Текст книги "История Индии"

Автор книги: Джон Кей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 43 страниц)

В это время репрессировали Конгресс, а его лидеры после озвучивания лозунга «Оставьте Индию» попали за решетку. Многие их сторонники в индусском бхадралоке Бенгалии временно переключились на поддержку индусской экстремистской партии Махасабха. Махасабха, по своему обыкновению, обвинила в голоде Мусульманскую лигу, якобы та устроила беспорядки, чтобы прибрать к рукам распределение материальных благ. Лига, со своей стороны, обвиняла индусских закупщиков зерна в том, что они затарили хлебом склады. Помимо голода были и другие беспорядки в сфере сельского хозяйства и промышленности (например, упадок в производстве джута). Разгоралась межобщинная ненависть.

Но индо-мусульманская «общинная» война не была неизбежностью. Согласно историкам левого толка, если бы руководство Конгресса не спешило любой ценой получить власть, удалось бы избежать и резни, и раздела. В ноябре 1945 года британцы судили в Дели троих боевиков ИНА, организации Субхаша Чандры Боса. (Сам Бос погиб в авиакатастрофе за несколько недель до этого.) Один из обвиняемых был сикхом, второй мусульманином, а третий индусом. Из-за этого их не смогли обвинить в дискриминации какой-либо общины. Такой же беспристрастностью отличались действия националистов. В поддержку арестованных выступили калькуттские студенты, затем в Бомбее моряки подняли бунт на кораблях Королевского Индийского флота, потом в Карачи зеленый флаг ислама взвился рядом с красными знаменами коммунистов и социалистов и триколором Конгресса. Это была отличная иллюстрация общинной гармонии, к которой стремились трудовые союзы и другие группы энтузиастов.

Начались столкновения с полицией и войсками. Особенно опасен был бунт на кораблях, британцы даже хотели их бомбить. Конгресс отправил к мятежникам делегацию, которую возглавлял Валлабхаи Патель. Хотя Конгресс и выступал в защиту осужденных, но его лидеры явно растерялись. Ведь близились переговоры и принятие соглашения, военный мятеж больше не требовался. Он подрывал авторитет переговорщиков и дестабилизировал обстановку в государстве, которое Конгресс мечтал унаследовать.

Затем последовало то, что многие историки называют ростом национализма. В апреле 1946 года в Бенгалии после периода прямого правления губернатора опять выбрали министров из Лиги. Их возглавлял Хусейн Шахид Сухраварди, который, как министр гражданского снабжения, в 1943 году был назначен ответственным за борьбу с голодом и организацию восстановительных мер. В августе Сухраварди откликнулся на призыв к прямым действиям, который распространял Джинна, и объявил народный праздник. Он полагал, что полиция в этот день тоже возьмет выходной. Мусульмане, которые были охочи до речей и шествий, восприняли это как приглашение грабить и жечь те лавки индусов, что оставались открытыми. Поджоги продолжились убийствами, жертвы сопротивлялись. За три дня беспорядков погибли около четырех тысяч мусульман, сикхов и индусов. Эти события получили название Калькуттской резни. В октябре побоище распространилось по Восточной Бенгалии, по Уттар-Прадешу и Бихару, убитых становилось все больше. Неру в ужасе заламывал руки. «Безумие охватило людей», – писал он. На сцене появился Ганди, героически обходя опустевшие общины и призывая к миру, «вытирая каждую слезинку с глаз каждого». Последовало затишье, но в марте 1947 года первые признаки нового «безумия» проявились в Калькутте и, более отчетливо, в Пенджабе.

Хотя для Неру разделение Индии было трагедией, Джинна видел в нем необходимость. По его мнению, трагедия заключалась в разделе Бенгалии и Пенджаба. Намереваясь объединить эти провинции, он настаивал на необходимости коридора через Уттар-Прадеш и Бихар. Этого не позволили, тогда он решил Пенджаб и Бенгалию целиком включить в состав Пакистана, поскольку Пакистан, разделенный Уттар-Прадешем и Бихаром, без индусских областей в восточном Пенджабе и западной Бенгалии (куда относилась и Калькутта), будет «просто тенью, шелухой». Наконец его поставили перед выбором: «изувеченный, расчлененный, побитый молью» Пакистан, либо вообще никакого Пакистана. Джинна все еще не мог принять решения. На итоговой встрече, не в силах сказать «да», он лишь кивнул головой. Это было расценено как знак согласия, но возможно, он просто впал в ступор.

