Текст книги "История Индии"

Автор книги: Джон Кей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 43 страниц)

Люди живут хорошо, не облагаются податью, не страдают от суровости властей… Цари правят, не прибегая к телесным наказаниям. Преступников осуждают по обстоятельствам, легко или тяжело. Но даже за многократный разбой отрубают только правую руку. Справа и слева царя сопровождают телохранители, которые получают твердое жалование. Во всей стране люди (кроме чандалов) не убивают ни одного живого существа, не пьют вина, не едят ни чеснока, ни яиц^{101}.

Для Фа Сяня, буддистского паломника из Китая, побывавшего в Индии в 400–410 годах, царство Чандрагупты II действительно выглядело как утопия. Пробравшись в Индию по Каракорумскому тракту, Фа Сянь прошел через всю долину Ганга в целости и сохранности. Всюду на своем пути он встречал напоминание о жизни Будды. Единственное, что он считал невыносимым, – огромное количество чандалов. Они стояли за пределами кастового общества, выполняя такую работу, как уборка мертвых тел. Все их сторонились, о своем приближении они должны были предупреждать, чтобы представители высших каст могли поберечься. Но, кроме них, никакая часть населения не была обделена. Никакие другие кастовые различия не привлекли внимания китайского паломника, и кастовая система не заслужила его критики. Повсюду царили мир и порядок. И если мир этот был миром после завоеваний, а порядок – строгой социальной иерархией варн и профессиональных джати, то никто на него не жаловался.

Из других источников нам видно индустриальное (на ту эпоху) общество, столь же счастливое. Чрезвычайно влиятельные гильдии (шрени) регулировали производство и контролировали качество, цены, распространение продукции и обучение всякому ремеслу. Они же действовали как банки даже по отношению к царскому двору. Их старейшины (шрештхины) регулярно собирались на совет, напоминавший министерство торговли. Торговля процветала не только внутри Индии, но и с заморскими странами. Когда Фа Сянь возвращался в Китай, он не стал повторять долгий путь, а сел на один из индийских кораблей, шедших из Тамралипти в Бенгалии. Едва не потерпев крушение у берегов Бирмы, он добрался до «Йе-по-ти», который мог быть Явой, Суматрой или Малайей. Там, в Индокитае, он писал: «Брахманы здравствуют, хотя закон Будды знаком немногим». После многих трудностей плавания он достиг Китая, снова в компании брахманов, поэтому, вероятно, на борту индийского корабля.

В рассказе Фа Сяня об Индии особенно впечатляет Магадха. Ее города были самыми большими, люди самыми богатыми, самыми счастливыми и, вероятно, самыми добродетельными. Хотя некоторые из этих буддистских святынь уже отошли в область археологии. Капилавасту, древняя столица Шакья, где родился Просветленный, выглядела, «как великая пустыня, без царя и без людей». От дворца Ашоки в Паталипутре остались одни развалины. Но у буддиста по-прежнему было много поводов порадоваться. Ступы стояли тысячами, некоторые из них были многоэтажными и достигали огромных размеров. Некоторые сохранились до сих пор за пределами Индии, например в Пагане, в Бирме. Но, в отличие от современности, буддизм пользовался поддержкой большинства индийского населения. Монастыри стояли твердо, некоторые из них насчитывали тысячи монахов. Через восемь веков после Будды только Шри-Ланка была более буддистской. Для Самудрагупты было особенной честью принимать ланкийское посольство. Подарки и просьбу разрешить построить монастырь в святом месте Бодх-Гайя он воспринял как некую разновидность дани.

Не сильно касаясь политических вопросов, Фа Сянь ничего не говорит ни о дворе Гуптов, ни о Чандра1упте II, который тогда именовался махараджадхираджей. Возможно, как было тогда принято в сезоны засухи, двор находился в состоянии переезда, получая продукты и почести от подданных царей или ведя военные действия против кшатрапов. В Паталипутре, которая вместе с Удджайном служила Гуптам столицей, китайский путешественник больше любовался на ежегодный праздник. Его поразило торжественное шествие, в котором участвовали около двадцати ступ на колесах, высокие башни были украшены золотыми и серебряными ликами богов, а также сидящим Буддой в окружении стоящих боддхисатв. Когда процессия добралась до города, Фа Сянь увидел, как «появились брахмачари, чтобы пригласить войти, и Будды, один за другим, вошли в город»^{102}.

