потерявшие из-за раздела Бенгалии работу. В «Восточной Бенгалии и Ассаме» они составили религиозное меньшинство среди мусульман. В «Западной Бенгалии, Ориссе и Бихаре» они составляли языковое меньшинство, поскольку большая часть населения говорила не на бенгали. В какой бы части Бенгалии они ни жили, из-за разделения они проигрывали. Еще вызывали сожаление требования Конгресса, целый список, с выполнением которого правительство не торопилось. И самые серьезные возражения против действий Керзона вызывала поспешность, с которой проводились в жизнь его планы. Как заявил в 1905 году на заседании Конгресса Гокхале: «Ни одного бенгальца не спросили, ни одного возражения не выслушали».

План разделения был состряпан втихую и принят вопреки яростной оппозиции, что отлично показало правительство, находящееся у власти последние полвека, с худшей стороны, как бюрократическую машину, которой безразлично общественное мнение, которая претендует на высшую мудрость, небрежна к важнейшим людским устремлениям и глуха к призывам к справедливости и долгу по отношению к тем, кем она правит^{375}.

Здесь нужно напомнить, что Гокхале относился к числу умеренных. Другие предпочитали словам действия. Толпы перекрывали главные улицы Калькутты, Дакки и других бенгальских городов. Газеты заполонили памфлеты и воззвания. За месяц после правительственного указа страну облетело воззвание, получившее известность как свадеши. «Свадеши» значит «отечественное», «из своей страны»; воззвание призывало к развитию отечественного производства и бойкоту импортных товаров, особенно британских тканей. Те, что находились в продаже, публично уничтожались, поставлять их со складов стало бессмысленно. В то время как индийские фабрики и многие кустарные производители процветали, ланкаширские предприниматели прогорали.

Интересно, что именно на волне свадеши парс Джамшед Ткта, владелец фабрики, получил большую прибыль и построил литейный завод. Он основал «Тата айрон энд стил компани» на базе предприятий «стального города» Джамшедпура в Бихаре. Его завод станет одним из крупнейших в мире, а семейство Тата – одной из главных опор индустриализма в Конгрессе и Индии в целом. Ограничение импорта товаров и развитие отечественного производства грело души националистам. Самостоятельность, провозглашенная Ганди, и замещение импортных товаров, провозглашенное Неру, определяли подход к экономике еще долгое время после обретения Индией независимости.

В памфлетах, газетах и устном пересказе свадеши распространялось по всей Индии так быстро и с таким эффектом, что скоро затмило собой то разделение, которым оно было вызвано. В это же время, в 1905 году, Япония одержала громкую победу над европейской державой. Русско-японская война подогревала чувства индийских патриотов, вызывала ощущение близости происходящего. В Бенгалии самые жесткие формы бойкота, распространявшиеся на правительственные заведения, коллегии и конторы, жестоко подавлялись охранкой. Бойкот не признавало «охвостье» Конгресса, высказывавшееся за постепенность борьбы. В 1906 году Конгресс избежал раскола, в третий раз пригласив восьмидесятилетнего Дадабхаи Наороджи на роль председателя и напридумывав разной чепухи. Одно из решений, принятых Конгрессом прямо, но абсурдно, призывало к свараджу («самоуправлению»), «как в Соединенном Королевстве или в колониях». В 1907 году в Сурате противоречия между экстремистами вроде Тилака и умеренными вроде Гакхале достигли предела. Суратский Конгресс утонул в хаосе и был распущен.

Экстремисты, отколовшиеся как группа под названием «Лал, Бал и Пал», прельщали молодежь своей решительностью. Их название звучало, как мантра. Лал – это Лала Ладжпат Рай, военный лидер Арья Самадж из Пенджаба. Бал – яростный ревайвалист из Маратхи, Бал Гангадхар Тилак. Пал – радикальный бенгальский лидер Бипин Чандра Пал. Еще Пал издавал журнал «Банде Матарам», названный в честь патриотического бенгальского гимна, который написал Банким Чандра Чаттерджи на слова Тагора. Идеи свадеши довели до реформы образования, организации труда, программ взаимопомощи и культурных мероприятий. Но, защищая бойкот и выступая за прекращение сотрудничества с англичанами, в том числе за неуплату налогов, «Лал, Бал и Пал» обратила на себя жестокие репрессии правительства. В 1907 году, через полвека после того, как Великих Моголов выпроводили в Бирму, незадачливый Лал отправился дорогой изгнанника в Мандалай. В 1908 году за ним последовал Бал. Подстрекательства Тилака остановили промышленность Бомбея, поскольку левый национализм, эта «массовая вспышка пролетарского гнева, стал основной приметой времени»^{376}. Еще большим взрывом недовольства обернулся приговор Тилака к шестилетнему заключению. На улицы вывели войска, сообщалось о 16 убитых. В более спокойном Мандалае Тилак пересмотрел свои взгляды. И ожидая, пока «зарю раскатом грома из-за моря пришлет Китай», писал комментарии к «Бхагават-гите».

Тилака обвиняли в том, что его выступления способствовали терроризму. Когда в ответ на репрессии правительства заговорили бомбы, как выражался Тилак, их голос впервые раздался в Бенгалии в 1907 году. Подорвали поезд лейтенант-губернатора. Другая трагедия произошла в 1908 году в Бихаре, когда в Музаффарпуре были убиты двое Кеннеди, мать и дочь. Бомбу в их экипаж бросили по ошибке, приняв за экипаж непопулярного магистрата. Признание преступников помогло обнаружить целую фабрику по изготовлению бомб в саду дома братьев Гкош в Калькутте. В числе прочих под суд попал Ауробиндо Гкош. Разочаровавшись, подобно Тилаку, он нашел «царский путь для почетного отступления»^{377} в религии. В Пондишери (где у власти еще оставались французы) он отыскал убежище от английских властей, место, где решил построить Ауровиль – интернациональный город, в котором представители разных культур могли бы найти общий язык. В отличие от Тилака в Мандалае, он там и остался.