В Бенгалии деятельность по отсечению мусульманских областей от немусульманских велась довольно бойко. Пример такой деятельности уже показал Керзон. Ганди после Калькуттской резни 1946 года взял Бенгалию под собственное покровительство. Там предполагался массовый исход беженцев в обоих направлениях и грандиозные экономические потрясения. Без Калькутты и других промышленно развитых областей Восточная Бенгалия выглядела, как выразился один из британских чиновников, сельской глухоманью. Без полей Восточной Бенгалии замерли фабрики Калькутты. Но разделение обошлось почти без кровопролития – население пресытилось недавними убийствами.

В Пенджабе все сложилось иначе. Здесь, благодаря британским вербовщикам, население поддерживало прочные связи с армией, в семьях царили военные традиции. Пенджабские мусульмане, в отличие от большинства выходцев из низших каст Восточной Бенгалии, были потомками раджпутских племен, принявших ислам давно (бхатти, гхаккар и др.), а также тюрков, монголов и афганцев, часто заходивших в этот регион. Пенджабские индусы (в основном джаты и догры) считались не менее «крепкими», как воинственные крестьяне и как неукротимая пехота. А сикхи – третье слагаемое пенджабского уравнения – обеспечивали солдатами две трети индийской армии и считались самым воинственным из религиозных сообществ субконтинента. Хотя сикхи мало где составляли большинство населения, они почти по всей провинции расселились равномерно, так что она считалась их отечеством и сердцем страны сикхов.

Первые трудности с Пенджабом проявились в начале 1947 года. Хотя Мусульманская лига получила на выборах 1946 года сенсационную поддержку, властвовать единолично ей не позволила коалиция министров из остатков Юнионистской партии, сикхов и Конгресса. Лига призвала к гражданскому неповиновению и в марте 1947 года добилась отставки министров. Сикхи, больше всех потерявшие от присоединения Пенджаба к Пакистану, выдвинули требование о создании «Сикхистана». Во многих городах начались беспорядки. К августу число убитых достигло пяти тысяч человек. Но с этого времени сикхи, согласившись на особый статус в пределах индусского куска Пенджаба, признали неотвратимость разделения. Шквал насилия не затихал, но официальные противники – британцы и индийцы – как будто успокоились.

Новая граница, которую в большой спешке провела специальная комиссия Конгресса и Лиги под руководством английского судьи (сэр Сирил Рэдклифф), начала действовать только после Дня независимости. Сикхи требовали, чтобы демаркационная линия, отделившая немусульманский Восточный Пенджаб от мусульманского Западного Пенджаба, учитывала храмы и места, священные для них, связанные с подвигами и легендами. К примеру, Лахор, первоначальная столица Раджит Сингха, нельзя относить к Пакистану только на основании того, что большинство живущих в нем – мусульмане. Демаркационная комиссия не приняла к сведению эти пожелания. Все определила демография – Лахор отошел к Пакистану.

В начале августа восточные сикхи, недовольные решением, начали изгонять несикхов и отнимать их земли. Эти действия, как ответ на прошлые выступления мусульман на западе, вызвали точно такие же выступления. Объявление об установлении границы 17 августа обернулось вспышками вражды и кровной мести. Поток беженцев пре-656 вратился в наводнение – из-за вражды, грабежей и убийств жить на прежних местах стало невозможно. Волна насилия росла. Через границу, пыхтя, проносились поезда-призраки, груженные одними трупами. В «краю пяти рек» речная вода окрасилась кровью, дороги покрылись изувеченными беженцами. 20 000 солдат, присланных для наведения порядка, не смогли справиться и только усугубляли всеобщее безумие. «Недавно прибыл конвой, – сообщал британский губернатор Западного Пенджаба. – Больше тысячи человек из тех, кто смог добраться до пограничного поста, просто легли на землю и умерли. Они не смогли идти дальше. Дорога на целые мили завалена телами»^{396}.