Несмотря на обилие сект, экуменизм еще был нормой. Хотя Гупты считались приверженцами повелителя Вишну и исполняли ведические обряды, и к буддистам, и к брахманам отношение было равно почтительным. Правда, физическая разобщенность этих двух течений, как отмечал Фа Сянь, уже бросалась в глаза. Буддистские монастыри обычно располагались далеко от крупных населенных центров, на расстоянии, достаточном лишь для сбора подаяний и чтения проповедей, но далеко не достаточном для уединения и покоя. А брахмачари (вообще, ученики священников, но Фа Сянь называет так все духовенство) жили в городе, вблизи придворной суеты.

Индуизм еще не выделялся как отдельная религия с особым учением и ритуалами. По большому счету, не выделяется и сейчас. Критерии праведности заключались (и заключаются) не столько в вере, сколько в поведении. Почитание брахманов, принадлежность к касте, публичное участие в традиционных ритуалах, праздниках и паломничествах, подношения семейным божествам – вот что важно. Как уже замечалось, понятия о карме, дхарме, переселении душ, хотя и происходили из упанишад и до сих пор считаются характерно индусскими, прекрасно были переняты буддистами. В буддистской практике возведения и почитания ступ из тесаного ка^мня тоже прослеживается ранний опыт каменной архитектуры и скульптурной иконографии. Традиционные каменные изображения «индусских» божеств на стенах стали появляться не раньше, чем мастера добились некоторой портретности в изображении Будды и человеческих (в основном женских) фигур и животных.

Как эти божества, в особенности Шива, Вишну и различные варианты богини-матери, распространились (или, наоборот, сошлись, как некоторые из сложносоставных богов) и как вытеснили большинство древних ведических богов, точных сведений нет. Ведические священнодейства, такие как ашвамедха, оставались важными для царей еще долгое время после эпохи Гуптов. но примерно с этого времени «нам не встречается упоминаний о том, чтобы удача или величие царя приписывалось конкретному ведическому божеству»^{103}. Личные печати, найденные в Бихаре и Уттар-Прадеше, обычно содержат знаки Шивы и Вишну, а надписи утверждают происхождение почти каждой династии от одного из этих двух богов. В самом деле, сближение различных шиваитских и вишнуитских персонажей и рост их популярности помогали таким могучим династиям, как Гупты, заимствовать у покоренных вассалов традиции божественного покровительства и святости, наряду с особенностями политического и экономического устройства.

Неудивительно, что при этом возникло такое количество легенд, инкарнаций, жен и родственников, связанных с Вишну, в том числе идентификация его с Кришной (божеством ядавов), Васудевой и Нараяной, все культы которых ведут свое происхождение из Матхуры и западной Индии. В Малве и центральной Индии того периода более популярен культ Вишну в инкарнации Вараха (огромный вепрь, который, словно Кинг-Конг, бросается спасать маленькую обнаженную нимфу, олицетворяющую Землю). Знаменитые скульптурные изображения на тему этого мифа в Эране, Удайягири и по всей восточной Малве хорошо показывают, как местный культ вепря превратился в культ Вишну за долгое время пребывания там Чандрагупты II, пока он воевал с кшатрапами.

Откуда бы ни взялись эти культы, их освящение пуранами и эпикой в том виде, в котором они распространились, произошло в эпоху Гуптов и позже. Брахманы постепенно примирялись с новыми, составными божествами, а скульпторы облекали их в конкретные формы. Жуткие персонажи легенд, темные местные боги и различные духи плодородия и духи-хранители должным образом приняли облик почитаемых богов. Идентификация с этими богами и богинями позволила им сохранить престиж. В то же время местные культы были подчинены тем нормам брахманов, которые зовутся «великой традицией» или индуизмом.

Оставалось только определить природу человеческих отношений в новом поколении богов и разработать подходящие формы служения. На этот процесс тоже повлиял прецедент буддизма, где новые отношения подразумевали степень божественности, неочевидную с точки зрения вед, зато подходящую для легенд о боддхисатвах. Спрос на более выраженную персонификацию личности скорее посвященной, чем смиренной, нашел предложение в виде знаменитой «Бхагаватгиты», интерполяция которой в «Махабхарату» датируется примерно III–IV веками. Но только гораздо более позднее движение бхакти ввело в обиход в южной Индии и Бенгалии головокружительные практики снискания святости, тот публичный религиозный пыл и глубоко личный контакт с божеством, которыми знаменит индуизм. Несмотря на опасности, которые таят в себе индуистские ритуалы, и головоломные тонкости метафизики упанишад, именно эти черты отличают то, что мы привыкли называть индуизмом.