С востока на запад и с запада на восток, спасая жизни, перебрались около 10 000 000 человек. Это величайший исход за известный нам период истории. Убийства докатились даже до Дели, где немусульмане, всего несколько дней назад приветствовавшие независимость, Неру и Маунтбеттена, пошли на своих соседей-мусульман с дубиной и ножом. Чем больше было убийств, тем сильнее накалялись страсти. С августа по октябрь при разделении Пенджаба и сопутствовавших тому событиях было убито от 200 000 до 1 000 000 человек. Но как и в случае голода, убийств в Бенгалии и Бихаре и тому подобного «роста национализма», имена убитых неведомы и число их не сосчитано. В новом государстве, разоренном и растерянном, едва теплилась жизнь. А тем временем Маунтбеттен, решив «держаться от этого дела подальше»^{397}, как он сам говорил, умыл в Пенджабе руки и направился в горы. Творители истории занялись другими вопросами.

Глава 20

СМЕНИТЬ КОЛЕЮ

1948–

Спор за Кашмир

Для индийского субконтинента, как и для остального колониального мира XX век ознаменовался достижением независимости. Этой победы индийцы добились благодаря национальному самоосознанию, международному признанию и представительному правлению. Но для того, чтобы и дальше радоваться этим достижениям, требовалось их закрепить и научиться ими пользоваться. Вторую половину XX века Индия провела во внутренних раздорах и пограничных стычках. Оглядываясь на годы жертв и борьбы, еще больше восхищаешься дружными усилиями и высокими достижениями. Все не пропало втуне, только сказать, куда же движется страна, трудно. Цель теряется среди ежегодных отчетов с изложением фактов и цифр.

Где-то в середине столетия, когда явилась истинная не_г зависимость, история наконец вошла в круговорот будничных событий. Паровоз времени сбавил ход, далекие горизонты прошлого подернулись дымкой, а впереди проступили более четкие очертания грядущего. Тут историк, заботливо собрав знания, вынужден покинуть комфортабельный экспресс с кондиционером и тонированными стеклами на окнах, сменить колею и пересесть на шумный состав, где в окнах нет стекол, а двери в вагонах не закрываются. Здесь нет отдельных купе, вагон завален мешками и корзинами, а спокойно полюбоваться видом из окна удается редко. Принципы общежития не слишком сочетаются с личными удобствам.

Столкнувшись с суровой реальностью, историк вскоре делает неутешительное открытие. Ему навязывается роль участника-наблюдателя, одного из тех хронистов-очевидцев, чьи свидетельства он так часто разыскивал. Теперь уже не удивляют их ошибки. Оказывается, нелегко осознать смысл того, что происходит на твоих глазах. Объемность и яркость рисунка проявляются на расстоянии. Вблизи вместо связного рассказа выходит лишь описание личных впечатлений, вместо картины – грубый набросок.

Недостаток перспективы – одна из проблем. Дальнейшая компиляция получается, только если разделить век на две половинки. 1947 год оказался настолько важным, разделив Индию психологически и политически, что слово «Разделение» стали писать с заглавной буквы, как и «Независимость». В самом деле, судя по таким фразам, как «Индия после Разделения», оно стало даже более значимым, чем «Независимость». Катастрофическое событие, подобно еврейскому холокосту, никогда не повторится, но помниться будет всегда.

Но в Индии нет точек, как заявляет персонаж сборника современных индийских притч, изданного в 1991 году журналистом Марком Талли^{398}. В стране, которая больше известна долгими пассажами и запятыми, расколы и раздел в 1947 году не закончились. Они продолжали довлеть над правительствами обеих стран. Первое разделение обусловило отношения Индии и Пакистана и экономику обеих стран. Боясь нового дробления, страны поспешили закрепить отношения, которые господствовали во время разделения. В 1971 году Пакистан претерпел дальнейший раскол. Обе страны пол века шли от одной угрозы раскола к другой. Кошмар начался уже в октябре 1947 года, когда обе страны взялись за оружие из-за княжества Джамму и Кашмир. Отделись это княжество, это было бы равносильно второму Разделению.

За неделю до Дня независимости большинство княжеств объединились в крупные субъекты, наподобие Раджастхана, и вошли в состав новой Республики Индия. Князья пошли на это охотно, сохранив за собой титулы и привилегии. Технически они не могли выбирать между Пакистаном и Индией. Тем, что находились к западу от разделительной линии, пришлось примкнуть к Пакистану. Но большинство присоединилось к Индии и составило значительную ее часть.

Только с тремя из государств возникли серьезные проблемы. Джунагадх, расположенный в Гуджарате, на полуострове Саураштра, был слишком мал, чтобы вызвать серьезный кризис. Маленький, преимущественно индусский Джунагадх гордился скалой Ашоки в Гирнаре, а также санскритолюбивым Рудрадаманом и лотосостопыми Майтраками. Он всегда считал себя частью Индии. А вот правитель Джунагадха был мусульманином, но не того сорта, чтобы опасаться Конгресса и Валлабхаи Пателя – главного «переговорщика». На тот момент 11 % государственного дохода уходило на содержание княжеской псарни, где около 800 собак содержались в такой роскоши, какой не видело большинство подданных Джунагадха. Говорят, на вязку любимой золотой ищейки князя пригласили 50 000 гостей, в том числе самого вице-короля. Конечно, Пакистану он решил присягнуть не из-за собак, а по религиозным соображениям. Силовое решение со стороны Дели заставило князя бежать в Пакистан, прихватив четырех своих собак и столько же жен. Пакистан, конечно, протестовал против решения индийских властей. Затевать из-за Джунагадха войну не хотелось, но еще долго Пакистан считал его своей территорией, и на пакистанских картах рисовали посреди индийского Гуджарата зеленое пятно.

Подобная ситуация, только гораздо серьезнее, произошла и в Хайдарабаде. Низам и его двор считались оплотом мусульманской культуры среди султанатов Декана, несмотря на то что большинство населения было индусским. Неру и Патель и мысли допустить не могли о том, что Хайдарабад не станет индийским. Но визири низама советовали не торопиться с выбором Индии, Пакистана или собственной независимости. Перед лицом международной общественности правительство Дели дало Хайдарабаду год на то, чтобы принять окончательное решение. Но год этот оказался отсрочкой перед казнью. В сентябре 1948 года решение так и не было принято, и индийские войска бесцеремонно нарушили границы государства. Пакистан снова выразил протест, но после «полицейской акции» согласие Хайдарабада становилось пустой формальностью. Низам, как положено, поставил свою подпись.

К моменту решения участи Джамму и Кашмира прецедент силового решения со стороны Индии уже имелся. Правда, там ситуация была обратной. Махараджа индусской народности догра правил государством с неиндусским большинством населения. В области Ладакх жили в основном буддисты. В Джамму было немало индусов. Но большую часть горной местности, отданной под власть махараджей из стратегических соображений британцами, населяли мусульмане, как и многие долины Кашмира. Пакистан на основании этого решил, что будущее Джамму и Кашмира принадлежит ему, отдав этой области букву «К» в акрониме «Пакистан». Но поскольку «Дж» для Джамму в названии не нашлось и поскольку область Джамму и Кашмир лежит между Индией и Пакистаном, в Индии возникло решение разделить область.

Имелись, однако, некоторые трудности. В Кашмире этот вопрос получил особый резонанс из-за того, что Неру происходил из семьи пандитов (учителей) Кашмирской долины и из-за Конгресса, почитавшего делом чести добиться присоединения Кашмира к Индии. Вдобавок Конгресс связался со светской партией, известной как Национальная конференция Джамму и Кашмира. Этот политический фронт, которым руководил шейх Мухаммед Абдулла, еще с 30-х годов требовал проведения народного голосования. Шейх Абдулла был, как и Неру, одиозной фигурой. Его называли Кашмирским Львом. Его левые взгляды сочетались со светским характером управления. Кашмирское простонародье относилось к исламу достаточно легко. Абдулла, как никто, умел выразить общественное мнение кашмирцев, снискать поддержку народа, насколько это возможно. Он претендовал на то, чтобы решать судьбу края более, чем махараджа.

Независимость застигла шейха Абдуллу в государственной тюрьме. Его Национальная конференция подавлялась конкурирующей партией, тесно связанной с Мусульманской лигой. И махараджа Хари Сингх, столкнувшись с национальным и религиозным расколом, оказался перед дилеммой. Все партии, ссылаясь на пример Швейцарии, выступали за нейтральный и независимый Кашмир. Но с точки зрения закона, такое предложение было сомнительным и, уж конечно, не удовлетворяло интересам ни Индии, ни Пакистана. Не годилось оно и в качестве идеи, объединяющей народ, расколотый на группировки.