Иногда ученые вместо термина «индуизм» используют слово «брахманизм», чтобы отличать послеведические верования до периода бхакти от учений таких сект, как буддисты или джайны. Бессмысленно называть брахманистами просто приверженцев индуизма, этот термин означает разновидность ортодоксальных учений, признающих власть касты брахманов, бесчисленные культы, допускающие почитание брахманов, и сложное философское понятие о Брахмане как о монотеистической, обезличенной сущности (как, например, христианский мир), относящейся ко всем богам, человеческой душе (как священной сущности) и вообще всем созданиям.

В ведах Брахма(н) означает гимн, молитву, священное слово, изречение истины, основу, идеи, развитые до символа. На практическом уровне званием брахмана наделяется человек, который обладает качествами, соотносимыми с такими идеями, а на уровне сознания – абстрактным их выражением в качестве вечного вселенского закона^{104}.

Таким образом нас учат, что «Брахману дана сила Брахмы, предназначенная для брахманов». Утверждение неоспоримое, способное запутать человека, не искушенного в санскрите (к этой категории сейчас относится большинство индийцев и почти все неиндийцы). Уже было показано, что абстрактные термины, как, например, «Брахман», представляют собой неразрешимую проблему для переводчиков. Их значение меняется в зависимости от века и контекста, они прорастают через все литературное наследие, как лианы, заставляя лексикографов искать соответствия в других языках. Дхарма (религия, долг, порядок), артха (выгода, политика, мотив), данда (власть, принуждение, управление). Множество других понятий, которые имеют ключевое значение, оказались ничуть не более понятны. И наоборот, такие наши слова, как «святость», «суверенитет», «энергия», не имеют точных эквивалентов в санскрите. Блуждая в темноте, исследователь культуры чувствует, что его путь лежит через неосвещенную пещеру, где изваяния покрыты следами рук, в которых нет ничего необычного, но прочитать эти следы не удается.

ТЕОРИИ И МЕЧТЫ

– Вот прекрасное лицо – лицо Мадонны. Что за глаза!.. Хотел бы я создать этот рассказ. Ведь это определенно рассказ, чем это еще может быть?

Несколько теорий, которые ты составил, несколько ошибок и мечтаний, которые тебе предстоят.

Но мы должны составлять теории, мы не можем бодрствовать и не делать этого^{105}.

В 1836 году двое английских охотников – восторженный капитан Гфесли и осторожный Ральф – встали лагерем в галерее пещер над рекой, которая называется Вагха, притоком Гадавари, в Бераре, древней Видарбе (северный Декан). Скульптурные фасады, залы-чайтья и вихары с колоннами знаменитых сегодня пещерных храмов Аджанты оставили англичан равнодушными. Такие чудеса были привычными для европейцев, побывавших в местах вроде Карли и Канхери, возле Бомбея. Что заставило Гресли разразиться восторженными речами (которые он позже дословно воспроизвел) и что заставило даже Ральфа позабыть о критике? Это были фрески.

Уже сильно попорченные, они покрывали огромную площадь на стенах и потолке. Они блистали непередаваемыми красками и формами, изображая сцены изобилия и просвещения, о каких не упоминали ни специалисты по санскриту, ни отчеты о раскопках. В Аджанте, как нигде в другом месте, золотой век Гуптов явился во всем великолепии. Теории и мечты, подобно эпиграфическим редкостям и семантическим изыскам, проявлялись из-под пыльного запустения, как свидетельство века, когда торжествовало искусство. Уверенные чертежи и портреты, живость и сложность композиции, умелый подбор цветов в батальных сценах и возвышенность духа – характерные признаки этого замечательного века.

Аджанта расположена на территории Вакатаки и, насколько известно, ничем не обязана покровительству гуптов. Тематика картин исключительно буддистская, ее источником служат джатаки, как для рельефов ранних ступ в Санчи и Амаравати или поздних – в Боробудуре на Яве. Даже фрески, похожие на найденные в Аджанте, широко распространены в общественных местах и домах. Из литературных источников мы знаем, что в обществе времен Гуптов почиталось ремесло художников. Аджанта не исключение. Ее яркость цветов и классицизм не уникальны. В глине и камне, равно как и в языке и литературе, творцы искусства времен Гупты смогли передать образ, приближенный к совершенству, – образ, которого достиг империализм Гупты, как заявляла Аллахабадская надпись. Общество достигло таких высот развития, что балансировало на грани идеальной абстракции.

Скульптуры времен Гуптов считаются высокохудожественными и «нарочно созданными как эстетические объекты»^{106}. Знаменитое мягкое спокойствие в выражении лица Будды подчеркивается обрамлением из рельефных завитков волос и замысловато изогнутым нимбом. Изящество позы выделяется эфемерным одеянием и симметрией складок. Контуры тела позволяют видеть стройность талии и металлические детали. Изящество умеренности, предпочтение сдержанности. Скульптор эпохи Гупты оделил свое мастерство удивительной зрелостью видения, создав «одну из величайших в мире скульптур»^{107}. Выйдя из мастерских Матхуры, вдохновленное великой школой Сарнатха, сформировавшись под влиянием других школ из менее крупных центров Арьяварты Гуптов, эта эстетика превратилась в высший стандарт, иконографический канон, который, подобно древнегреческому, преодолел века и расстояния. Проще говоря, его можно с полным правом назвать классическим.

Это относится и к резьбе Матхуры и Сарнатха в индийской скульптуре, и к фрескам Аджанты в индийской живописи, и к сочинениям Калидасы в санскритской литературе. В эпоху Гуптов большим почетом пользовались и многие другие драматурги, из которых самым значительным является Шудрака, чью насыщенную приключениями комедию «Птиняная повозка» играют на сцене до сих пор. Другие поэты писали придворные стихи (кавья), порой на даже еще более чистом и отточенном санскрите. Аллахабадская надпись Самудрагупты, составленная Харишеной, одним из главных министров, содержит изящные драматические пассажи. Сам император, подобно Рудрадаману, как утверждается, тоже был мастером пера. Но только Калидаса писал и стихи, и пьесы и делал это превосходно, за что неизвестный поклонник сравнил его с Шекспиром. Именно английская версия знаменитой пьесы «Шакунтала», написанная Уильямом Джонсом, позволила Европе оценить достоинства санскритской драмы, а пересказанная тем же Джонсом поэма «Мегхадута» («Облако-вестник») вошла в антологии XIX века и завоевала для санскритских стихов репутацию прекрасного гимна природе.

К сожалению, санскритская литература столь богата метафорами, синонимами, аллюзиями, двойным смыслом, всевозможной грамматической и фонетической пиротехникой, что в переводах невозможно отразить это богатство. Для человека непосвященного игра слов, размера и смысла представляются туманной таинственностью и загадочным кроссвордом. Но этот недостаток можно возместить с помощью наших собственных традиций. Как писал А. Л. Бэшем, перевод тускнеет по сравнению с оригиналом. Как это ни грустно, его норовят избавить от эротики и откровенных сцен. Такое переложение «Кумарасамбхавы» – длинной поэмы Калидасы, в которой отношения повелителя Шивы и его супруги зачастую «претят европейским вкусам». Кульминационная песнь поэмы посвящена божественному союзу– предмету восхищения, вдохновившему позднее на создание скульптур строителей храма в Каджурахо, которым, как считается, восхищался Калидаса. В самом деле, древний индийский язык не оскудевает на выражения наслаждений в строках Калидасы. «Немногие из тех, кто способен читать (Калидасу) в оригинале, усомнятся в том, что Калидаса – самый великий поэт и драматург на земле»^{108}.

Где и когда жил Калидаса, остается загадкой. В своих посвящениях он не упоминает Гуптов. Возможно, он даже не совпал с ними по времени. Знакомство с Удцжайном и описания долины Нармады наводят на мысль, что он жил скорее в Малве, чем в Магадхе. Предания гласят, что он блистал при дворе некоего царя Викрамадитьи, которого хронологии помещают в I век до н. э. При внимательном изучении материала, однако, появляется сомнение в том, что поэт мог жить раньше Гуптов. Возможно, Викрамадитья – всего лишь один из множества эпитетов Самудрагупты. В другой своей поэме «Рагхуванша» Калидаса прослеживает родословную царя Айодхьи Рамы, делая упор на особую роль Рагху, деда Рамы, в образовании империи. Рагху водил войска на север, юг, запад и восток. Он покорил Бенгалию, воздвиг триумфальные колонны вдоль Ганга, победил Калингу, пересек Кавери и взыскал с династии Пандья дань жемчугом. Облака пыли, поднятые его отрядами, покрыли пеплом волосы женщин Кералы. Его кони катались по песчаным отмелям Инда. Горцы трепетали при мысли о битве с ним. Гималайские ветры, шурша тростниками, пели о его победах. В этой поэме Калидаса, воспевая необъятность Индии, будто бы нарочно дополнил надпись в Аллахабаде. «В этом энергичном, воинственном повествовании можно увидеть, как завоевания Самудрагупты отразились в сознании поэта»^{109}.