Два месяца государство и его правитель мучились «Гималайским вопросом». Наконец 22 октября 1947 года мусульманские боевики на грузовиках заняли единственную дорогу, ведущую в Кашмирскую долину, толкнув тем самым махараджу в распростертые объятия Индии. Боясь, что его вот-вот свергнут, махараджа освободил шейха Абдуллу и отправил в Дели договариваться с Неру. Четыре дня спустя решение махараджи при поддержке шейха о присоединении страны к Индии принесло свои плоды. Индийская авиация начала высадку десанта в Шринагаре – столице края, – чтобы противостоять захвату. Началась Первая индо-пакистанская война.

Все больше добровольцев из северного Пакистана пересекали границу Кашмира. Ни одна из сторон официально войны не объявляла, и регулярная армия Пакистана задействована не была. Но нерегулярных соединений из пакистанского Пенджаба и Северо-Западного Пограничья хватало для военных действий. Границы владений махараджи были настолько нечеткими, что у каждой из сторон нашелся повод для претензий. Когда в 1948 году вопросом прекращения огня занялась ООН, Пакистан оставил за собой горную дугу вокруг Кашмирской долины (которая с тех пор называется Северными районами) и западную оконечность самой долины (известную как Азад Кашмир – Свободный Кашмир). К Индии отошло остальное. После этого Индия начала постройку дороги в долину, куда теперь можно попасть только через пакистанскую территорию, и второй дороги – к Ладакху.

Линией прекращения огня стала – и до сих пор остается – черта, через которую огонь велся к моменту его прекращения. Она не обусловлена ни географией, ни стратегической логикой, не говоря уже об экономических или социальных факторах. Хотя она фактически разделила штат Джамму и Кашмир, Индия и Пакистан никогда не признавали ее как границу. Силы ООН в Кашмире проводят самую длительную за свою историю миссию. Они не имеют полномочий миротворцев, только наблюдают и фиксируют нарушения.

С точки зрения закона проблема осталась нерешенной. Индия упирает на решение махараджи о присоединении к Индии и общественное мнение, предположительно олицетворяемое шейхом Абдуллой. Если брать за отправную точку решение махараджи, то как относиться к тому, что Индия проигнорировала решение князей Джунагадха и Хайдарабада? Что же касается шейха, то его мандат как представителя народа весьма сомнителен, как сомнительно и его стремление соединиться с Индией. Четверть века его поддерживало большинство кашмирцев. Большую часть этого времени он провел в индийском заточении, как сепаратист, а не в индийском правительстве как сторонник интеграции.

Позиция Пакистана в спорном вопросе более уверенная, но не бесспорная. Она основана на том, что большинство населения составляют мусульмане и на отказе Неру проводить всенародное голосование. Последнее противоречит резолюции ООН и обещанию самого Неру который, придя к власти, обещал учитывать мнение людей. Дели возражает, что согласие шейха и последующая победа на выборах могут считаться достаточным показателем народных чаяний. Можно также предположить, что в 1948 году плебисцит в масштабах всего Джамму и Кашмира подорвал бы возможности ООН и добрую волю всех заинтересованных партий. С другой стороны, в 1948 году плебисцит мог решить дело в пользу Индии, тогда как позже – уже наверняка против нее.

Ни один из этих избитых официальных аргументов не требовал переговоров и соглашений, которые могли бы решить проблему Кашмира. Да и возможности попросту не возникало. Кашмир, подобно электрическому предохранителю, тоненькой скрытой проволочкой соединял два полюса высокого напряжения. На протяжении 60-70-х годов китайцы и американцы держали сторону Пакистана, а русские и опять же американцы – сторону Индии. Затем, в конце 80-х, исламские ревайвалисты, ободренные успехами в Афганистане, нашли повод устроить в Кашмире очередной джихад. На это должным образом отреагировали индийские силы госбезопасности и возродившиеся индусские националисты.

«Кто не слыхал про Кашемирский дол?» – вопрошал поэт Томас Мур в своей «восточной поэме» «Лалла Рук», изданной в 1826 году. В 90-х годах XX века о нем тоже всякий слышал, только уже не о «святынях, гротах и ключах прозрачных». «Счастливая долина», как писали о ней туристические буклеты, «благоуханный рай» Джихангира, охотничьи угодья белых сахибов, где весна золотит окаймленные ивами каналы, а осень красит багрянцем высокие чинары, превратилась в страшную, серую зону боевых действий, где смешались политика, милитаризм и религиозный экстремизм. Индийские силы госбезопасности, приглашенные полвека назад, воплощают жестокость и грубую силу. Мирные жители Кашмира перевидали все типы мусульманских фанатиков. От нападений террористов и зачисток сил безопасности каждый год гибнет больше людей, чем за всю Первую индо-пакистанскую войну, а туризм, которым некогда жил Кашмир, теперь напоминает голодную утку в затхлой воде.