Не сами завоевания, но знания поэта о субконтиненте явно доказывают причастность Калидасы эпохе Гуптов. Хотя политически империя Гуптов оставалась фрагментированной, ее культура оказалась всепроникающей. Калидаса мог быть великим путешественником, но, вероятнее всего, он пользовался помощью купцов и торговцев, которые в эпоху Гуптов могли, подобно Фа Сяню. без вреда для себя пройти путь от одного края Индии до другого. По крайней мере так он исследовал юг. Художественные идеалы времени Гуптов пересекали границы и переплывали моря. Будды в стиле Гуптов найдены в Малайе, на Яве и даже на Борнео. Там и в Индокитае санскритские надписи появляются в III–IV веке, отмечая возникновение письменности. Почти все доисламские алфавиты Юго-Восточной Азии образованы от брахми эпохи Гуптов. На всей этой территории, как и в самой Индии, санскрит утвердился как язык науки, летописей и придворных диспутов. Более того, переработка и переписывание пуран – одно из главных достижений эпохи Гуптов – и переделка эпосов на расхожие литературные сюжеты обеспечили развитие процесса санскритизации, который стал всеобъемлющим не столько для языка, сколько для влияния и передачи идеалов касты брахманов, насаждавшей этот процесс.

В санскриторожденных религиозных, культурных, социальных и политических идеалах закладывалось понятие национальной целостности Индии в доисламский период. Многие возразят, что эти идеалы годились лишь для тонкой элитной прослойки. Санскритом пользовался незначительный процент населения. Изощренный вкус и богатая жизнь этого общества и изображалась на фресках в Аджанте столь ярко. Именно для этого изнеженного аристократического общества писал Калидаса. В его пьесах слуги, представители низших каст и все женские персонажи понимают исключительно пракрит и говорят только на нем. Санскрит оставлен для «дважды рожденных».

В этом же куртуазном обществе упражнения в языковых тонкостях считались приятным развлечением. Отчасти в этом виноват сам язык. Как заметил Патанджали, писатель II века, можно заказать у гончара горшок определенного вида, но нельзя прийти к грамматику и сказать: «Изготовь мне такое-то и такое-то слово». Словарный запас постоянен, грамматика утверждена. «Отшлифованный до совершенства» Панини, всеми превозносимый, немногими используемый, санскрит пал жертвой собственного престижа. Процесс заимствования слов, когда-то игравший важную роль, почти прекратился. Обновление сменилось традиционностью, по мере того как авторы стремились добиться емкости и сжатости, добавить новый смысл путем повторения и сопоставления. Предложения становились все длиннее и длиннее, порой занимая целые страницы, а сложные слова могли занимать несколько строк. В Аллахабадской надписи для описания природы феодальной власти Самудрагупты использовано слово из 20 компонентов и 54 слогов. Вне всякого сомнения, это изящное построение, однако историки охотно променяли бы его на простое и понятное политическое постановление.

«Там использовались поразительные мнемонические ухищрения, но они сами по себе очень сложны из-за обилия специальных терминов, создавая, по сути, отдельный жаргон для каждой дисциплины. Были шастри, которые цитировали целую веду в каком-либо порядке (то есть в прямом или обратном, буквально), не ошибившись ни в букве, ни в знаке. Другие знали без запинки всю грамматику Панини и словарь «Амаракоша». Но все равно не было человека, который ведал санскрит целиком»^{110}.

Важные труды по астрономии и в меньшей степени по медицине показывают, что о науке при Гуптах не забывали. Длина годичного солнечного цикла была рассчитана с точностью, которой не могли добиться даже греки, а индийские математики были, пожалуй, самыми умудренными в мире. «Базовым достижением было введение десятичной системы, а среди высших – решение неопределенных уравнений». Число «пи» вычислили до четвертого знака и где-то в это время начали применять символ нуля, обычно в виде точки.