Время Неру

По несчастливому стечению обстоятельств, из тех, кто был тесно связан с борьбой за независимость и разделение, большинство умерли вскоре после того, как эти цели были достигнуты. Каид-и Азам Джинна, единственный из пакистанских лидеров, получивший всенародную поддержку, скончался от рака через год после провозглашения независимости. Его последователь и ближайший соратник по Мусульманской лиге Лиакат Али Хан был убит в 1951 году. Валлабхаи Патель – ключевая фигура в Конгрессе, а затем премьер-министр Индии – умер в 1950-м. Но самая тяжелая потеря случилась 30 января 1948 года, когда застрелили Махатму Ганди. Его убийца, Натхурам ГЬдзе, был брахманом из Пуны, связанным с воинствующей группировкой «Раштрия Сваямсевак Сангх» (РСС, Союз добровольных служителей нации), экстремистским ответвлением партии Махасабха. В глазах подобных организаций Ганди заслужил смерть тем, что, несмотря на войну в Кашмире, настоял на выплате Пакистану компенсации за разделение страны.

Оставался Джавахарлал Неру. Ганди избрал его своим политическим наследником, и теперь он превратился в бесспорного лидера Индии. Партия Конгресса получила большинство голосов на всеобщих выборах 1953 года и закрепила свой успех в 1957 и 1962 годах. Неру, как премьер-министр и председатель Конгресса, возглавлял крупнейшую демократическую державу мира, а потому пользовался доверием наибольшего числа людей. С юных лет убежденный интернационалист, он в своей речи, посвященной Дню независимости, провозгласил служение «более великой цели – всему человечеству». Теперь, на основе глобальных стремлений, он стал героем антиколониальной борьбы и для других народов, в том числе для вьетнамцев и индонезийцев. Индийский опыт начали перенимать по всему миру. Социализм и демократия казались всемирной панацеей, а секуляризм – третья из опор Конгресса – толковался очень широко, от равноправия между индусами и мусульманами до сосуществования капитализма и коммунизма. В 1955 году в качестве гостей Сукарно, президента Республики Индонезии, Джавахарлал Неру и его дочь Индира посетили в Бандунге Конференцию стран Азии и Африки, на которой родилось Движение неприсоединения. За год до этого события Неру подписал договор с Китаем, где фигурировали панча сила – пять принципов невмешательства и мирного сосуществования. Эти принципы стали фундаментом Движения неприсоединения, а также государственной идеологии Неру и Сукарно. Индо-китайская дружба (хинди-чини бхаи-бхаи) приветствовалась индусами как залог мира в Азии.

Невмешательство означает взаимное признание территориальной целостности. Однако применять его стали выборочно. Вторжение Китая в Тибет в 1950 году не встретило осуждения со стороны индийского правительства, поскольку его сочли внутренним делом Китая. Конвенция, по которой Индия гарантировала Тибету автономию, была совершенно позабыта^{399}. В той же «учтивой» манере собственную аннексию португальского Гоа в 1961 году Неру преподнес как законный возврат территории. Через 15 лет подобный захват португальского анклава Восточный Тймор силами Индонезии международная общественность осудила. Действия Неру вызвали меньше критики, поскольку активного сопротивления не возникло, и демократическая Индия воспользовалась нерешительностью Запада.

Но законность этих действий под большим вопросом. Если Гоа – внутреннее дело Индии, то что можно сказать о Восточном Пакистане (он же Восточная Бенгалия), который тоже окружает индийская территория? Он также внутреннее дело Индии или часть Пакистана? Неудивительно, что генерал Айюб Хан, который в 1958 году завершил первое несчастливое десятилетие гражданского правления в Пакистане эффектным военным законом, получил надежные гарантии помощи. Пакистан был приглашен в такие финансируемые Соединенными Штатами организации, как Организация центрального договора (СЕНТО) и Организация стран Юго-Восточной Азии (СЕАТО), что обеспечивало ему легкий доступ к американским танкам и истребителям, согласно глобальной программе США по «сдерживанию» коммунизма.