Но даже работы, в которых описывались эти находки, были облечены такими языковыми изяществами санскрита, что прочитать их могли только посвященные. Ремесленнику они оставались недоступными, да и математик мог лишь мечтать о понимании. Более поздние работы по иконографии, архитектуре и живописи часто цитируются как примеры вклада санскритской литературы в науку. Говоря словами Косамби, который сам ученый и историк, «они в своих сентенциях не опускаются до расчетов реальных статуй или домов или химического анализа красящих пигментов». Понятно, что «художники и каменщики шли своим путем». Поэтому Железная колонна в Мехраули, несомненно, шедевр металлургии, но трактата по металлургии нет.

Таким образом, монополия санскрита на науку не сказалась пагубно на развитии ремесел. Вскоре появились невиданные достижения, особенно в сфере архитектуры, которыми славилась эпоха Гуптов. В пропаганде мифологии и представлений санскрит не упускал из виду и средства устрашения. В эпоху Гуптов и после нее боги и герои санскритской литературы, бесконечные каноны и кодексы, невообразимые концепции и идеи продолжали насаждаться в обществе. Они проникли даже в горы и леса, племена которых продолжали входить в кастовую иерархию, а их вожди были «сообществом царей».

Целостности общества удалось в большой степени достичь, хотя скорее методом умолчания и изъятия, чем внимательности и приспособления. И это касалось не только тонкой кастовой прослойки. Очевидно, что Индия обрела некоторую территориальную целостность и сформировала религиозно-культурное наследие. Конечно, до такого понятия, как национальное самосознание, было еще далеко. Можно привести в сравнение Европу того времени, в которой образовалась некая целостность под названием христианство. Карл Великий, как и Самудрагупта, сумел добиться политического объединения. И два этих великих культурных мира подвергались нападкам соперников– многочисленных царей и князей, боровшихся за гегемонию. Династии поднимались и падали с безумной скоростью.

Глава 8

ВЛАСТИТЕЛИ ВСЕЛЕННОЙ

500–700 гг. н. э

Выдающийся писатель и историк Д. Ч. Сирчар, проливая свет на политическую ситуацию VI века в своей монументальной «Истории и культуре индийского народа», подробно описывает все семнадцать главных династий. Неисчислимое множество мелких династий он также не обходит вниманием; а в данной главе будет рассмотрен только Декан. Если прибавить западную Индию, Пенджаб, северо-запад, Кашмир, Бенгалию, юг и обширную Арьяварту на Ганге, то количество династий VI века легко можно удвоить. Все это обеспечивает «профессиональным историкам добрую охоту»^{111}. Перспектива одновременно отслеживать три десятка царских династий может, однако, смутить неспециалиста, а тот факт, что за следующие пять столетий ситуация только усугубится, вряд ли утешит. Династии умножаются, территории (насколько это можно определить) сокращаются, власть ослабевает. Хемачандра Рай в своей «Династической истории северной Индии» составил таблицы взлета и падения более 30 династий между 900 и 1100 годами – и это исключая династии Декана, южной и западной Индии. В истории так называемой «Средневековой Индии» ключевыми понятиями являются фрагментация и регионализация.

Можно спорить о деталях, но появляется все больше доказательств, что в целом было именно так. Раньше реконструкция прошлого Индии зависела от весьма неудовлетворительных материалов: какой-то загадочной археологии, длинных, в большинстве своем религиозных текстов неясного происхождения, обрывков дошедших до нас традиций, фрагментов воспоминаний путешественников из Европы или Китая, монет и нескольких надписей, в основном вырезанных в камне. Теперь сюда следует прибавить обширный свод официальных документов, или указов, плюс редкие отрывки биографических сочинений.

Указы более информативны. Их находили по всей Индии, и наряду с королевскими панегириками, наподобие Аллахабадской надписи, они в значительной мере ответственны за династический паводок. На самом деле, многие царские роды, как и страны, где они правили, известны только по одному или нескольким указам, дошедшим до наших дней. В этих документах (сасанах) обычно содержатся дарственные на землю. Изначально их писали на пальмовых листьях, но поскольку они подтверждали правовой статус владельца, их ценность была достаточно высока, чтобы выгравировать написанное, иногда на стене пещеры или храма, но обычно на медной дощечке, которую хранили в безопасном месте или прятали где-нибудь. «Найдено множество медных дощечек, вмурованных в стены или фундаменты домов, принадлежащих семьям, которым они были пожалованы, или спрятанных в небольших ящиках из кирпича или камня на полях, которые были переданы в дар»^{112}. Некоторые из табличек использовали не единожды, старые надписи перебивались новыми: на всех дощечках изначально стояла царская печать, обычно латунная. Подделки тоже не были редкостью. Многие указы не вмещались на одну дощечку, тогда их соединяли, как связку ключей, прочным медным кольцом.