В 1959 году далай-лама бежал в Индию, и сотня тысяч тибетцев наконец осознала всю фиктивность автономии Тибета. Кдосаде Пекина, Неру предоставлял тибетцам убежище. После этого факт, что самую протяженную сухопутную границу Индия имеет с Китайской Народной Республикой, приобрел особую важность. Тишина гималайских перевалов огласилась звуками громкоговорителей, там появились отряды Народно-освободительной армии Китая (НОАК). Как мог бы предсказать любой ученик политической мандалы, соседство не привело к гармоничным отношениям.

Через два года интенсивных передвижений войск между Тибетом и Синьцзянем выяснилось, что китайцы построили дорогу через Аксайчин – высокогорную соляную пустыню Ладакха, а значит, через территорию Индийского Кашмира. Последовали политические протесты и перестрелки на границе. В ответ на протесты Китай оспорил законность индокитайской границы в этом районе, а также к востоку от Непала. Там в сентябре 1962 года Неру попытался переломить ситуацию, заняв границу по линии, намеченной британцами. Это была неудачная мысль. Мао не признавал разграничения земель, осуществленного империалистами. Отряды НОАК с легкостью вытеснили индийские силы, затем устремились в стратегический коридор, который связывал Западную Бенгалию и Ассам.

«Вторжение» обернулось, скорее, демонстрацией силы или аргументом в споре за Аксай чин. Во всяком случае с девизом «хинди-чини бхаи-бхаи» пришлось распрощаться. На дерзкие попытки Индии решить вопрос военным путем пришел ответ со стороны Соединенных Штатов, которые рассматривали Китай под управлением Мао как союзника СССР, а следовательно, врага США. Неру как поборник неприсоединения до этих событий остерегался «дьявола из Вашингтона». Теперь индийский премьер сам представил президенту Кеннеди постыдный договор, который включал поставку радарных установок, истребителей (сверхзвуковые, всепогодные, две эскадрильи) и бомбардировщиков (В-47, две эскадрильи). Хотя девиз «хинди-янки бхаи-бхаи» не звучал никогда, идея неприсоединения разлетелась в клочья. Очевидно, Неру потрясло, что Мао грубо отверг его утопический интернационализм, и он так и не оправился от этого потрясения. В начале 1964 года он слег от болезни печени и в мае того же года умер.

В 1963 году генерал Айюб Хан, обрадованный успехами Китая, направил Зульфикара Али Бхутто заключить союз с Китаем для борьбы с Индией. Заняв позицию силы, он постарался решить кашмирский вопрос дипломатическими средствами. Похищение мусульманских святынь вновь всколыхнуло «Счастливую долину». В ответ на это Неру в одной из последних своих речей призвал освободить из очередного заключения шейха Абдуллу Это ничего не дало – Бхутто уже не интересовали требования долгожданного плебисцита. Тогда Кашмирского Льва вернули в клетку, а большинство кашмирцев так и не получили возможности высказать мнение об индийском правительстве.

Лал Бахадур Шастри, миролюбивый, неопытный и скромный политик, показался Айюб Хану отличной возможностью проявить инициативу. В начале 1965 года пакистанские танки пересекли солончаки Качского Ранна, чтобы вытеснить индийские силы из спорного района у границы Синда и Гуджарата. Вскоре огонь был прекращен, но Айюб Хан посчитал Качскую операцию выигранной. Он настолько полагался на пакистанскую армию, что собирался присоединить Кашмир, едва закончится сезон дождей.

В 1965 году война между Индией и Пакистаном продолжалась почти месяц. Пакистан пожал некоторые плоды в пустынях Раджастхана, зато свой главный козырь – дорогу Джамму – Шринагар – утратил, и индийские танки появились в виду Лахора. Обе стороны объявили о победе, но Индии было что праздновать. На мирных переговорах, проходивших при посредстве СССР в Ташкенте, статус кво был восстановлен, применение силы запрещено и объявлен курс на невмешательство и нормализацию отношений. Но саму «Кашмирскую проблему» толком не рассматривали, не говоря уже о поисках решения. В Исламабаде, новой столице Пакистана, призывали к более тесному сотрудничеству с Пекином. Китайское вооружение отчасти заменило американские танки, потерянные во время войны 1965 года. Был заключен договор о строительстве дороги Китай – Пакистан. Это Каракорумское шоссе, которое, хоть и не годилось в качестве торговой артерии, имело стратегическое и символическое значение. Его постройка ясно показала, что на северо-западе субконтинента пришло время трансгималайских контактов.