Весьма вероятно, что такие записи имели хождение с начала нашей эры. Самые ранние из сохранившихся подлинников обнаружены в северной Индии и исходят от царей династии Паллавов, правивших в Канчипураме в VI веке. Некоторые из этих дарственных, возможно, появились до того, как Самудрагупта изгнал своего современника Паллаву, и написаны на пракрите. После этого их стали писать на санскрите. Они информируют не менее чем о первых царях династии Паллавов между 350 и 375 годами. Паллавы, происхождение которых неясно, обосновались в местности, известной как Тондамандала, на западе от возникшего позже Мадраса. Они превратили Канчипурам в важный религиозный и интеллектуальный центр, но, по свидетельству этих дощечек, возникли определенные трудности с сохранением территории. Лишь после 375 года Паллавы стали первой великой династией южной Индии и не ранее VII–VIII веков украсили Канчи и Мамаллапурам (Махабалипурам) рельефами и храмами, свидетельствующими об их величии.

Похожим образом, хотя и не всегда достаточно подробно, знакомят редкие медные дощечки с династической деятельностью северной Индии периода династии Гуптов. Позже таких дощечек стало больше, и они оставались главным источником сведений для последующих поколений. Их не обошли вниманием мусульманские хронисты, и еще в XVIII столетии чужестранцы, например европейские торговые компании, ссылались на них как на дарственные на береговые поселения. Тогда же наиболее дальновидные сотрудники торговых компаний начали собирать их для научных штудий.

Хотя правовые документы не славятся оригинальностью или новаторской фразеологией, эти указы написаны на различных местных языках, а также на санскрите и обладают весьма схожей структурой. После обращения в тексте называется венценосный даритель, последовательностью составных титулов на санскрите, восхваляются его предки, деяния и личные качества. Затем следуют подробности о самом даре, получателе, поводе дарения и строгий приказ потомкам уважать дар. Тяжкие наказания указывались для нарушителя этого условия: непризнание сасаны обычно приравнивалось к убийству десяти тысяч коров Варанаси – немыслимое кощунство в городе неуязвимой праведности, за которое полагалось наказание – возрождение в виде навозного червя сроком на 84 тысячи лет.

Из всех стандартных компонентов указа наиболее полезны для историка те, которые относятся к дарителю и его родословной. Как было сказано выше, целые династии и их история реконструировались по одной такой чудом сохранившейся дощечке. Тем не менее необычный язык указов содержит подвох. Надписи, сделанные в камне или в меди, могут обманывать.

Судя по строгому указу на двух дощечках 571 года в Валлабхи, ставшему столицей Саураштры вместо Джунагадха, тогдашний царь был сыном магараджи поистине примечательного. Магараджа Гухасена «расколол храмы возбужденных слонов своих врагов», ногти его левой ноги извергали ослепительные лучи, подобные самоцветам головных уборов распростертых перед ним врагов, в красоте он превзошел бога любви, в блеске – луну, в стойкости – повелителя гор, в глубине ума – океан, в мудрости – защитника богов, а в достатке – повелителя богатств. Беспечно одаривая союзников, «он был олицетворением счастья всех окружающих земель»^{113}.

Правители Валлабхи действительно обладали некоторыми выдающимися чертами, а их столица, неправильно называемая «Балхара», в числе первых замечена мусульманскими хронистами. Но правителем всей Индии, которого те же хронисты называли «Балхара», был не царь Майтрака из Валлабхи, а «Валлабха-раджа», титул, который использовала более поздняя и значительная династия Раштракута. Более того, в 571 году Майтраки еще не укрепились в Валлабхе; они, потомки одного из полководцев Гупты, едва избавились от вассальной зависимости. И, как многие династии, получившие самоуправление, только что начали заниматься загадочным «расколом храмов возбужденных слонов» и не оказывали существенного влияния на политику Индии в целом.